Традиции согласия

       Лань Сичень выпростал руку, Шоюэ вбился в ладонь с разлету, и Лань Сичень cобрался в комок и рубанул вниз, и ногу отпустило за секунду до земли. Лань Сичень направил Шоюэ вверх, а длинный пылающий кнут-хвост врубился в землю, разбил пополам валежник и разметал кусты. Лань Сичень, едва коснувшись травы, закрутился, уходя от нового удара, и отпрыгнул туда, где деревья стояли плотнее. Хвост ударил по стволу и сорвал с него кору, во все стороны брызнули искры.        По крайней мере, мы его отыскали, подумал Лань Сичень. Прижал Лебин за поясом, но доставать не стал: хвост цзоуюя прекратил колотить по деревьям и с шипением полез между стволами, словно змея, и Лань Сичень переместился на другое место. Подумал: он не даст мне постоять спокойно.        Цзоуюй, огромный тигр с длинным, как у дракона, пылающим хвостом, рыскал усатой мордой и дергал ушами. Хвост хлестал по подлеску. Будет беда, если попадешься ему. Лань Сичень осторожно стал всем весом на онемевшую ногу.        Подумал: с другой стороны, не так ли я прыгал от молодого господина Нэ по крышам Нечистой юдоли, и он тоже не давал мне остановиться на одном месте.        Лань Сичень запустил Шоюэ ко хвосту зверя, тот удивительным образом отбил клинок в сторону, Шоюэ закрутился и воткнулся в дерево. Лань Сичень выдернул его с резким взмахом рукава и послал вдоль хвоста к невидимому сейчас за деревьями телу, а сам заиграл сдерживающую мелодию.        Цзоуюй взревел, и тут же лес пронзила алая вспышка, хвост, ободрав кору, убрался и забился на прогалине, а Лань Сичень проследил, откуда зардело, и заметил край серого с черным шитьем ханьфу, и тут же оно исчезло в очередном всполохе алого пламени. Лань Сичень вложил в мелодию больше энергии, серебряные потоки сплотились из воздуха и потянулись через деревья на расчищенную метавшимся чудовищем прогалину. Раздался грохот, цзоуюй прыгнул, заклятье дрогнуло, разбитое, должно быть, хвостом, но скоро восстановилось и снова потянулось, но энергия огромного зверя сжигала его, не подпуская. Не так широко, подумал Лань Сичень, и серебряные потоки сплотились в ленты, а потом в нити. Лань Сичень выступил из деревьев и увидал над собою цзоуюя в полный рост – до середины высоченных стволов, а хвост – словно от одного края леса до другого. Цзоуюй припал на лапы, и тигриная морда метнулась к Лань Сиченю, чтобы откусить ему голову. Лань Сичень сдержал себя, чтобы не шагнуть назад, и удержал Шоюэ от удара, и в страшную, надолго растянутую секунду, сплотил звук и энергию в одно движение, и серебряные нити бросились на цзоуюя со всех сторон и обвили его шею, и разверстая пасть замерла в пяти чи от лица Лань Сиченя. Лань Сичень отступил, и тут же мимо него, задев ханьфу, рванулся Нэ Минцзюэ, направив дао Басю зверю в глотку.        Цзоуюй захлопнул пасть и мотнул головой, удар пришелся по мохнатой стороне морды, вдали от пасти и от глаза, и срезал ком шерсти, и тут же навстречу метнулся хвост и с треском перерубил деревья над головою Лань Сиченя. Лань Сичень и Нэ Минцзюэ брызнули в стороны, деревья соскочили с остовов и принялись валиться, ломая ветки, а цзоуюй оборвал нити заклятья и погнался за Нэ Минцзюэ, который бежал по кромке леса, то пропадая за деревьями, то возникая на вытоптанной прогалине, и цзоуюй ударами огромных лап взрывал подлесок, где он только что был, и от подлеска шел дым.        Запутать его в лесу, думал Лань Сичень, начиная мелодию заново. Он огромный и оставляет за собою просеку, он не может бежать так же быстро, как по полю или горному склону. Лань Сичень закрутился, не прекращая играть, взлетел, призвал Шоюэ, ступил на него и прыгнул еще выше, приземлился на древесную верхушку и наблюдал, как Нэ Минцзюэ с нечеловеческой скоростью, распластываясь вслед за полетом Баси, несется меж деревьев, а цзоуюй ударами когтей обрывает кору и щелкает зубами, когда он показывается, и припадает на лапы и ждет, подняв хвост над головою и направив огненным жалом к лесу, когда он пропадает в древесной тени. Не бросается. Лань Сичень снова нагрел живот дыханием, и снова окутал мелодию энергией, и снова пустил ее вперед.        Подумал: он не суется туда, где ему тесно, не гонится за обидчиком – или добычею, как он видит нас? – а Нэ Минцзюэ почти что дергает его за усы. И в расщелину, была бы тут расщелина, он бы тоже не ввернулся, как один глупый дракон, с разлету, где легендарный старейшина забытой теперь школы рядом с теми горами, где теперь стоит Юньшень, его и оседлал. Наверняка предки Нэ заманивали таким образом чудовищ в узкие горные ущелья и делали потом с ними, что хотели, думал Лань Сичень, глядя, как от ударов хвоста и лап разлетается серебряное полотно заклятья.        Еще раз. Всегда есть решение. Не встречал еще зверя, какого нельзя было бы одолеть, применив знания и выдумку.        Заклинатели опытнее меня возвращались в Юньшень на носилках. Не всегда живыми.        Лань Сичень взял секунду подышать. Цзоуюй хлестнул хвостом по дереву, за которое только что нырнуло серое ханьфу, и дерево затрещало и повалилось.        И затрещали и повалились еще деревья, и прямо на зверя. И с криком вылетел из чащи Нэ Минцзюэ, и цзоуюй прянул от алого удара Баси прямо под стволы.        Лань Сичень собрал воздух у ладони, раскрыл щитом и послал вперед, а сам качнулся назад, соступил с верхушки на Шоюэ. Воздушный удар пришелся цзоуюю в бок и толкнул ближе к валящимся деревьям, и он уже не успел бы выбежать, каким бы быстрым ни был.        Он и не стал убегать, а хлестнул хвостом одно из деревьев в воздухе, оно брызнуло горящей щепой во все стороны, и цзоуюй скакнул сквозь эту щепу, шерсть его загорелась, но цзоуюй не заревел и не стал кататься по земле, а отпрыгнул еще дальше от повалившихся стволов и припустил по прогалине в сторону от алых полумесяцев ударов. Лань Сичень сплотил еще один воздушный щит и хотел было подпереть цзоуюя спереди, чтобы Нэ Минцзюэ его догнал, но тут цзоуюй выбросил хвост мимо Лань Сиченя и в другую от Нэ Минцзюэ сторону, обвился им вокруг толстого дерева, повалился, перекатился на бегу и стал уже мордой под самый удар Нэ Минцзюэ, и встретил его чудовищным ударом лапы. Лань Сичень со вскриком послал щит вперед, цзоуюй шатнулся, но Нэ Минцзюэ уже исчез в траве, брошенный туда с огромной силою, а цзоуюй развернулся к Лань Сиченю.        