Пропадая в бетонной коробке

Приглушенный десятками метров рев машин едва доносился до крайних улиц, тянувшихся беспорядочными очередями идентичных друг другу пятиэтажек от железной дороги до центра города, где уже начиналась нормальная жизнь. А на краю, в старых постройках, ночь всегда наступала рано. Редкие фонари едва рассеивали тьму на горизонте, откуда утром встанет солнце, а пока что это самое мрачное место города, самое нищее, и потому опасное. Не было никакой надобности находиться здесь, тем более сейчас, когда уличный свет еще не включили (а может и не включат, кто знает), а дневное светило уже давно перешло в другой конец мира, оставив невезучих в слепой опасности перед голодными и жадными хищниками с обманчиво человекоподобными лицами. И все же, Ури шел целенаправленно по заданной линии, невольно шаркая кедами по влажному асфальту, перебирал крохотные камушки, купающихся в ядовитых водах пролитого бензина. Автомобильные фары пересчитывали радужные цвета глубоких луж, раскрывая миру подводные, потайные ужасы, спрятанные в единственном цветном месте в этом сером городе, в виде раздавленных жаб и подстреленных воробьев. Кутаясь в теплую толстовку, Ури прислушивался ко всем окружающим его звукам, сжимая в кармане острый нож, без которого идти сюда было бы просто неразумно. Этот нож подарил ему Кенни и научил им пользоваться, но Ури каждый раз обыкновенно молился, чтобы не приходилось использовать орудие по его прямому назначению. И это срабатывало, однако, даже предполагая, что каждый такой успех — чистая случайность, Ури не расставался с этой привычкой. Все же так было спокойней. До дома Кенни было уже недалеко: из-за теней старых гаражей, пропахших бензином и машинным маслом, выглядывали внимательные глаза одного из редких здесь девятиэтажных домов, скрывающих в себе железных монстров, свидетелей многочисленных преступлений, что были нередкими мероприятиями в бетонном кругу крайнего района. Ури остановился у гаражей, невольно касаясь едва теплыми пальцами кирпичной кладки, скрываясь в громком шелесте почерневших от выхлопного дыма сухих листьев. Его не было видно в темноте кустов, не было слышно ни частого дыхания, ни беспокойного биения сердца, что подобно кроличьему барабанило по ребрам. Кенни появился скоро, одетый в легкие джинсы и одну футболку, упорно игнорировал выступившие на бледной коже мурашки, громко топал ботинками по сухим веткам, оповещая о своем приходе не только Ури, но и любого, кто мог бы оказаться поблизости и возжелал бы обратить на него внимание. Но ему, в отличии от друга, не о чем было беспокоиться: эти дворы — его территория, право на которую он получил заслуженно, как это бывает в мире животных. — Ты же почти раздетый, — заметил Ури, выпуская клубки пара при каждом слове. Воздушные облака ложились на лицо и ресницы, на кончики прядей, выглядывающих из-под теплого капюшона, покрывая их тончайшим слоем льда. — Так нехолодно же, — сказал Кенни не без удивления, рассеянно потер длинными пальцами шею, и если бы не этот жест, то в темноте Ури бы и не обратил внимания на быстро наливающиеся синяки, что восемью толстыми полосками обрамляли шею, будто жабры.

