Традиции согласия

       – Ну что ж, бесчинники, – сказал учитель веселым голосом. Взметнулся рукав. Беспощадный палец указал на гору, а потом на башню. – Камни сами себя не перетаскают.        Лань Сичень, застывший на коленях и в поклоне с протянутыми руками, подождал. У наказания должно быть мера. Количество ударов, срок покаянного стояния у наказавшего перед дверьми, число тетрадей, которые нужно исписать правилами… Удары, допустим, озвучили. Каждый получил по пятьдесят, и палкой. Палка была ничуть не мягче, чем дисциплинарная линейка Гусу Лань. Хотя боль мягче.        Должно быть, потому, что не дядя назначал нам наказание, а будто бы совсем не рассерженный нашей выходкой учитель. И он не был разочарован, а сказал, напротив: ну ясно, чего и следовало ожидать. Эх, молодежь, голова не на месте!        Разочаровать дядю – это больно. Удары уязвляют тело, а его покачивание головой и горькие слова проникают внутрь, и стоишь и мучаешься и от одного, и от другого, и обе боли встречаются, и ты поглощен ими весь и надолго: одна оставит, другая останется. Особенно если дядя не смотрит и не разговаривает, как прежде, и неизвестно, навсегда ли эта перемена.        Потом, конечно, приглашает на чай и говорит: Сичень, твоя будущая ответственность за нас всех распространяется уже и на настоящие времена. Веди себя согласно.        И про пример всем товарищам, и про заветы Лань Аня…        Тут же первым делом выдали палок, и все, конечно, собрались поглядеть, но их взгляды, даже учеников Гусу Лань, не ранили добавочно. А потом те же, кто их бил, помог и подняться: и своему главе, и провинившемуся приглашенному ученику, и не отошли, а остались, и зрители окружили тоже, и все наперебой стали спрашивать: как так, цзоуюя? Вдвоем? А как? А что умеет меч Шоюэ, мы не различили на упражнениях, а как глава нанес решающий удар, а как злобен был зверь, а как, а что?..        Так же, окружив, проводили до покоев. Потом пришел доктор и, опять же, без особенного осуждения, а со спокойствием, будто подобное происходит каждый день, сказал, как лечиться. Вот перцовая мазь. Будет жечь, но зарастет намного быстрее.        Или мне кажется, думал тогда Лань Сичень, потому что вся Нечистая юдоль и весь мир окрашен в приятные цвета, и у меня нет ни к кому вражды, и мне кажется, что и ни у кого нет ко мне.        Кроме луноликого второго молодого господина Нэ, который подбежал в первую же минуту, как они явились, втащив в ворота голову цзоуюя, и сначала вцепился в брата, а потом вывернулся из его рук и стал колотить его ладошками и рукавами, и возвестил: все пришли, а ты не пришел! Не буду ждать тебя больше! Дурак! И братец Гусу Лань дурак! Был не дурак, а стал дурак, тоже пропал!        Лань Сичень досталось рукавом тоже, и на этом Нэ Хуайсан убежал от них и больше в этот день не показывался. Нэ Минцзюэ сказал: а я тебя предупреждал, что нам достанется от Хуайсана. Думал, я шучу? Каждый раз так. Что теперь, не ходить на ночные охоты?        А сам долго глядел туда, куда убежал второй молодой господин Нэ, и повторял «что теперь, вообще никуда не выходить, за ворота не ступать?» все более виноватым голосом.        Оставили товарищей и сами себе устроили вторую охоту за сутки, да на такое опасное существо. Вдвоем. Потратив уже много сил. Не рассчитали. А если рассчитали, то что это был такой за расчет? А потом все явились, и они нет, и где искать? Что за поведение, будто одни на свете живете, а головы – для того, чтоб носить заколки, и ни для чего другого. Пятьдесят палок! Обоим.        Стыдно, но не до внутренней боли, думал Лань Сичень, когда его швыряло вперед от нового удара. Их раздели до нижних рубах (и осмотрели сначала раны) и поставили на колени на каменную плиту, и Нэ Минцзюэ сказал с гордостью: поколения Нэ пороли тут. И меня тоже не единожды. И улыбнулся. Ужасно, подумал Лань Сичень, нельзя проявлять веселость, когда получаешь заслуженное наказание, это неуважение к правилам, которые ты нарушил, и к учителю и товарищам, которые должны видеть твое раскаяние.        Улыбнулся в ответ.        Совсем не страшно, немного стыдно.        Напишут ведь дяде…        Лань Сичень мотнул головой. Скрутил волосы и переложил вперед, открывая спину. Стал на колени. Подумал: это потом. Я буду волноваться об этом ближе к концу обучения. В числе прочих вещей.        Нэ Минцзюэ принимал наказание с прямою спиной, вздрагивал, конечно, но что поделать с уязвленным телом. Раны от схватки с цзоуюем немного затянулись, и своих Лань Сичень почти не чувствовал. Они очень мирно добрались от охотничьего домика по лесу до Нечистой юдоли.        Останавливались по дороге поцеловаться.        А после порки, в окружении жадного внимания товарищей, разошлись по разным покоям и встретились только утром на площадке для упражнений, чтобы получить оставшуюся порцию наказания.        Лань Сичень дождался, пока учитель окончит, отпустит их мановением рукава и отойдет к ученикам, которым предстояло упражняться, и глянул на башню на горе. А потом на чистое небо. Что за жаркий будет день.        А потом посмотрел на Нэ Минцзюэ и подумал: ну и что.        Нэ Минцзюэ встал первым и подал ему руку.        Лань Сичень поднялся. Не отпускал руки некоторое время. Ожоги зажили совсем. Весело же ему было мазать перцовую мазь на обожженные места, подумал Лань Сичень, добавлять в огонь огня. Но помогло.        Переступил сапогами. Добавил про себя: а у меня не все еще исправилось. Но это единственно потому, что у меня хватило ума кое-где не мазать жгучим.        – Пойдем? Бесчинник, – сказал Нэ Минцзюэ.        Лань Сичень его отпустил и сказал:        – Веди. Не меньший бесчинник. Больший даже. Хозяину перед гостем следует показывать пример гостю! Не поощрять гостя на глупости.        