Лань Сичень укрылся за очередным щитом, слабее предыдущих, и цзоуюй набросился, как таран, опрокинул Лань Сиченя в траву, ветки и щепу и раскусил щит за два щелчка зубов, и занес лапу, и вскрыл бы грудь и живот одним взмахом когтя или раздавил бы ребра ударом, но вдруг его дернуло назад, и Лань Сичень успел вскочить и крутнуться в воздухе и найти ступнями Шоюэ. Лань Сичень взмыл и увидал, как Нэ Минцзюэ обхватил пылающий хвост и держит его, словно лодку за канат, отклоняется назад, а расставленные ноги тонут в земле. Цзоуюй замотал задом и зарычал, и Нэ Минцзюэ зарычал в ответ, а потом закричал, потому что вспыхнул рукав. Но он не отпустил хвоста, и цзоуюй развернулся и ударил лапой снести ему голову.        Лань Сичень оттолкнулся от Шоюэ и послал его вперед себя, и Шоюэ вонзился цзоуюю в лопатку, а Лань Сичень облек ладонь в энергию и, словно перед ним лежал камень для испытания в честь Нэ Минхао, вбил ее на излете падения рядом с мечом, сбил чудовищу удар, так что Нэ Минцзюэ бросил хвост и перекатился в сторону, а Лань Сичень отпихнул себя от обжигающей шкуры и приземлился подальше. Цзоуюй встал на подломившиеся было лапы и замотал хвостом, И Лань Сичень отступал и направлял Шоюэ ударить в брюхо или морду, но цзоуюй видел все его атаки, а сам бил так точно, что Лань Сиченю не было ни секунды передышки. Он отступал к деревьям, глубже и глубже в лес, потому что огненный хвост проникал между стволами и разил, словно спицею.        – Сичень!        Лань Сичень взмахнул рукавом, и слабый, но лучше, чем ничего щит загородил их от возможного удара в просвет между деревьями. Нэ Минцзюэ оперся на Басю. Дышал часто. От него шел дымок и паленый запах, ханьфу прожжено на руках и на груди. Лань Сичень схватился за Лебин, Нэ Минцзюэ поднял руку, и Лань Сичень разглядел кровоточащую рану на плече.        – Потом, – сказал Нэ Минцзюэ. – Сначала победа. Побережем для нее силы. Ты цел?        Лань Сичень кивнул и отнял руку от пояса. Крутнул Шоюэ и сказал: конечно.        Перенес вес на здоровую ногу, а немеющей ступнею осторожно пошевелил.        Оглядел себя. Ткань Гусу Лань не рвется и не горит так просто, но даже на ней завелись подпалины и длинный разрез по подолу, так, что неприлично показывались штаны.        Нэ Минцзюэ глядел на рыскающего, насколько его было видно на прогалине, цзоуюя.        Мы оба довольно потратили на холме, сражаясь против обиженных душ и лесного хозяина, подумал Лань Сичень. В тот момент не было заметно, а сейчас вполне чувствуется. И если теперь мы соберемся применить сложные техники, то лучше бы им принести нам немедленную победу. Потому что на вторую попытку – только и останется, что черпать из жизненных сил. Но так убьешь сам себя, не дожидаясь удара чудовища.        Надо же, подумал он. Бывал я в похожих ситуациях, но тогда рядом был дядя, и он знал, что делать, любое сражение – новое испытание нам, а дядя проходил такие сотнями, и у него есть все верные ответы, мы с Лань Чжанем должны только догадаться.        Как там Лань Чжань?..        – У меня, надо сказать, есть брат, – сказал Лань Сичень, и Нэ Минцзюэ перевел взгляд распахнутых глаз на него. – Это не новость. И то, что я не желаю, конечно же, сообщать ему, что проиграл битву с цзоуюем и отступил, отпустил его принести беду кому-то другому. Так что я обещаю показать все, что умею, и не щадить себя, как не пощадил себя глава Нэ ради моего спасения. – Лань Сичень коротко поклонился.        – Ты тоже меня спас, так что квиты, – сказал Нэ Минцзюэ. Снова принялся глядеть сквозь стволы, но цзоуюй ушел на другой край прогалины, и виден был теперь только как яркое пятно. – Но мне тоже совсем неохота рассказать Хуайсану, как нам надавали. Да и чтобы ты видел.        Он хохотнул с неловкостью.        Если бы Нэ Минцзюэ сказал сейчас: отступаем, вернемся с подмогой, то я поступил бы так без малейшего колебания, подумал Лань Сичень. Такого отважного господина не заподозришь в скрытой за разумными словами трусости.        И ни в чем ином дурном.        Лань Сичень облизнул губы.        Цзоуюй рыскал по прогалине, вторгся хвостом к самому их убежищу, и они переместились еще глубже и в сторону.        Нужно что-то придумать.        Придумать – дело нехитрое. Выбрать из разнообразных подходов тот, что принесет победу…        – Что лучше ладит друг с другом, чем сродственные предметы? Тем более, испробовавшие друг друга. Доверимся клинкам, – сказал Нэ Минцзюэ. И тоже поклонился – в сторону Лань Сиченя, но не Лань Сиченю. – Славный Шоюэ. Рассчитываю на твою силу.        Лань Сичень сложил ладони на Шоюэ и тоже поклонился в сторону дао.        – Достойный дао Бася. Жду стать свидетелем, как ко многочисленным подвигам и делам справедливости прибавится еще одно. Рассчитываю на несокрушимую мощь.        Нэ Минцзюэ перехватил оружие, и Лань Сичень стиснул рукоять Шоюэ крепче. Шоюэ подрагивал и сам вбирал энергию, словно хотел ее запасти. Воистину, подумал Лань Сичень, я снова забылся и предпочел привычный путь пути Цинхэ Нэ. Цзоуюй послан мне небесами, чтобы напомнить о смысле обучения.        Дядя всегда умел извлечь изо всего урок. Привольно с ним. Но и я справляюсь тоже.        Лань Сичень крутнул Шоюэ и прижал его вдоль руки. Сказал:        – В таком случае, я пойду первым. Нужно некоторое время, чтобы завлечь противника. Глава Нэ, видавши мою манеру, легко выберет время для точнейшего удара. Пожалуй, только уважаемому дао Басе под силу пробить эту шкуру.        