Нэ Минцзюэ нахмурился, но Лань Сичень все улыбался, и Нэ Минцзюэ махнул рукой, и они пошли за ворота. Соступили с главной дороги на тропу наверх. Шумная от утренних забот Нечистая юдоль понемногу оставалась позади, а потом, когда они свернули, переместилась вбок.        – На самом же деле, я полагаю себя более виноватым, – сказал Лань Сичень. Поправил за пазухой платок с запасом орешков в карамели и кунжуте. – У меня были сомнения, но я не озвучил их вовремя.        – Что сделано, то сделано, что же теперь.        Это симпатичный принцип для жизни, подумал Лань Сичень, но как же самопознание? Разглядывание собственного опыта через увеличительное стекло строгой морали. Как и станешь лучшим человеком, как не через размышление о своих ошибках?        Велика ли ошибка? Все живы, мы победили. Мы не подвергали опасности товарищей, а только себя.        Дяде напишут. И все видели, каков я. Совсем не таким я хотел выглядеть перед своими. Не таким, чтобы можно было вспомнить обо мне что-то дурное. Или недомысленное.        Лань Сичень вздохнул.        Нэ Минцзюэ пихнул его плечом в плечо. На месте раны от когтя у него, очевидно, болело уже умеренно, поэтому Лань Сичень легко пихнулся в ответ.        Повел плечами. Спина жаловалась. Посидеть бы сейчас в ледяном источнике… Он поглядел в загорающееся белым небо. Да, в источнике сейчас было бы хорошо.        Открыл было рот сказать еще раз, что он, не сожалея о том, как все получилось, особенно после сражения, сожалеет, однако, о своей некоторой неразумности и горячности в принятии решений, но Нэ Минцзюэ опередил его и повторил:        – Что сделано, то сделано. Даже если сам где-то сомневаешься – пусть об этом знаешь только ты.        – Упорствовать в ошибках…        – Неважно, – снова прервал его Нэ Минцзюэ. Тропинка взяла вверх, и дыхание его стало чаще: тело заращивало повреждения, и сил на движения оставляло меньше. – Тебе-то, конечно, и не пригодится, ты и так очаровательный, но другим, у кого не столько прелести, надо брать чем-то другим. Другим привлекать мысли и внутреннюю верность. Не всегда правый, но всегда уверенный очарует вернее, чем сомневающийся.        Я – очаровательный, подумал Лань Сичень. Ах.        Он, конечно, не о том.        Но я всегда буду помнить, что он это сказал.        Лань Сичень тихонько кашлянул, возвращая сам себя к разумным мыслям. В спину отдалось. Он сказал негромким, чтобы не тревожить пострадавшую спину больше, голосом:        – Не ведающий сомнений обречен совершать все более страшные ошибки. А исправить поведение способен только размышляющий.        – Размышляй, кто тебе не дает. Только сам с собою. Незачем это показывать. Для всех остальных ты прав. А станешь потом делать по-другому, потому что осознал – тоже будешь прав. Ты столб, к которому все крепится.        Лань Сичень тронул губу языком изнутри. Спросил осторожно:        – Глава Нэ меня поучает?        Нэ Минцзюэ повернул к нему голову. Лицо серьезное. Они забрались уже высоко, так что Нэ Минцзюэ наполовину был на фоне склона, а наполовину – на фоне неба.        И вдруг он улыбнулся, и на щеках появились ямочки.        – Ты такой покаянный был! Голову повесил.        – Это вежливо по отношению к учителю, – пробормотал Лань Сичень.        – Ну да. Может быть. Но послушай совета. Ты еще не окунулся как следует, а я уже повидал. Это хорошо, что ты послушен тем же правилам, что и все остальные, и получаешь, как и все остальные. Но только ты лучше как-то так это делай, чтобы было видно, что ты сделал, как сделал, и на этом все. Это то, что требуется от столба.        – Глава Нэ после всего произошедшего в ночи полагает меня своим супругом, а себя – обязанным супруга наставлять?..        Нэ Минцзюэ преградил ему путь, навис и спросил:        – А что, если и да?        Лань Сичень хихикнул и запоздало прикрылся рукавом. Нэ Минцзюэ упер руки в бока.        Я не каялся лишнего, подумал Лань Сичень, а только нужную меру. От учеников Гусу Лань требуют не упорствовать в заблуждении, если оно случится, а признать его. В этом добродетель.        Я не просто – ученик.        Пока все крепится к дяде, а не ко мне. А молодой господин Нэ и в самом деле заправляет семьей и школой уже порядочно.        Лань Сичень отступил на шаг назад, сложил руки и, охнув про себя оттого, что пострадавшая кожа на спине натянулись и передвинулись ушибленные ребра и хребет, поклонился. Сказал:        – Глава Нэ говорит с высоты своего опыта. Сичень готов выслушать и принять к сведению.        Нэ Минцзюэ взял его под локоть и распрямил. Сказал:        – А ерничать незачем.        – Вовсе не ерничаю.        – Не супругом, может, я тебя теперь считаю, после того, что было, но точно – своим. Вот и поучаю. Мне бы кто это рассказал в свое время!        Он рано остался без отца, подумал Лань Сичень. Мы с Лань Чжанем жили без отца и вовсе, но у нас есть дядя, а у Нэ Минцзюэ – только наставники. Хорошие, судя по всему, но это другое. Есть ли у него друзья? Он так славно ладит с учениками Цинхэ Нэ, но есть ли у него близкий по рождению и положению друг? Брат еще маленький, только подрастает…        Я многому научился у Цинхэ Нэ, подумал Лань Сичень, но не впитал как следует опыта и мудрости главы о тонкостях нашей позиции. Дядя говорит похоже, но не так. Или я его хуже слушаю.        – Я внимаю, – сказал Лань Сичень на выдохе.        – Я все сказал. И мы уже почти пришли. За работой особенно не поговоришь.        – Почему же? Я надеялся, что как раз беседа скрасит нам долгий труд.        – Ну-ну, – сказал Нэ Минцзюэ.        Взял его за руку и потянул вперед и вверх, к башне. Лань Сичень оглянулся, никого не увидел и тут же подумал: даже если бы кто-то был. Что сделано, то сделано, что совершает глава – то верно. Не стану стесняться.        Он сжал руку Нэ Минцзюэ крепче.        Скоро, однако, пришлось расцепиться. Нэ Минцзюэ провел его мимо башни в лесах и груд досок и камней около к горе, которую не иначе как заклятьем стесали с одной стороны так, что она представляла собою ровную стену, которые не повыщербили еще ветра. У подножия валялись глыбы, в некоторых торчали колья. Тут же – осколки. Никто здесь пока не работал.        Нэ Минцзюэ походил вокруг, попинал валуны сапогом. Взялся вдруг за пояс, расстегнул, стянул верхнее ханьфу, набросил на камень и остался в нижем, не таком богато расшитом. Сказал: помоги-ка. Показал на валун.        Они подняли его вместе, и Нэ Минцзюэ подлез под него и взвалил на спину, сказал Лань Сиченю отпустить и потащил. Лань Сичень проводил его взглядом и выбрал камень по себе. Нести пришлось не на спине, а в руках перед собою. Камень пребольно впивался в них и в грудь. Лань Сичень подумал: не очередное ли это испытание поглядеть, хлюпики Гусу Лань или нет? Я определенно докажу, что нет.        Я ведь доказал, что нет. И так, и эдак доказал. Лань Сичень ухмыльнулся украдкой.        Они взялись за дело споро, порою даже состязались, кто быстрее дотащит ношу до башни, старались выбирать камни побольше, и к часу, когда явились строители и раздался стук первых молотков, оба истекали потом и роняли бессильные руки вдоль тела, стоило свалить камень к куче.        Чему я научился в Цинхэ Нэ, подумал Лань Сичень, это преодолевать жалобы тела. Жизнь здесь как-то устроена, что оно постоянно жалуется.        А я так устроен, что как был выскочкой и зазнайкой, так и остался. Самое ценное, чему я могу научиться тут – это не обращаться с Шоюэ, хотя я проникся к нему новым уважением, а на примере главы Нэ быть главою самому. Чей опыт здесь важнее его?        Не для того ли дядя и послал меня, думал Лань Сичень, когда они собрались у бочки с водой, которые рабочие прикатили с собою, и напились из общего ковшика.        Напишут ему. Каков я. Как сорвался с цепи, стоило оказаться без надзора. Лань Чжань узнает. Тоже назовет дураком, как и маленький луноликий господин?        Лань Сичень вздохнул. Промокнул рот платком, а потом полил на него и протер лицо и шею.        – Что, уже умаялся? – спросил Нэ Минцзюэ.        – Уверен, что смогу перетаскать больше камней, чем глава Нэ, и готов немедленно это испытать! – Нэ Минцзюэ усмехнулся, а Лань Сичень продолжал, понизив немного голос: – Лань Чжань ведь узнает. Если ему не расскажет кто-то другой, расскажу я сам. И перед ним я не смогу, пожалуй, выдерживать лицо и излучать неколебимую правоту.        – Братья, – сказал Нэ Минцзюэ. Развел слегка руками. Ханьфу липло к потной коже и обрисовывало мускулы. Которые Лань Сичень уже видал. И даже трогал. – Это другое дело. Они живут там же, где мы сами, у нас под кожей. Но тоже! Надо как-то воспитывать. Взял моду – обзывать дураком.        – Того, кого боятся, не станут так называть, опасаясь сурового наказания, – сказал Лань Сичень. Нэ Минцзюэ утер висок тыльной стороной ладони, и Лань Сичень отвел его руку и принялся обтирать своим еще влажным платком. Нэ Минцзюэ зажмурился. Лань Сичень продолжал: – Хотел бы я, чтобы Лань Чжань выражал то, что у него на уме, так же смело.        – Это ты сейчас так говоришь.        Неправда, подумал Лань Сичень. Я бы хотел такой близости.        И мне вовсе не приятно, что маленький Нэ мною недоволен. Сколько еще выдастся мне поднять его на плечи или поймать в объятия? Потеплеет ли он ко мне до дня отбытия?        – Он напугался, – сказал Лань Сичень мягко.        – Что же поделать, – ответил Нэ Минцзюэ ровным голосом.        И это ноша главы тоже, подумал Лань Сичень. Решать, кто уйдет, чтобы, возможно, не вернуться. Может, и ты сам в своей черед, если того потребует долг.        И, если потребуется, делать то, что не понравится брату. Нам до сих пор удавалось жить в благословенном согласии, подумал Лань Сичень, но это пока я не принимал своих больших решений. Дядя – принимает, и за нас тоже. И мы с Лань Чжанем с ним частенько не в согласии.        Не хочу, подумал Лань Сичень. Не хочу пока. Все это далеко. И в пространстве, и во времени. А пока – камни. Он сложил и убрал платок.        А Нэ Минцзюэ развязал и стряхнул и нижнее ханьфу, и остался в штанах и рубахе. И рубаху распахнул, показав темный сосок. Лань Сичень передернул плечами и сказал себе не пялиться особенно. Нэ Минцзюэ скатал ханьфу и уложил себе на плечи, сказал: так будет легче. Давай и ты?        Лань Сичень замотал головой.        Подумал: начну раздеваться – и не удержусь.        Солнце вползло высоко, камни становились все тяжелее, словно рабочие специально старались отколоть так. Хотя они вполне дружелюбно приветствовали главу и его товарища по наказанию, и тоже рассуждали, каков зверь цзоуюй и какой доблести требует его одолеть. А притащат ли тушу? Охота поглядеть.        Лань Сиченю тянуло жаром из-под собственного ханьфу, и он выбрал среди жидких кустов один поприличнее и спрятал сверток с орешками под него.        Солнце вползло высоко и застыло. Лань Сичень спросил как бы между прочим у бугрящейся от напряжения спины впереди:        – И сколько же нам положено исполнять эту работу? Я совсем не пресытился и не тороплю окончания, но мне показалось, что учитель не упомянул срока.        Нэ Минцзюэ ждал с ответом до башни. Они свалили камни и стали отдохнуть несколько мгновений в ее тени, как и обычно. Нэ Минцзюэ все-таки сказал:        – Сколько надо, столько и положено. Сколько я сочту, что надо.        – Цинхэ Нэ настолько справедливы, что сами себе назначают наказания и доверяют друг другу это делать?        – Смеешься?        – Ни в коем случае!        