Нэ Минцзюэ взял Лань Сиченя за плечо. Лань Сичень заглянул ему в лицо.        Облизнул губы.        Не трогая поврежденных рук и груди, приблизился и прижался губами к губам. Губы, к счастью, не пострадали.        Шоюэ мало что не прыгал в ладони.        Лань Сичень вышел на прогалину, обогнул потрепанный и с одной стороны обломанный куст. Цзоуюй словно почуял, что грядет поединок, и уставился на Лань Сиченя, помавая в воздухе хвостом. Цзоуюй – хитрый зверь, подумал Лань Сичень и поднял пальцы к губам. Он отлично чувствует энергии и ритм, и почувствовал теперь его перемену. Возможно, он знает, что мы что-то задумали. Но у него нет выбора, кроме как принять бой.        – Закончим же наше противостояние, – сказал Лань Сичень, – я не могу тебя отпустить, ты озлоблен и навредишь людям, если они тебе попадутся.        Цзоуюй замер, и хвост его замер над головою тоже. Ему так привычнее целиться, подумал Лань Сичень, разящий и хватающий кончик близко к глазам.        Что же.        Лань Сичень присел, оттолкнулся и полетел над землею, биение травы и кустов о ханьфу слилось в один звук, и цзоуюй бросился вперед тоже, лоб в лоб, и тут-то он, конечно, победил бы, потому что был больше, а челюсти могли перекусить Лань Сиченя пополам без усилий, но Лань Сичень взмахнул рукавом перед самыми зубищами, а из-за рукава высверкнул Шоюэ и срезал кончики усов слева. Цзоуюй прянул вправо, Лань Сичень – влево, они разошлись, но скоро снова бросились друг на друга. Лань Сичень увернулся от чудовищной лапы, коготь скрипнул по клинку Шоюэ, Лань Сичень перекатился по траве, распластался по ней и пропустил хвост в реве пламени над головою, вскинул Шоюэ и отрубил огненный язычок, цзоуюй даже не заметил.        Они закружили по прогалине. Лань Сичень вращал Шоюэ в одну и другую сторону, клинок отражал лунный блеск, словно зеркало.        Луна на небе затмила солнце, а потом начала понемногу таять, пока не остался от нее тонкий серп.        Лань Сиченю пришлось хвостом по рукаву, но не по руке, а ответный удар прошел близко-близко от хвоста и вдоль, против шерсти, посрезав волосяные кончики. Цзоуюй прыгнул вбок, а хвостом, когда Лань Сичень обернулся к нему, атаковал со спины… промазал, Лань Сичень успел, закрутившись, уйти в сторону и вперед, и взрезать широкой дугой удара лапу цзоуюя.        Луна на небе пропала совсем, не осталось и звезд.        Цзоуюй зарычал, пламя на его спине и по всему хвосту ярко вспыхнуло. Но темнота безлунной ночи никуда не делась. Едва угадывался лес. Едва видно, куда ступать.        Лань Сичень напал, цзоуюй отбежал, быстро перебирая лапами, споткнулся и чуть не завалился на бок. Лань Сичень рубанул по лапе, но длинный хвост бросился ему наперерез, хлестнул землю там, где Лань Сиченя не было.        Шоюэ дрожал, дрожали руки и все внутри. Это не то же самое, подумал Лань Сичень, что ранним утром после хорошего отдыха показать молодому красавцу главе Нэ, на что ты способен, чтобы он не считал тебя тугодумом, не могущим усвоить учение школы-гостеприимицы.        Чтобы ты ему, наконец, понравился. Может, понравился уже и раньше, но нужно быть уверенным.        Теперь нужно быть уверенным тем более.        Лань Сичень ушагал от наступления когтистых лап, которые взрывали траву рядом с ним, но мимо. Из последних сил взмахнул Шоюэ.        Темноту разрезала алая вспышка, и Нэ Минцзюэ, чьих шагов Лань Сичень не услышал, оказался вдруг рядом, блеснули под тайной луной серебряные цветы в косах, и снова стали красными, потому что Нэ Минцзюэ оттолкнулся от земли и растер себя в пространстве красной полосой и вонзился цзоуюю прямо в грудь. Цзоуюй отшатнулся, а Нэ Минцзюэ появился у него на спине и пробежал к хвосту, и цзоуюй, подпрыгивая, попытался его сбросить, и принялся колотить хвостом сам себя, а Нэ Минцзюэ снова размазался, как след брошенного факела, и оказался на земле, и рубанул цзоуюю бедро, и вновь пропал, и ударил с другой стороны вбок, и вот он уже рубит промахнувшийся хвост на самой середине, а вот он уже с другого конца прогалины зовет цзоуюя развернуться и броситься на него, только чтобы оказаться вдруг в алом сиянии у него под брюхом и вспороть дао от низа грудины и до паха, а цзоуюй припадает и ищет его сцапать, но промахивается, как будто Нэ Минцзюэ вовсе не там, где кажется, но и без заклятия Шоюэ за ним не уследить. Вот цзоуюй зловещим воем пускает из пасти искры и поджигает саму землю, и Нэ Минцзюэ врезается в стену пламени, но не появляется по другую сторону, вместо этого в облаке искр на фоне черного леса пролетает алая лента, и врезается цзоуюю около морды, и хлещет кровь. Лань Сичень сильным дуновением от ладони погасил пламя: зверю оно ничего не сделает, а нам – ему. Главе Нэ – помешает.        Нэ Минцзюэ, сплотившись, наконец, в человека, приземлился на дымящую проплешину. Ноги у него подкосились, и он упал на колено. Лань Сичень тут же ринулся к нему, но и цзоуюй уличил возможность, привстал на задние лапы и прыгнул, обнажил клыки-серпы – и с оглушительным клацаньем челюстей схватил воздух в нескольких чи от головы Нэ Минцзюэ.        Замотал головой, обескураженный, видно, что добыча, в которую он совершенно точно вонзил зубы, оказалась бесплотной.        А Нэ Минцзюэ вскочил, опершись на дао, и пяткой ударил цзоуюя в лоб, тому мотнуло голову еще сильнее.        – Сичень! Вверх меня!        Лань Сичень подбросил Шоюэ и двумя свободным руками сложил твердую печать, швырнул под ноги Нэ Минцзюэ и через нее поддал переплетенный с энергией порыв ветра. Нэ Минцзюэ подбросило в вышину, он завращался так, что дао слился сам с собою в мутный круг – и обрушился на шею цзоуюя. Лань Сиченя окатило горячей кровью, он отступил и закрылся рукавом.        Еле различил, как тяжелая башка отделяется от тела, а само тело еще немного стоит и валится на бок.        А Нэ Минцзюэ, чертя дао Басею по обожженной и тут же промоченной земле, идет навстречу.        