Нэ Минцзюэ прищурился. Неужели я насмешник, подумал Лань Сичень. Дядя говорил мне, конечно, что я порою излишне веселюсь…        – В Цинхэ Нэ считается справедливым и достаточным то, что таким назову я, – сказал Нэ Минцзюэ. Сложил мощные руки на мощной груди и выпрямился. – Это тоже то, что придется делать главе. Тебе тоже. Определять меру вины и суровость наказания. Не лютовать слишком, даже на свой счет, потому что хочешь показать всем, что, мол, к себе особенно беспощаден. И не давать спуску никому. Себе тоже. Где-то, вроде, неправ, как мы, но и по-другому было – как? Цзоуюй бы не пощадил того, на кого бы налетел. Сделанное не по правилам и не совсем по разумному порыву, но по правильному, в конечном итоге, рассуждению – как наказать, сурово или не очень? Это тоже надо решить заранее, потом ведь будешь судить ты сам. А кто? Учитель просто по привычке. Дальше я буду самолично. Это он еще смилостивился, решив пока за меня. А то как бы я наказал тебя?        – Я бы не обиделся.        – Все равно! Эх. – Нэ Минцзюэ пригладил косы по бокам головы. Поглядел в сторону крепости. – Хуайсан дуется. Ничего, я буду дуться на него еще больше, когда он будет бросаться в опасность, не подумав! Еще и не упражняется, как специально, чтобы мне было за него страшнее. Вот у тебя, я слыхал, есть брат. Как ты его приучил к мечу? Я думал, что все хотят, нет же ничего веселее! А нет. Теперь ты скажи мне как опытный друг.        Лань Сичень напомнил себе об осанке и завел важным голосом, чтобы молодой господин Нэ не думал, что он тут единственный, которому есть, чем поделиться.        За разговорами о братьях время побежало, солнце переместилось, тень от башни легла на другую сторону. Слуги принесли поесть. Лань Сичень сказал, что в Гусу Лань наказанным рекомендуют порою и воздержаться от пищи, лишения воспитывают. Нэ Минцзюэ на это ответил, что послушание, конечно, бывает важнее силы, но это не тот случай. Мы тут не просто чтобы пострадать за свои решения, а чтобы сделать что-то полезное. Таскать камни – нужны силы.        Вместе со слугами пришел и Нэ Хуайсан, и пока что стоял в сторонке, глядел, как они едят. Лань Сичень поглядывал на него, но пока не звал. И Нэ Минцзюэ посматривал в ту сторону тоже быстрыми взглядами, и старался делать вид, что не замечает. Рассердился на грубое слово? Или не хочет спугнуть?        Лань Сичень умылся из ковша, потянулся и полез под заветный куст за свертком. Поглядел на Нэ Хуайсана прямо и развернул на ладони платок. Подошел, положил на камень. Подумал: как во времена нашего первого знакомства. Заложил руку за спину и попятился.        Нэ Хуайсан немного погодил, но приблизился. Схватил горсть орешков, напихал за щеки и принялся жевать.        Пахнуло натруженным молодым телом, Нэ Минцзюэ стал рядом. Шепнул едва слышно:        – Что теперь, всегда задабривать его сластями?        – Нет, – ответил Лань Сичень так же шепотом, – только пока он маленький. Потом у них другие интересы, как я представляю.        – И без подкупа должен понимать.        Лань Сичень вздохнул. Подумал: то ли я был невнимателен и поэтому не застал подобного наивного несмирения Лань Чжаня, то ли его и не было. А жаль.        Он выражает, как умеет. Держится за меня дольше, чем привычно, и крепче, до боли иногда. Так избывает свой испуг. А маленький Нэ чирикает и бьет крылышками. В этом тоже любовь.        Маленький Нэ Хуайсан, по внимательном рассмотрении с размазанной тушью на подбородке и на щеке, подошел к платку на камне снова, и так там и остался, подхватывая по одному орешку. Поглядывал исподлобья. Лань Сичень осторожно приблизился. Нэ Хуайсан теперь не спешил убегать.        Лань Сичень присел по другую сторону камня.        – Братец Гусу Лань не такой, как дагэ, – пробубнил Нэ Хуайсан. – А оказался такой же! Пропал тоже!        Нэ Минцзюэ за спиною звучно фыркнул.        Лань Сичень сказал:        – Искренне прошу за это прощения. И молю о понимании. Мы защищали мирных жителей. Не успели отправить весточку. В следующий раз будем стараться лучше, чтобы второй молодой господин Нэ точно знал, что с братом его все в порядке.        – Не в порядке, – сказал луноликий Нэ. Поглядел мимо Лань Сиченя. Потом обратно на орешки. Насупился.        Вот бы взять эти надутые щеки и помять, подумал Лань Сичень, как переспелые персики.        – Дурацкие заклинатели, – сказал Нэ Хуайсан.        В самом деле, подумал Лань Сичень, и ведь он прав, мы вернулись не окончательно целыми. Но ведь вернулись, и такие легкие раны считаются еще удачей.        – Видал ли второй молодой господин Нэ, какого зверя мы победили? Принесли ли уже тушу?        – Принесли, – буркнул Нэ Хуайсан.        – Большой?        – Большой.        – Ах, а у меня ведь не получится взять с собою домой даже и половины, слишком он велик. Как бы мне засвидетельствовать эту победу? – Лань Сичень потер подбородок и поглядел на горы, на облака и в конце концов на Нэ Хуайсана. – Вот бы было как-то запечатлено? Вот бы талантливый художник смог бы…        Нэ Хуайсан уже шуршал у себя за пазухой. Вытащил лист и, взявшись липкими пальцами, развернул. Рисунок смазался, свернутый, очевидно, влажным, но очертания цзоуюя можно было угадать. Вышел он, правда, размером с гору, если соизмерить его с фигуркой внизу. Фигурка держала огромный дао, волосы развевались, ханьфу тоже. Цзоуюй заметно опасался, даже присел на задние лапы, либо они оказались немного короче передних. Над спиною у зверя клубился дым.        – Удивительно похоже, – сказал Лань Сичень искренне. Обполз на корточках камень и вгляделся. Покачал головой с прицокиваньем. – Словно художник сам был свидетелем битвы! Устрашающий зверь и храбрый воин на его пути.        – Это дагэ, – сказал Нэ Хуайсан шепотом.        – Я догадался, – ответил Лань Сичень. Поглядел на Нэ Минцзюэ через плечо. Тот так и стоял, скрестив руки на груди и повернувшись к ним боком, будто не желал слышать разговора, но на самом деле косился, и повернулся как раз ухом. Лань Сичень улыбнулся и, прикрывшись ладонью, проговорил вполголоса: – Теперь второй молодой господин Нэ должен вручить свою работу главе Нэ. Он обязательно оценит. Нескромно, но приятно, когда воспевают твой героизм. Ему очень понравится. – Он встал и сказал громче: – Но я попросил бы мастера написать еще и меня вместе со зверем, и я бы с радостью взял свиток домой, и показывал всем.        Нэ Хуайсан подумал и сказал:        – Ладно.        Такой серьезный. Как брат. Лань Сичень подпихнул его под спину в сторону Нэ Минцзюэ.        А сам отошел, чтобы не мешать. Со стороны смотрел, как Нэ Минцзюэ подхватывает брата на руки, чтобы он предъявил ему рисунок ближе.        Нэ Хуайсан ходил еще с ними до скалы, а от нее до башни, не путаясь, к счастью, под ногами. Но потом ему наскучило, и он в один момент пропал, не успел Лань Сичень и оглянуться. Видел его серебристое ханьфу и косички то тут, то там.        Нэ Хуайсана сменили ученики, у которых, очевидно, закончились упражнения, а за самостоятельными упражнениями сидеть скучно.        Собрались и глядели.        А Нэ Минцзюэ так и не стал одеваться в их обществе. Рубаха болталась, показывалась пламенеющая поджившим ожогом грудь, крепкий живот и сосцы. Ученики, даже Гусу Лань – и особенно, кажется, Гусу Лань – глядели. И Лань Сичень ловил себя на том, что глядит, и наверняка было это видно.        Сами же ученики распределились по сторонам от тропы на камнях, словно расселись вечерние птицы: белые с серыми, близко, чуть не прорастая друг в друга. Обнимая друг друга за плечи.        Ишь, что творится, подумал Лань Сичень.        Я на вас смотрю, и вы смотрите, как красавец Нэ, с которым у нас все состоялось, вздымает камень, и мускулы перекатываются в руках и на груди, и толстые волосы липнут к потной шее.        – Что, глава, тяжко? – спросил один из учеников Цинхэ Нэ.        – Да полегче, чем тебе было, – ответил Нэ Минцзюэ. Отряхнул руки и выпрямился. Оперся на башню. Но рабочие сновали как раз там, и пришлось ему переместиться подальше. – Что, вспоминаешь, как сам корячился?        Раздались смешки.        Вроде бы, незлые.        И ученики Гусу Лань глядели больше с интересом, чем с чем-либо еще.        Я один из вас, подумал Лань Сичень, вы будете однажды на моем месте, ну а я на вашем.        Во всех смыслах. Совсем не скрываете объятий с учениками Цинхэ Нэ, держитесь друг за друга, чтобы, конечно же, удобнее было устоять на одном камне.        – А как вы его одолели? Расскажите! Он же не подпустит так просто срубить голову.        – Смотри, Сичень, какие любопытные, – сказал Нэ Минцзюэ с напряжением, потому что пер на спине камень.        И Лань Сичень пока не ответил, потому что нес свой, и нужно было беречь дыхание. Которого сразу стало меньше, потому что Нэ Минцзюэ обратился к нему по имени при всех. Фамильярно и по-простому. При всех. Одно дело сказать про «ты теперь свой» – наедине, а другое – вот так… Лань Сичень покосился. Ученики Гусу Лань улыбались через одного. Кто прикрывался рукавом, кто уже и нет.        Расскажут дяде.        А я про них расскажу, этого они не боятся? У них тоже дядя. Мой дядя – их уважаемый учитель.        У них тоже – дядя, а теперь он не близко, и еще больше недели будет – не близко. И им, наверное, как и мне – довольно-таки уже наплевать. Лань Сичень сложил свой камень к общей горе, выпрямился перед всеми, подышал глубоко, чтобы согнать с лица напряженный румянец, который можно спутать со смущенным. Держать голову высоко и не раскаиваться чрезмерно. Тем более, не в чем тут раскаиваться.        – Минцзюэ-сюн, – сказал Лань Сичень и поправил ханьфу на груди, – обсудить чужую битву – тоже учение. Почему бы и нет? Мы все взросли на рассказах о прошлых сражениях.        Ученики Гусу Лань запереглядывались между собою и со своими близкими друзьями из Цинхэ Нэ. Каково, подумал Лань Сичень. Вы этого хотели? Ну что ж, я один из вас, я с вами соединен этим летом в Нечистой юдоли и новыми радостными знакомствами, и что уж обманываться, соитием, надеюсь, что приятным. Кто из вас утерпел? Дураки те, кто утерпел.        Не так я от вас и отличаюсь теперь, даже если дальше нас разведет различное положение и обязанности по отношению к школе.        Но я всегда буду это помнить. Что ничем я особенно не другой, и я делю это с вами, с моим поколением. Почему я не дружил с вами?        Потому что некогда. Потому что необходимо было превзойти вас во всем, чтобы вам не стыдно было потом слушать моих приказаний. Потому, что у меня есть Лань Чжань, а у него никого нет, и я не могу предпочесть ему кого-то.        Простите меня.        – Вот ты и рассказывай тогда, – сказал Нэ Минцзюэ и хлопнул его по плечу. Потягиваясь, пошел по тропинке обратно к стесанной скале.        – Это нескромно, – сказал Лань Сичень, – повествовать в том числе и о своих совершениях. Боюсь, я буду пристрастен.        – Скромничаешь, – бросил Нэ Минцзюэ через плечо.        – Хвастать запрещено в Гусу Лань.        Ученики затаили дыхание. А потом кто-то сказал:        – Тут не стыдно хвастать, такой зверь, вот это туша, не каждый его догонит, да даже увидит на своем веку! И голова…        Сказал ученик Гусу Лань.        Совсем уже, подумал Лань Сичень. Распустились.        Улыбнулся, заложил руку за спину и последовал за Нэ Минцзюэ, и завел, так и быть, историю, да с самого начала. Ученики поворачивались вслед за ними, а те, кто оставались позади и кому переставало быть слышно, прыгали с камня на камень следом. Один из учеников Цинхэ Нэ наклонился куда-то назад и вздернул за шиворот луноликого Нэ Хуайсана, всего в каменной уже пыли и с сухой веткой в кулаке. Ученик поставил его рядом с собою на камень, и Нэ Хуайсан слушал теперь тоже.        Солнце катилось по небосклону и сушило глаза и губы. История иссякла, ученики поредели, а потом растворились, и Нэ Хуайсан куда-то пропал. Скоро и Нэ Минцзюэ сказал: на сегодня довольно.        Приобнял за пояс идти назад. Лань Сичень еле тащил ноги.        В Нечистой юдоли они, так и быть, разлепились, чтобы разойтись привести себя в порядок перед ужином. Лань Сичень успел ухватить и пожать руку.        И тут же силы покинули, и ноги через огромный двор он тащил еле-еле. Словно все камни, которые он сегодня на себя взваливал, обрушились на него разом.        – Молодой господин Лань.        Лань Сичень, запретив себе морщиться, свел руки и поклонился.        – Учитель.        – Идет ли тебе на пользу наказание?        – Страстно на это надеюсь, учитель.        Учитель качнул рукавом. В этот раз был он без обычной палки. Лань Сичень понемногу распрямился. Потупил было глаза в покаянии, но потом поднял взгляд. Что сделано, то сделано. Так?        – Вот что, – сказал учитель. – Я стану писать к уважаемому Лань Циженю, я задолжал ему ответ. Я опишу твои успехи и про твое знание и старание. И вот тут скажи мне ты: писать ли ему про вашу с главою бездумную затею?        Лань Сичень снова схлопнул руки, поклонился, тело чуть не развалилось пополам, но Лань Сичень стоял на дрожащих от усталости ногах и старательно дышал.        – Не могу знать, учитель. Не на мое усмотрение.        Учитель помолчал. Сказал:        – Главе сложно подобрать ровню. Не помню, чтобы он с кем-то близко и надолго сходился. Вы потеряли осмотрительность, но вместе, помогая друг другу, совершили деяние отваги. Уважаемый Лань Цижень просил меня не щадить тебя, если что, но тут я вижу, что глава не дает ни тебе, ни себе спуску. Да и дело молодое! У кого за плечами нет юного безголового приключения? Уверен, что и у уважаемого Лань Циженя найдется.        Сказал так, обогнул Лань Сиченя и пошел в сторону лестницы на стену.        Лань Сичень, охая вполголоса, разогнулся. Поглядел ему вслед.        Переступил через темнеющий в наступающем вечере кровавый след от туши цзоуюя, которую, видно, разложили тут же во дворе.        Подумал: дядя бы никогда. Дядя – ничего такого. Что за странное предположение.        Это еще одно испытание? Для моей честности на сей раз?        Расскажу о себе – рассказывать ли об учениках Гусу Лань?        А что я про них знаю? Какие у них были приключения здесь? Я был так занят – и они заняты в это время без моего присмотра.        Тут же, у покоев, подвернулась возможность расспросить: его поджидали белые ханьфу. Шмыгнули, правда, за колонны, когда он приблизился. Хорошо, подумал Лань Сичень, еле переступив порог, не могу сейчас еще и выбирать, что сказать, язык ворочается так же трудно, как и остальные члены.        Он сел было на кровать, но в последний момент удержался. Чтобы не встать? Ну уж нет. Умылся. Смазался перцовой мазью, помогая себе длинной бамбуковой лопаткой. Переоделся. Прибрал волосы, повязал заново ленту. Припудрил слегка розовое лицо.        Вышел из покоев, и скоро оказался окружен. Когда мы ходили на ужин вместе, подумал Лань Сичень. Здесь или дома.        Ученики Гусу Лань шушукались до самого почти выхода на улицу. У самого порога самый, видимо, решительный спросил:        – А правда, что молодому господину нравится глава Нэ?        – Он всем нравится, – ответил Лань Сичень.        Они выступили в вечер. Ученики распределились свободнее, но не отстали.        Вранье, подумал Лань Сичень, все я вру. Не об этом они спрашивают, и они это понимают, и я. Что уж изворачиваться.        – Да, – сказал Лань Сичень, но не громко, так, чтобы обитатели Нечистой юдоли, кто шел мимо, не разобрали. – Да, можно сказать и так.        Кто-то хихикнул. Лань Сичень не стал оборачиваться. Взял руку к пояснице, чтобы выправить осанку, и постарался, чтобы походка не выдавала, как жалуется все тело.        – Нам тоже, – сказал другой ученик. Лань Сяньхэй. – Нэ. Нравятся.        Лань Сичень сдержал смешок. Еще бы! Еще бы этого не заметить. Еще и быстрее меня вы с ними перемешались.        Но – доложили. Спасибо.        – А правда, что вы с главою Нэ хорошо дружите? – спросил самый решительный. Лань Люцянь.        – Правда, – сказал Лань Сичень.        Подумал: даже если вы вложили в это «дружите» ту самую связь, какая у вас появилась с учениками Нэ, что они хватают вас за пояса и бедра под столами, а вы их, то получается правдиво. Именно так и получается правдиво.        Лань Чжань еще до такого не дорос. А с дядей не поговоришь.        – Конечно, глава Нэ обратил внимание на молодого господина! На кого еще? Так и должно было быть, это можно было предсказать с самого начала.        Вот именно, подумал Лань Сичень, выдохнув через ноздри, почему сам глава Нэ не знал этого в первые дни, а товарищи мои знают?        Ученики Гусу Лань что-то бубнили за спиною весь двор. Что-то про своих Нэ, кое-кого Лань Сичень уже узнавал по именам. Бубнили довольно громко, не скрываясь от него.               Глава Нэ рассудил, что достаточно будет потаскать камни еще день. В этот день их тоже сопровождали ученики, появились, как только закончили упражнения, и расспрашивали еще раз о цзоуюе, и сами хвастались своими подвигами. Возможно, где-то приукрашивали. Ученики Гусу Лань точно приукрашивали, многим охотам Лань Сичень был свидетелем, и многие охоты выглядели на деле не так.        Ну что ж. Пусть. Самое важное – это впечатлить юношу, который нравится.        Не самое важное в жизни, но в определенный момент, когда солнце жарко, а дядя далеко, становится насущным.        К счастью, больше провожать Лань Сиченя не стали, и он смог после ужина, где они с главою Нэ беседовали самым приличным образом, и не только друг с другом, забежать к себе, совершить приготовления и выйти в ночь, кутаясь в верхнее, на случай неслучившихся холодов привезенное ханьфу.        