Взошла луна, заиграла на серебряных цветах и на мокрой крови. А потом истаяла, и показалось повернувшееся к закату порыжевшее солнце.               Лань Сичень сжал челюсти, чтобы зубы стучали не так громко. Взял сальную свечу. Пламя тут же задрожало. Лань Сичень прижал локоть к боку, но дрожал и бок вместе с остальным телом.        Мы могли остаться там, растерзанными, и все, что пережило бы нас – это назидательный пример, чтобы следующие поколения были осторожнее нас.        Нэ Минцзюэ завозился в темном углу, на постели. Лань Сичень перенес свечу ближе к нему. Поймал взгляд.        Сжал челюсти сильнее.        Солнце укатилось за неровную кромку, наступали шумные лесные сумерки. Либо я прислушиваюсь, думал Лань Сичень, провожая остатки света и встречая потемки. Окна в охотничьем домике были совсем маленькие, прикрытые ставнями, и ставни крепко заперты. И дверь. Нэ Минцзюэ, подхватив за Лань Сиченем, позвал хозяина раз за разом, громче и громче и со все большим нетерпением, а когда тот не откликнулся, отбил с двери запор и вошел. Лань Сичень за ним. Тут же достал из-за пояса кошелек, а оттуда самородков – за ущерб. И за постой. Нужно восстановить силы – найди убежище, Лань Сичень из последних сил, наступив одной ногой больше, чем другой, поднялся на Шоюэ и нашел, в каком направлении идти.        Если бы в погоне за цзоуюем глядел вниз и по сторонам, а не на Нэ Минцзюэ, и этого бы не понадобилось.        Если бы мы не погнались за ним, никто бы не сказал дурного слова. И, возможно, и я сам себе не сказал бы, думал Лань Сичень, пока они долго, спотыкаясь по спрятанным в углубившихся тенях корням, шли сквозь опаленный лес. А потом свернули в целый, куда цзоуюй не совался.        Голову тащили по очереди.        Тушу оставили стекать, обклеили печатями от разложения и от падальщиков. Это добыча Цинхэ Нэ, сказал Нэ Минцзюэ, и Гусу Лань, заберешь с собою, что понравится. Брат твой будет рад, он любит трофеи? У тебя ведь есть, между прочим, брат.        Лань Сичень устало посмеялся. Руки дрожали от накатившей слабости.        И от сердцебиения, которое никак не успокаивалось. Словно он все еще сражался.        Теперь дрожала свеча. Лань Сичень поставил ее на единственный высокий стол, с которого аккуратно сдвинул в сторону ломаные перья, костяные пилки, кожаные обрезки и неаккуратные мотки дратвы, и старый, пятнистый всеми на свете пятнами ягдташ. Солнце садилось, и скоро ягдташ стал единого темного цвета, и все в охотничьем домике. Только самородки светло и важно лежали на столе. И стояла теперь свеча.        Бинтов не нашлось, Лань Сичень достал из рукава полотно из ткани Гусу Лань, которое – как и деньги – всегда нужно иметь при себе на всякий случай, особенно на ночной охоте. Когда укрыться, когда расстелить и сесть медитировать. Когда отрезать несколько полосок и смотать, и сказать соучастнику своему раздеваться.        Нэ Минцзюэ тяжело опустился на кровать с осыпавшейся от каждого движения сенной периной и так и сидел. Когда Лань Сичень попросил, медленными движениями развязал пояс и спустил ханьфу и нижнюю рубашку с плеч.        Сказал:        – Завтра-послезавтра не останется и следа.        – Это не значит, что сейчас нужно бросить на самотек. Раны, которым уделили внимание, заживают гораздо легче.        – А ты-то сам? Цел?        Он уже спрашивал, подумал Лань Сичень и опустил глаза. Сел на кровать и поискал, как наименее болезненно поставить ногу. Глянул из-под ресниц. Нэ Минцзюэ смотрел. Заметил.        Лань Сичень медленно выдохнул. Подумал: что же. Так даже приятнее. Будто сердце бьется не от чего-то, а от сладкого волнения. Одно дело, когда дядя или старшие товарищи спрашивают, не ранен ли ты, а другое дело – когда красавец Нэ. Он и сам… Лань Сичень встрепенулся и принялся промакивать рану на плече Нэ Минцзюэ краем полотна. Продолжал про себя: мы оба в присутствии друг друга не целые, и оба это видим, и в этом мы тоже соучастники. Так что вовсе не стыдно. Когда обоюдно – ничего стыдного.        Свечной свет играл с выражением лица Нэ Минцзюэ, и иногда было похоже, будто он морщится. Пусть, подумал Лань Сичень, стараясь не раздвигать движениями края раны, тогда мне тоже можно немного осторожничать. До чего неудобно, когда мало духовных сил, мы бы уже привели себя в порядок. И ни один не может передать энергии другому… Лань Сичень отложил полотно, взял самодельный рулон и приложил к ране концом наискосок. Подпер руку Нэ Минцзюэ предплечьем, поднял, словно перекатывал бревно, и положил себе на плечо. Сделал виток в одну сторону, перегнул бинт – и другой навстречу.        – Ловко, – сказал Нэ Минцзюэ.        От него веяло его особенным запахом. Лань Сичень поначалу принял его за аромат Нечистой юдоли в целом, но потом выучился различать. Нэ Минцзюэ частенько оказывается достаточно близко, чтобы почувствовать. Лань Сичень украдкой втянул носом.        Украдкой же понюхал собственный рукав. Ткань Гусу Лань долго не начинает пачкаться, но тут даже ее промочила обильная кровь цзоуюя. Пока что не пахло, только лесом, пожалуй. Или от себя и не почувствуешь…        Нэ Минцзюэ глядел куда-то мимо, и Лань Сичень понемногу стал гнать энергию в ладони, и, когда они разогрелись, провел по одной руке, по другой и по груди.        – Эй! Сичень!        Лань Сичень отдернул руку, которую тут же захолодило. Взялся ею за край кровати и посидел немного так. Нэ Минцзюэ отобрал у него руку с недоделанной повязкой, хвост бинта потешно потащился за ним. Нэ Минцзюэ обнял Лань Сиченя за плечи и сказал:        – Не вздумай больше.        – Ожоги – это довольно неприятно. Пожалуй, неприятнее всего остального.        – Экий ты!..        Лань Сичень поднял лицо, приблизил, и Нэ Минцзюэ тоже, и они сочлись губами.        Мы живы, подумал Лань Сичень, когда Нэ Минцзюэ, прижав волосы, взял его за шею сбоку, мы победили, к завтрашнему дню мы отдохнем достаточно, чтобы вернуться в Нечистую юдоль, да с трофеем. А впереди еще дни обучения, мало, но мне сколько угодно было бы мало… Мы будем еще вместе много дней. А потом – заклинательский мир маленький, и мы встретимся.        А пока мы живы и мы победили, и мне не стоит мучиться, что не отговорил главу Нэ от этой затеи.        Нэ Минцзюэ отпустил его, и Лань Сичень, отдышавшись, подобрал хвост бинта и принялся доделывать повязку. Через ткань уже немного проступила кровь. Лань Сичень прижал два пальца и успел призвать жизненную энергию сюда, прежде чем Нэ Минцзюэ хлопнул его по бедру и воскликнул в который раз: Сичень!..        Лань Сичень закрепил бинт, полюбовался. Нэ Минцзюэ подвигал плечом и сказал: спасибо.        Лань Сичень подумал: спасибо тебе, что мне было, чем занять руки.        Чтобы не думать, что цзоуюй мог оказаться нам не по силам.        Что за странное чувство. Знаю, отчего потряхивает, но будто не от этого. Здравая мысль и телесная реакция почему-то не совмещаются. Словно что-то из этого происходит не со мною.        Пожалуй, погибнуть в бою с цзоуюем не было бы самым страшным позором. Хотя дядя бы устроил мне… нашел бы в следующей жизни и устроил.        Как бы он объяснял Лань Чжаню? Было бы известно, что не было никаких селений на грани немедленной погибели, когда нужно действовать и не считаться с шансами, и что необязательно было нам бросаться в погоню всего вдвоем?        Знал бы Лань Чжань, что я сам бросился в битву, добровольно и вопреки обычному порядку охот, и сам таким образом оставил его без брата?        – Хуайсан нам, пожалуй, устроит, – сказал Нэ Минцзюэ.        Он подставил ладони немногому свету и разглядывал их теперь. Ладони выглядели лучше, чем все остальное, видно, он сразу направил энергию исцелить их. Чтобы вернее держать дао Басю. Лань Сичень покосился в изножье, где возвышалась шипастое навершие.        Лань Сичень неловко хохотнул.        – Что ж, он может гневаться на меня, ведь это я не удержал главу Нэ…        – Да я тоже тебя не удержал. Верно? Мы друг друга что-то не отговорили. Да и ладно! – Он хлопнул по перине, взлетел запах старого сена, и в носу зачесалось. У Нэ Минцзюэ тоже, потому что он его с силою потер. Шмыгнул. – Ладно. Что сделали, то сделали. Что было, отпустить? Он крутился там, на этом проклятом холме, обычно они аккуратные и не гадят, где живут, а этот пожег лес, носился тут, совсем был не осторожен, успело его заразить, успело…        Лань Сичень кивнул. Глянул на противоположную стену, на дверь. За дверью был неприбранный двор, и там они оставили голову цзоуюя. Еле дотащили, грохнули уже безо всякого почтения. Даже к мертвой голове побоятся приблизиться звери и птицы, а людей тут как будто нет.        Цзоуюй обыкновенно не подходит к людям и к жилищам, у него свои дела с иными чудищами и духами. Только мудрейшие отшельники могут похвастаться, что видали его близко, касались, не обжигаясь, шкуры и даже разговаривали, и по их словам, цзоуюй довольно спокоен и разумен в речах. Но обозленный или зараженный темной энергией цзоуюй – настоящее бедствие. Он перестает заботиться, кому являться, а от кого прятаться, и вовсе бросает прятаться, и тогда людям бы поберечься. Если люди видели цзоуюя – значит, что-то уже не в порядке. А на нас он и вовсе напал, хотя мы просто следовали за ним в вышине. Что бы он сделал, попадись ему хотя бы и охотник, чей дом мы теперь заняли? Или уже попался, вот дом и пустует…        Нужно сказать, чтобы прошли по лесу, осмотрели, не лежат ли тут без погребения его жертвы, а то будет новый злой холм. Нэ Минцзюэ, конечно, знает это и без меня.        Запах от сенника заползал в нос, и Лань Сичень тоже шмыгнул.        Сказал:        – У нас не было никакого выбора. Вовсе не лучше бы было, если бы мы позвали с собою товарищей. Они были без сил. Мы, безусловно, тоже, но мы все-таки можем больше, чем они.        – А Гусу Лань разве не обязаны быть скромными?        Лань Сичень подобрал губы.        Нэ Минцзюэ потрепал его по колену. Сказал:        – Я просто подначиваю тебя. Ты прав, они должны учиться и они не должны бежать от опасности, а смело вступать с нею в бой, но вот полезли бы они к нему, и что? И завтра бы то же самое, если бы мы вышли завтра. Пользы никакой, надо было бы глядеть еще и за ними, мы с тобою уже не поскакали бы так ловко. Кого-нибудь ранило бы и убило. Надо, надо рассчитывать на других, сам по всем делам не набегаешься, но иногда так приятно! Не волноваться ни за кого.        – А за меня глава Нэ не волновался? – притворно ахнул Лань Сичень и даже приложил руку к груди. – И за себя, если уж на то пошло.        – Ты можешь за себя постоять, многажды я это уже видал. – Лань Сичень улыбнулся, опустил глаза и подумал: Гусу Лань воистину обязаны быть скромными, только у меня что-то это не получается, то сам себя похвалю, то выпрошу у молодого господина Нэ. А молодой господин Нэ продолжал: – Знаю, знаю я, что так не поступают, принадлежишь школе – выступаешь со школой, а если везде будешь ходить один, то чем ты лучше бродяги-заклинателя без дома и без места, без последователей? И вместе мы сильнее. Все это я знаю. И ты, может, меня теперь судишь, и… – Он поднял и опустил здоровое плечо. – Что ж. Раз так.        – Не сужу, – сказал Лань Сичень. – Чем я сам лучше?        – А судят необязательно те, кто сам лучше. Часто даже наоборот. Но ты лучше. Хотя бы тем, что ты еще не глава, чтобы именно твоим решением все совершалось. Тебе пока можно.        Я хотел отправиться за цзоуюем без товарищей, вдвоем с Нэ Минцзюэ потому, что не хотел ни на кого оглядываться, подумал Лань Сичень. А не потому, что мне жалко людей, и я за них боюсь.        Никто не погибал еще на ночной охоте, которую я вел, подумал Лань Сичень. Хожу за дядей. Привольно мне. Никого не жаль. А у Нэ Минцзюэ, даже если нет пока такого печального опыта, хотя я этого не знаю, уже проросла внутрь ответственность. И если мне приятно одному, вдвоем с ним, потому что не желаю чужих глаз, то он, всегда приглядывая за своими людьми, на сей раз захотел отдыха от этой ноши. Он несет ее уже давно, а мне только предстоит.        