Нэ Минцзюэ встретил его, подняв удивленно брови.        – Есть же у тебя силы скакать.        – Если хорошо распределять энергии, то ничего страшного, – сказал Лань Сичень. Нэ Минцзюэ пустил его в со вкусом украшенные покои, и Лань Сичень, оглядываясь и считая бычьи головы на полу, стенах и занавесях, прошел. Сказал: – К тому же, камни сегодня были необычно легки. Возможно, появилась привычка.        – Может, продлить наказание? Раз тебе понравилось.        – Я бы согласился, да дней и вечеров остается все меньше, как и тратить их на работу. Но если глава Нэ решил так…        Нэ Минцзюэ махнул рукой. Был он в штанах и распахнутой снова рубашке. И снова виднелись темные сосцы. Лань Сичень крепче сжал ханьфу на груди.        Спросил:        – Надо ли так понимать, что это из-за усталости глава Нэ не навещает меня сам?        – А что, все уже заросло у тебя?        Лицу Лань Сиченя мигом сделалось горячо. Он медленно вдохнул носом и спросил:        – Глава Нэ дразнится? Но я обезоружу его честностью и скажу, что – да. Благодаря мази доброго господина лекаря.        – С ума сошел? Мазать – туда?        Лань Сичень терпеливо улыбнулся и сказал: ею он смазывал другие повреждения, и это высвободило энергии для исцеления нежных мест.        Нэ Минцзюэ погрозил ему пальцем. Сел на кровать.        Лань Сичень распахнул ханьфу, под которым тоже была нижняя рубаха и штаны, и ничего больше. Как будто ложился спать, но передумал.        Нэ Минцзюэ с шорохом потер подбородок.        Проговорил медленно, глядя Лань Сиченю куда-то в пупок:        – А вот у меня еще не все, так что если ты рассчитывал на…        – Я думаю, можно пренебречь справедливостью и равным обменом, и как-нибудь справиться, – сказал Лань Сичень. – Если глава Нэ готов быть дао, то я готов быть для него резною подставкою.        Нэ Минцзюэ с нарочитым кряхтением поднялся, выговорил лениво: охота тебе.        Подошел. Схватил Лань Сиченя за пояс так, что стало не вздохнуть, и вскинул вдруг на руки, и сгрузил, словно камень для башни, на кровать, и навалился, как тот же камень, сам.        А Лань Сичень развел колени широко, чтобы вместить его широкий торс.               День стоял ясный, не холоднее и не серее прочих. Только ветер сошел с гор, затканный нитью холодка. Может быть, дышала так недавняя ночь.        Они собрались на площадке для упражнений. Отбывающие ученики Гусу Лань по одну сторону, учитель, глава и ученики Цинхэ Нэ – по другую. Поклонились друг другу церемонно. Лань Сичень сказал подготовленную еще в Юньшене – давно, будто в совсем другом бытии – речь благодарности.        И тут можно было бы расходиться, Цинхэ Нэ – глубже в крепость, Гусу Лань – в дорогу, и Лань Сиченю стоило бы скомандовать так, но старшие отошли и оставили учеников. И ученики тут же схлестнулись, как волны на разделенной ударом воздушного заклятья реке.        – Ну что, – сказал Нэ Минцзюэ.        Красавец Нэ. С каждым днем все красивее. Хорош в разном свете. В свете свечей ночами, в свете раннего-раннего утра, когда надо оставить его, одеться и прокрасться к себе. В лунном свете, когда он спит, а Лань Сичень нет, а поднимает голову с его груди поглядеть.        И в свете утра позднего – на упражнениях. И в дневном и вечернем – на прогулках. Разный блеск серебряных цветков, но одинаковые ямочки на щеках от улыбки. Что за умиление.        И что за серьезный и основательный ум показался из-под этой красоты. Показался сразу же, но я был выскочка и задавака, думал Лань Сичень, чтобы сразу довериться его опытности, а теперь распробовал, но пора расставаться. Как же так.        Как же так. Друг, в котором все хорошо и ничего бы я не поменял, но пора расставаться.        Лань Сичень сложил руки и глубоко поклонился. Сказал:        – Сичень благодарит за гостеприимство.        Нэ Минцзюэ взял его под локоть и придержал. Помог стать прямо. Сказал:        – Буду ждать тебя гостем в любое время.        – Я воспользуюсь еще как. Не обещаю даже колебаться для приличия.        – У тебя еще остались приличия? Вот новость!        Лань Сичень хохотнул в рукав. В самом деле. Никаких не осталось.        В одну из ночей он даже позволил Нэ Минцзюэ развязать на нем рубашку и огладить живот и грудь.        Вокруг обнимались ученики разных цветов. Лань Сичень вздохнул и сказал:        – Сколько дружб завязалось и сколько, я надеюсь, будут длиться всю жизнь!        – Счастливые дружбы самые крепкие, за них как-то держишься.        Лань Сичень поднял взгляд.        Глаза у Нэ Минцзюэ были мокрые.        Лань Сичень прижал ладонь к груди и постоял так. Думал: что за господин. Крепкий, как скала, но что за чувствительное сердце.        Что за сокровище.        Нэ Минцзюэ втянул носом и снял с пояса мешочек. Протянул его Лань Сиченю. Лань Сичень принял на обе ладони. Дернул было шнурок с малахитовой бусиной на конце, но остановился. Спросил:        – Можно ли посмотреть прямо сейчас? Или сберечь до дома?        – Как хочешь.        Лань Сичень тут же раздергал завязки и вытряс из мешочка небольшую деревянную фигурку. Поставил на ладони. Грубоватая, но узнаваемая козочка уперлась зачерненными копытцами.        – Это ты, – сказал Нэ Минцзюэ. – Да будет это всем известно!        – О, мне это известно, и я точно теперь не забуду. Буду нежно хранить.        Спрятал фигурку в рукав.        Нэ Минцзюэ похлопал его по плечу, словно вбивал столб для частокола.        Втянул носом опять.        – Заклинательский мир маленький, – сказал Лань Сичень. – Мы обязательно увидимся.        – Ну смотри! Я тебя везде найду.        – Рассчитываю на это. И… я бы хотел, чтобы глава Нэ был уверен, что я стану всегда помнить и охранять нашу особенную дружбу. И с ним одним буду ждать встречи.        – Не обещай, – сказал Нэ Минцзюэ. – Дома все другое.        – Цинхэ Нэ и Гусу Лань живут порознь, в большом отдалении друг от друга, однако же традиции искреннего согласия длятся уже много поколений. Нам остается только брать с предков пример.        Нэ Минцзюэ взял его за оба плеча, стиснул и встряхнул. Потом еще раз. Глядел в глаза. Кивнул с серьезностью. Лань Сичень ответил кивком.        Подумал: если предки наши расставались таким же образом, то как они жили потом? Записали ли они? Я поищу в библиотеке.        Нэ Минцзюэ все его держал, и поэтому Лань Сичень устоял, когда ему в бедро будто врезался таран.        – Хуайсан! – рявкнул Нэ Минцзюэ. – Что носишься!        Маленький Нэ не обратил на него никакого внимания, а вместо этого задергал Лань Сиченю ханьфу, и тот присел и обхватил Нэ Хуайсана безо всякой сдержанности, крепко, как не позволял уже некоторое время Лань Чжань. Стиснул и почти отпустил, и снова стиснул. Подумал: всего бы смял, как ком мягкого одеяла, стиснул бы, совсем бы никогда не отпускал.        Но отпустить пришлось, Нэ Хуайсан принялся извиваться.        – Я стану писать вам, – сказал Лань Сичень. – Одно письмо – главе, а другое – маленькой луне, так и подпишу, и пусть второй молодой господин знает, что это ему.        – Прямо мне?        – Конечно! Второй молодой господин Нэ наверняка уже получает довольно писем.        Нэ Хуайсан замотал головой, сказал:        – Нисколько не получаю.        – Мы непременно исправим это! Большая честь быть первым корреспондентом.        – Братец Гусу Лань еще вернется?        – Всем сердцем на это надеюсь! Буду стремиться. И я так надеюсь скоро представить вам моего брата! У меня ведь, между прочим, есть брат…        В вышине хекнул Нэ Минцзюэ.        Нэ Хуайсан помолчал, потом вытащил из-за пояса длинный свиток и сунул Лань Сиченю. Сказал:        – На. Это тебе.        Лань Сичень устроил свиток на коленях, развязал неровный, но крепкий бант, распустил ленту и развернул. Раскатал свиток и восторженно вздохнул.        Огромный и даже цветной, рыжий с алым цзоуюй с зубами и когтями во все стороны нападал на голубоватого заклинателя с голубоватым же клинком и палочкой-флейтой. Лоб заклинателя перечеркивала полоса, и она же развевалась двумя хвостами за ним.        – Что может быть драгоценнее изящного произведения искусства? Ах, теперь я могу не говорить словами, а предъявлять мои деяния в исполнении мастера! Я благодарю. – Лань Сичень склонил голову.        Убрал свиток в тот же рукав, где обитала коза, и стиснул Нэ Хуайсана еще раз.        Поднялся. Подумал, что лучше не смотреть на братьев Нэ, так будет легче.        Смотрел все равно, пока ученики Гусу Лань понемногу тянулись к воротам.        Пошел и сам. Оглянулся.        Нэ Минцзюэ держал Нэ Хуайсана за руку. Нэ Хуайсан, заметив, что Лань Сичень смотрит, замахал ему ладошкой с таким старанием, что рукав запрыгал и захлопал его по боку.        Нечистая юдоль выросла за спиною снова незнакомой. Лань Сичень кивнул и ей.        Гусу Лань построились перед повозкой по двое, а Лань Сичень один впереди. Двинулись. Повозка закряхтела по каменистой дороге. Не растрясло бы гостинцы, подумал Лань Сичень. Я старался, спеленывая коробки, корзинки и свертки вместе, но они имеют привычку расползаться. И это я еще вчера вручил часть луноликому Нэ.        Лань Сичень понял, что оглядывается слишком часто, и заставил себя смотреть вперед. И держать спину прямо.        – Как расставаться, – сказал Лань Люцянь. – Нет никакой возможности.        Лань Сичень кивнул.        Оглянулся на него и спросил:        – Попрощался с кем-то особенным?        Лань Люцянь помялся. Потом кивнул.        Потом сказал: да. Рассказал немного: как заговорили, как вместе оказались там и тут, как пошло и поехало. Лань Сичень кивал и кивал, и глядел на него и на Нечистую юдоль, которую долго еще было видно.        Лань Люцянь закончил, подхватил другой ученик. Лань Чунлян. У него выходило веселее, хотя бы история, как они стояли в очереди к «цулавальному» дереву, в самом хвосте, и вдруг из рощи на них как выскочит кабаниха!..        Ничто из этого дяде знать необязательно, подумал Лань Сичень, а я буду хранить как трепетные тайны.        Мои тоже. Потому что они сродственны моим тайнам.        Ученики Гусу Лань принялись мериться, чей Нэ более удал, и сошлись, конечно, на мысли, что самый удалый – глава Нэ. Но кто занимает место сразу за ним? Стоит выяснить. Что думает молодой господин Лань?        – Это легче всего рассудить по подвигам. Я предлагаю сегодня сговориться, чтобы в следующий раз, когда мы все повстречаемся с Цинхэ Нэ, выяснить и сравнить, кто спас больше мирных жителей и победил больше чудищ, неспокойных мертвецов и вредных духов.        Ученики Гусу Лань завздыхали, кто-то даже хлюпнул носом. Лань Сичень поднял подбородок и сказал себе: я столб, и должен стоять крепко. Не зря же молодой господин Нэ так старательно вколачивал меня в землю.        Он сказал с уверенностью:        – Время пройдет быстро. Нам тоже стоит потратить его не впустую, а взращивать добродетели. Наши Нэ тоже наверняка поспорили о нас. Мы займемся самосовершенствованием, и не заметим, как настанет время новой встречи. Как часто мы сталкиваемся с другими заклинателями! Наш мир мал. А Гусу Лань и Цинхэ Нэ связывают добрые обычаи единомыслия, так что наши дороги друг до друга короче иных. И мы не расстаемся окончательно, потому что наши опыты, все, что мы получили от наших друзей, остается с нами. И судьба благосклонно будет влечь нас друг к другу.        – Правда? – спросили из конца строя.        – Совершенная правда, – сказал Лань Сичень. – И я буду ожидать вместе с вами.        – Ну еще бы, – сказал под нос Лань Сяньхэй.        Лань Сичень улыбнулся шире, чем позволяла скромность. Принялся смотреть вперед.        Пощупал через рукав уютно прижившуюся в нем козу.