Как дух горы пустил меня пройти не раз и не два и рассудил, что я недурен? Вон сколько во мне легкомыслия по сравнению с главою Нэ. Посмотрим, что будет, когда именно мои решения будут все определять. Жизнь и смерть. Кому выступать со мною, а кому оставаться в безопасности. Какого зверя преследовать, а какого не трогать, потому что он может оказаться мирным, просто растревоженным чем-то. Как обращаться с ним, бросаться ли в битву сразу или пытаться сдержать и упокоить, но оставаться тогда открытым для его атак. Не буду я больше ходить один, отвечая только за себя, прошли те времена, и недолго мне еще слушаться чужих приказов. Придется быть не одному, а первому из остальных, приказывать самому. И я буду ошибаться. Что тогда будет?        Лань Сичень глубоко вздохнул и сбивчиво пересказал это Нэ Минцзюэ. Тот слушал, не прерывая, только поглаживал по колену.        Сказал уверенным голосом, когда Лань Сичень закончил:        – А вот что будет: я не буду тебя судить. Это я тебе обещаю.        – Даже если я буду по здравом размышлении не прав?        – Ты и сам знаешь, когда неправ, а друзья нужны затем, чтобы верить, что бы там ни было.        Он крепко взял Лань Сиченя за бедро и потряс.        Не отпустил, а сунул руку под колено, подхватил и затащил на постель. Лань Сиченя перекрутило и опрокинуло, он чуть не дал Нэ Минцзюэ сапогом по носу, совладал с ногами, кое-как подобрал одну, а вторую Нэ Минцзюэ так и не отпускал. Сказал:        – Показывай, что там у тебя. Ты всю дорогу прежалко хромал!        – От главы Нэ всю дорогу прежалко пахло паленым, – сказал Лань Сичень кротким тоном.        Нэ Минцзюэ захохотал так, что, казалось, задрожал дом от земляного пола до хлипкой крыши.        Нэ Минцзюэ неожиданно ловко, не причинив лишней боли, стянул с него сапог и уронил на пол. Лань Сичень запоздало попытался отползти, но Нэ Минцзюэ крепко держал его. Пальцы на штанах, у края штанов, а один касается кожи. Лань Сичень дышал ртом. Отвел глаза, когда Нэ Минцзюэ потянул с него носок.        Шепнул:        – Неприлично.        – Неприлично – что ты меня перевязал, а я тебе никак не помог. Нечестно. Нечестно хуже, чем неприлично!        Неприлично хуже всего, подумал Лань Сичень. Закусил губу. Сказал себе не жевать ее, и продолжал покусывать, пока Нэ Минцзюэ избавлялся от носка и брал ступню в ладони. Горячие. Кожа по коже. Да не какая-то кожа, а та самая, какую положено видеть только тем, перед кем готов раздеться совсем…        Лань Сичень сглотнул. Все-таки посмотрел. С трудом оторвал взгляд от собственной обнаженной ступни в чужих ладонях, перевел Нэ Минцзюэ на лицо и нашел, что тот ухмыляется.        Ах негодник.        Лань Сичень расположился на кровати удобнее, оперся сзади. Ладони тут же искололи соломинки.        – Глава Нэ должен быть готов к тому, что с таким развязным поведением его можно понять не так.        – «Не так» – это как же?        – Будто глава Нэ на что-то намекает.        Нэ Минцзюэ сделал озорной жест бровями. Лань Сичень сдержал хихиканье и снова опустил глаза.        Снова поднял.        Нэ Минцзюэ подпихнул Лань Сиченю под ногу свое колено и зашарил по постели, нашел неиспользованный бинт. Приладил к ступне, бормоча, что так будет болеть поменьше, не повредишь дальше, а там и зарастет… Принялся мотать.        А сам-то, подумал Лань Сичень. Голая грудь, голый торс, голые руки, ханьфу и рубашка так и собрались вокруг пояса. Мало видно в свете одной свечи, но то, что видно… Вот бы передвинуть ногу по бедру и коснуться живота. Лань Сичень переглотнул. Как можно незаметнее сложил ханьфу на бедрах складками, чтобы среди них не было видно неловкости, какая обыкновенно возникает по утрам, если вечером Нэ Минцзюэ провожал его и держал за пояс крепко, и прижимал к себе, и они целовались.        Лань Сичень прерывисто вздохнул.        Подумал: как быстро я сдался. Важно бы мне было приличное поведение настолько, насколько я раньше полагал о себе, дался бы я?        Но когда-то придется кому-то даться, а кому лучше, чем Нэ Минцзюэ? Я и так перед ним голый, подумал Лань Сичень, своей неуверенностью, своей неопытностью в делах школы, с какими он сам разбирается уже порядочно, своей необдуманностью решений. И мыслями, какими я не делился ни с кем, особенно с дядей, хотя как раз он бы понял. Но перед ним нужно быть самой лучшей версией себя. И перед товарищами.        А тут я признался, что жду собственных неизбежных ошибок, а красавец Нэ ответил на это: я не буду тебя судить. Что за обещание! В самом нем уже водится не-осуждение. Я обнажился, а он не отвернулся, не приосанился опытом. Ничего страшного не произошло.        Может быть, мы были неправы, пустившись на это приключение, и сразу в нескольких разрезах, но мы вместе в этой неправоте. И не стали прятать ее в молчании, а пролили хотя бы немного света сальной свечи. Сравнится ли это с голым хоть всем телом?        Лань Сичень передвинул ногу по бедру Нэ Минцзюэ и коснулся пальцами собранного у пояса ханьфу, и через ханьфу – живота. Прерывисто выдохнул.        – А я и намекаю, – сказал Нэ Минцзюэ, – это не «понять не так», а достоверный факт.        – Вот как, – шепнул Лань Сичень.        Нэ Минцзюэ снова устроил его ступню, как положено, и сделал последние витки. Закрепил бинт. С осторожностью сложил ногу на перину.        Подхватил другую, затащил на кровать тоже, сдернул сапог. Лань Сиченю пришлось лечь, и Нэ Минцзюэ раскидал его колени в стороны и лег на него сверху. Тело Лань Сиченя тут же подалось бедрами вверх и вжало набрякшее средоточие желания куда пришлось.        А руки обвили Нэ Минцзюэ за шею и привлекли, и тот прижался совсем и, тоже потираясь, принялся целовать губы и подбородок. Шею. Удовольствие вспыхнуло, как молния, моментально стекло к груди, Лань Сичень начал постанывать, а Нэ Минцзюэ носом отвел ханьфу от шеи и касался губами то там, тот тут, то ближе к уху, то почти у самого плеча. Лань Сичень развалил колени шире.        Собрался с силами и проговорил, а язык еле слушался:        – А что же глава Нэ раньше не проявлял рвения? Я бы не стал сильно отказываться, если сказать по правде.        – А кто его знает, как у вас там принято! – воскликнул Нэ Минцзюэ и приподнялся с него, Лань Сиченю пришлось разомкнуть руки на его шее. – Или никак не принято совсем. С Гусу Лань нужно по-особенному и по-вежливому, извернуться, соблюсти все обычаи, и наверняка они такие же неудобопонятные, как и некоторые ваши правила. А опозориться в таком деле… будешь потом всем рассказывать!..        Лань Сичень уперся пятками в перину, и поврежденная нога пожаловалась гораздо меньше, чем он ожидал. Лань Сичень приподнял бедра и снова вжался средоточием сладкого нетерпения в Нэ Минцзюэ. Обтерся, и чуть не стало совершенно хорошо, и прямо в штаны, но он подышал и сдержался. Проговорил:        – Глава Нэ не опозорится, а приобретет добрую славу. Главе Нэ нечего стесняться. Разве что нерешительности. – Он улыбнулся во весь рот, потому что они в темном домике совсем одни, а домик посреди леса, и дядя чрезвычайно далеко. И Лань Чжань, который не стал бы подглядывать, но все равно почему-то всегда об этом думается, когда руки касаются неловких мест. – Ловить и хватать различным образом, и дарить поцелуи – это глава Нэ не отказал себе, а как приступить к тайному делу!..        – Откуда я знаю, как у вас там все устроено? Наверняка не как у обыкновенных людей. Про Гусу Лань чего только ни говорят. Как мне знать, что правда, а что нет, и как приступить?        А мне как знать, как все бывает, подумал Лань Сичень, разве что по картинкам из книжек с лотка в Гусу. Мне тоже следует переживать, как бы не опозориться перед красавцем Нэ?        Он задал этот вопрос вслух: мне тоже следует переживать?        Нэ Минцзюэ наклонился и крепко его поцеловал, и колени Лань Сиченя сами собою сжали его бока.        – Нет, – сказал Нэ Минцзюэ. – Тебе-то – нет. А я хочу, чтобы дружба длилась. Для хорошей дружбы важно, как все делается.        – И я этого желаю, – сказал Лань Сичень. – Пожалуй, мне тоже стоило озаботиться и узнать, как принято все делать у Нэ. Глава Нэ должен меня посвятить.        – А ты – записать, а потом держать экзамен, – хмыкнул Нэ Минцзюэ. Снова лег на Лань Сиченя и на этот раз обтерся и сам, подвинув Лань Сиченя спиною по постели.        – Было бы совсем не плохо! Сначала теоретически подготовиться. Никому никогда не вредило.        – Я так и знал, что без чего-то такого, без экзамена у Гусу Лань не происходит даже заповедных трудов. А ты говоришь – чего не подходил к тебе с членом наперевес.        Лань Сичень хихикнул и весь сжался. Нэ Минцзюэ глядел на него в упор и наверняка заметил, как Лань Сиченю стало вдруг жарко, а сам-то совсем не покраснел, будто каждый день говорил такие слова и привык.        Лань Сичень обвил его ногами за ноги, обнял за шею и притянул к себе. Шепнул:        – Такой человек дела, как глава Нэ, пусть бы лучше приступал, и дела бы говорили громче слов.        Нэ Минцзюэ сунул руку между их тел и завозился. Ах, подумал Лань Сичень и снова развалил колени.        Нэ Минцзюэ долго возился. Потом поднялся, сел на пятки между ног Лань Сиченя и почти пропал в темноте, только слабо светилась повязка из ткани Гусу Лань на плече.        Сказал оттуда:        – Пару слов все-таки скажу. Чтобы было честно, нужно и так, и эдак. И один чтоб постарался, и второй. Не знаю, как у вас принято, а у нас так. Чтобы ни у кого не было обид.        Между ног было совсем неудобно, и хотелось куда-то деться, и Лань Сичень тоже поднялся, сел, а потом подобрал ноги и стал на колени. Положил ладонь Нэ Минцзюэ ниже ожогов, на целый на вид живот. Провел пальцами до самого пояса. Коснулся ниже, приложил ладонь. Огладил. Подумал: если и так, и эдак, то в свой черед мне придется это вместить. Внутри заранее расперло, и Лань Сичень выдохнул сквозь напряженные губы.        Пихнул Нэ Минцзюэ на кровать. Тот весь извертелся, пока лег, и то еле поместился. Лань Сиченю пришлось слезть на пол, давая ему места устроиться.        Нэ Минцзюэ лежа принялся стягивать штаны, и ничего не было видно под ханьфу, но Лань Сиченя все равно пробрала дрожь. Он отвернулся от скрипа кровати и огляделся. Они обыскали все небольшие местные запасы и не нашли ничего подходящего. Хотя вот свеча. Довольно кривая, возможно, самодельная. Не крашеная. Кроме жира, который, возможно, только немного воска для твердости. Лань Сичень подобрал свечу, старательно потер пальцами близко к пламени, где жир размягчился, но еще не плавился, чтобы обжечь. Пальцы заблестели. Лань Сичень снял немного ногтем, растер между пальцами.        Другой рукой задрал ханьфу, забрался, потянул штаны из-под пояса. Повернулся к кровати и нашел, что Нэ Минцзюэ лежит уже на животе.        Ну что ж. Так будет честно. Что за светлая дружба вырастет на почве откровенности и справедливости. Лань Сичень забрался на кровать, сел верхом Нэ Минцзюэ на бедра и примерился. Поднял ханьфу, размазал добытый жир по себе. Примерился снова.        Нашел, что так ничего не получится.        Ссел вбок.        – Что? – спросил Нэ Минцзюэ. – Не так? Ну скажи, как. А, я так и знал! Монашеские внуки. Монахи-то как раз самые озорники, всем известно!        – Это то самое, что рассказывают про Гусу Лань?        Нэ Минцзюэ неразборчиво заворчал и поднялся на четвереньки. Потом опустился на локти, повернул ладони вверх. Ханьфу сползло, и Лань Сиченю пришлось задирать его самому, и от этого пробежала по телу горячая волна и сосредоточилась в и без того жарких краях. Лань Сичень направил пальцем, стараясь особенно не шарить, пристроил головку Нэ Минцзюэ меж ягодиц, и тот снова зарычал, и Лань Сичень сам собою подался вперед и напер, а Нэ Минцзюэ, красавец Нэ, высокий и чернобровый молодой мужчина, отважный воин, суровый и милосердный глава семьи и школы, подался назад. Член Лань Сиченя скользнул вниз, Лань Сичень охнул, отстранился и снова направил его. Надавил. Нэ Минцзюэ слышно и часто дышал. Лань Сичень пропихнул головку внутрь, и сделалось туго, и все внутри поджалось, и он, едва дыша, начал двигаться: чуть назад и чуть вперед, и опять, придерживая подол ханьфу локтем, а другой рукой упираясь Нэ Минцзюэ в поясницу. Тот прогнулся. Лань Сичень с напряжением протолкнул немного дальше, тихо ахнул сам себе и так и не закрыл рот, дышал им, двигаясь, и скоро поймал себя на том, что ахает на каждом движении, потому что каждое натирало, и становилось еще более мучительно, словно телесная оболочка вот-вот лопнет от внутреннего напряжения… но никак не лопалась. Лань Сичень поджимал и расслаблял ягодицы, вцеплялся ногтями в поясницу Нэ Минцзюэ и говорил себе разжать пальцы, и двигался мелко-мелко и быстро, и становилось больнее и больнее, но одновременно слаще и слаще, и уже невыносимо, приятно и плохо, еще немного, еще быстрее, но быстрее уже не выходит…        А Нэ Минцзюэ молчал и громко сопел, и то приподнимал, то опускал голову, так что переставало быть видно блеск серебряных цветов в косах.        Лань Сичень отер тыльной стороной напряженный пот со лба и с шеи, глубоко вздохнул и подался назад. Ни на что не глядя, чтобы не увидеть непристойных картин, повернулся и грудью шлепнулся на постель сам, к лицу поднялась сенная труха и налипла на пот, Лань Сичень вытерся о рукав на предплечье, стал на локти и на колени и покачал задом.        – Ты что это, все?        – Я исполнил свою часть, теперь пусть глава Нэ постарается.        Ничего не происходило несколько секунд, и Лань Сичень поднял голову с предплечий. По домику плясал неверный свет, то пропадал, то исчезал, метался по стене. Лань Сичень извернулся и поглядел. Нэ Минцзюэ собирал жир со свечи.        Лань Сичень спрятал лицо в руках, и ткань рукавов впитывала теперь его влажное дыхание, и вокруг носа быстро становилось мокро.        Сверху навалилось тяжким весом, Лань Сичень еле устоял. Бросился было вперед, когда уверенная рука задрала ханьфу чуть не на голову и коснулась ягодиц, но Нэ Минцзюэ не пустил его, а вжал в постель, и Лань Сичень закусил губу, чтобы не застонать от мучительно нетерпеливого чувства в паху. А Нэ Минцзюэ вдруг звонко его шлепнул. Лань Сичень сказал: о. Нэ Минцзюэ шлепнул еще раз, и вдруг ягодицы раздвинул внушительный размер, и Лань Сичень опять помимо воли подался вперед, и опять Нэ Минцзюэ удержал его. Взял за плечо и подвинул на себя, и одним движением, почти ударом, пропихнул головку внутрь, прострелило болью до самого желудка, но Лань Сичень не крикнул, а только заставил себя дышать ровно. Сосредоточиться. Кроме боли – что еще? Во время медитации переносишь внимание с одного на другое, и все становится равно важным.        Кроме боли распирало, и Лань Сичень подался назад уже сам, и никакая это не медитация, конечно, когда Нэ Минцзюэ держит за бока сильными руками, а одна при этом в жиру и скользит. И наваливается и подается назад, и снова, и снова, и кроме боли – натирает, но это легко пропустить, да и боль скоро перестала быть новостью и почти растворилась, а напряжение внизу живота осталось, и становилось все невыносимее с каждым движением Нэ Минцзюэ, особенно когда он низко стонал где-то позади и в вышине, как скрип векового дерева, и когда вторгался глубоко, и все внутри у Лань Сиченя раздавалось в стороны, впуская его, и тогда он всхлипывал и говорил себе так не делать, и в следующий раз просто хватал ртом воздух.        Всхлипывал опять. Думал: красавец Нэ еще и огромный Нэ, но я не отступлю, я помещу его всего, как ножны. Дао Бася разрывает любые ножны… О да. О да, вот так, до самого конца. Заколка скребла по спинке кровати, Лань Сичень уперся руками плотнее, но его все равно швыряло вперед, когда Нэ Минцзюэ толкал внутрь огромный и увесистый, словно обломок скалы, свой… член. Член, подумал Лань Сичень, всхлипнул опять и излился то ли на ханьфу, то ли сразу на постель.        Уронил лоб на предплечья.        Нэ Минцзюэ погладил его по спине и сказал:        – Еще немного.        Лань Сичень пробубнил в рукава:        – Сколько угодно.        Угодно получилось четыре толчка. На последнем Нэ Минцзюэ схватил Лань Сиченя за бедра и притиснул к себе, и Лань Сичень почувствовал задом его жар, и подумал: словно повернулся к костру просушиться после того, как сел на мокрое.        Нэ Минцзюэ упал грудью ему на спину, не вынимая, и внутри у Лань Сиченя что-то приятно сместилось и прижалось одно к другому. И снова пробежала волна жара и дрожь, и Лань Сичень, зная, что это распалит наслаждение еще больше, старательно подумал: как славно лежать под большим и тяжелым молодым мужчиной, красавцем главой, отважным и справедливым… и большим. И жарким, и потным, от него повеяло сильным телом, так же, как после битвы, но и по-другому.        Лань Сичень подвигал задом, насколько, прижатый к постели, мог.        Подумал: пусть бы эта ночь не оканчивалась. И не оканчивалось мое обучение в Цинхэ Нэ.        Я могу этого желать, потому что это не сбудется. Но само мое желание что-то говорит обо мне.        Что мне не хочется, чтобы он меня покидал, хотя и слезы наворачиваются на глаза, когда от любого движения простреливает снизу вверх. Лань Сичень сморгнул. Втянул носом.        Нэ Минцзюэ, наконец, вынул.        Сказал:        – Там бочка, на улице. Там была вода.        Да, подумал Лань Сичень. Надо привести себя в порядок.        Сказал:        – Полежи на мне еще.        И тут же придавило так, что стало сложно дышать и жарко жить. Лань Сичень улыбнулся, слушая шуршание, с которым Нэ Минцзюэ подбородком и носом пытался смести его волосы на сторону.        Подумал: вот так, ничто еще не окончилось.