***

Ури был в чужом доме, лежал на чужом удивительно мягком ковре и смотрел в потолок, ловил разноцветные блики на замороченной люстре с кучей висящих на ней стекляшек, изображающих хрусталь, а сквозь плафоны можно было увидеть тень дохлых мух и комаров, что лежали там, наверное, с прошлого лета. По полу тянулся сквозняк из часто открывающегося балкона, куда остальные гости выходили время от времени покурить, и Ури чуть съеживался от холода, прижимаясь к лежащему рядом Кенни, которого торкнуло не так сильно, но тоже был не прочь полежать на ковре. Он рассеянно подпевал громко играющей музыке, что для Ури звучала сейчас как сплошной бессмысленный шум. Органы зрения словно в разы обострились: цвета стали насыщенней, и детали становились такими яркими, что в какое-то мгновение Ури просто закрыл глаза, чтобы выворачивающаяся наизнанку реальность не оставила глубокую трещину в его и без того пошатнувшемся мировосприятии. Руки будто сами по себе сжимались и разжимались в кулаки, жмакая ворс ковра и иногда ловя пальцами какой-нибудь мусор, вроде упаковки из-под чипсов или пропаленный сигаретой кусочек фольги. Было так странно прикасаться к чужой руке, к теплой шершавости мозолей, к гладкой поверхности ногтей и колючей шерсти вязанного свитера, что Кенни стащил из комнаты Гриши. Гриша, конечно, не обидится — у него этих свитеров целая куча, как и всего прочего, хоть и по этой квартирке, в которую семья Йегеров переехала всего год или два назад, сложно было утверждать подобное. Обычная невзрачная серая коробка в районе среднего достатка, расположенная во дворе за центральным торговым центром — вроде элита, но по факту асфальтированные дорожки перед подъездами были разбиты так же, как и те, что на окраине. Йегеров и Рейссов объединяли обстоятельства, вынудившие покинуть теплые места ради собственной безопасности, которая оказалась под угрозой из-за сложившейся в стране экономической ситуации. Обе семьи были недовольны этой необходимостью, вероятно, как думал сам Ури, потому что в этих бедных районах им приходилось лицезреть истинное положение вещей, лишенное всех тех благ, к которым они так привыкли. И дело было не в осознании несправедливости мира, а в том, что им приходилось смешиваться с этим, становиться частью этого дна. Наверное, дело было в возрастном стремлении идти поперек родительской воли, но Ури был почти счастлив оказаться здесь, особенно сейчас, когда он мог поддаваться любым порывам своих глубочайших, неосмысленных желаний, и списать все это на действие марихуаны. Такие мероприятия в доме Йегеров не были чем-то из ряда вон выходящим: часто оставаясь один, Гриша впускал товарищей к себе, угощал выпивкой, временами доставал немного травы, и они с Кенни коллективно накуривались. Ури иногда приходил к ним сразу после школы, пропадал до следующего дня: лишь бы домой не возвращаться. А причин так поступать хватало, начиная от простого нежелания видеться с родными и заканчивая ожидаемым его наказанием за вольности в поведении. Ури уже скоро должно было исполниться семнадцать, но он по-прежнему подвергался телесному воспитанию. В этом, может, был некоторый смысл, который даст свои плоды в будущем, но желание Ури бежать навстречу к причине своего наказания было сильнее страха боли. Но здесь чужие родители тоже применяли насилие по отношению к своим детям. И к женам. И к друзьям. Они напивались, чтобы забыться — забыть голод, забыть нищету, забыть о бесконечном падении в пропасть, из которой нет выхода и не будет, — и срывались на тех, кого любили, не в силах контролировать ничего в своих жизнях, даже собственные эмоции. — Он чуть не придушил меня, — сказал ему Кенни, повернув голову в сторону Ури. Тот по-прежнему не открывал глаза, а голос Кенни казался ниже обычного, и каким-то тягучим, чуть осипшим, будто он только проснулся и вдруг заговорил. — Он делал это и раньше, ты знаешь… когда он так сильно напивается, у него начинаются глюки, но он как-то... не сильно на них зацикливается, как будто если бы картинки постоянно менялись. А сегодня в какой-то момент мне показалось, что он реально меня грохнет, аж в глазах потемнело. Ну, мать прибежала, стукнула его по башке лампой. Надеюсь, не убила. Ури нервно сглотнул. Поднял веки и посмотрел в глаза другу — зрачки были так расширены, что радужка превратилась в тонкое стальное кольцо, и со дна черного колодца его взора выглядывало отражение его собственного лица. — Иногда мне снятся сны, где я откусываю своему отцу голову, — признался Ури, уткнувшись лбом в лоб Кенни. — Наверное, где-то в глубине души я действительно хочу его смерти. — Да ладно тебе, это просто сон, — усмехнулся Кенни. — Мне тоже снятся всякая хрень, например, как я вскрываю Альме глотку. Притом об этом меня просит твой брат. Бред какой, а? — Да, и правда бред. Альма уже год или около того встречалась с Родом, старшим братом Ури. И столько же времени она приходила к Грише, закрывалась с ним в ванной, а Ури все думал, сказать брату об этом или нет. Очень важно хранить секреты, на самом деле. Секрет отца, секреты Рода (ведь и он не так благочестив, как делает вид), секрет Гриши, о котором Карла не должна знать, — все это и многое другое Ури держал при себе вместе с той тайной, что они с Кенни хранили вдвоем. Хранили с совестливой осторожностью, как и бутылку коньяка, что Кенни однажды сумел стащить из магазина — держали в незатейливом хранилище в виде чехла из-под давно разбитой отцом гитары, попивали на пару, когда удавалось остаться у Кенни на ночь в одиночестве. Шанс на такое доверие Ури получил далеко не сразу, и вероятность провала в процессе социализации на новом месте была так близка к стопроцентной отметке, что только случайность могла спасти ситуацию, как, впрочем, и произошло. Кенни хорошо помнил их первые дни знакомства и то, что творилось дома как раз до того, как отца первый раз посадили в тюрьму. Кенни ненавидел рыбалку, как и практически любое времяпровождение, которое мог придумать отец, чтобы потащить сына с собой. Кенни тогда слабо заботили чужие мысли и чувства, потому единственная причина, по которой он подчинялся отцу, был страх оказаться в противном случае отпизженным. И дело было не столько в боли, сколько в унижении, особенно на следующие дни, когда приходилось таскать на своем теле следы домашнего насилия. Это не было редкостью в его окружении, казалось, такой метод воспитания и принуждения к послушанию считалось нормой, и совсем чистый от синяков парниша мог оказаться объектом попыток сверстников собственноручно исправить несоответствия. Поэтому озлобленный Кенни тогда дико хотел отыграться на их новом однокласснике, Ури — такого на вид приличного, совершенно свободного от тяжелой родительской руки. Но все времени не было — отцу с чего-то хотелось проводить с Кенни как можно больше времени, все водил на ту же ненавистную рыбалку. Как-то до Кенни дошло, чего отцу так нравилось это дело. Он до того уставал на работе морально и физически, а потом еще и дома с матерью, что жаждал покоя и абсолютной тишины. В утреннем холоде молочного тумана над грязной рекой городского парка он искал умиротворение, вылавливая старой дедушкиной удочкой мелкую рыбешку, потому что без какого-либо занятия в такой обстановке он чувствовал бы себя странным, ему пришлось бы остаться наедине со своими мыслями и проблемами. А Кенни должен был стать свидетелем, и залогом, чтобы не сорваться и не утопиться в зелени речного мха и пустых пластиковых бутылок. Отец и сын молчали. Лягушки квакали. Мелкая рыба билась хвостом о болотистую воду и, похоже, этого было достаточно, чтобы очистить голову от тяжелых, безысходных мыслей, от ненависти к окружающим и к себе. Но курсы бытовой медитации не помогали. Стоило отцу вновь переступить домашний порог, как мать нападала на него с криками, обвинениями и упреками — потому что она тоже устала, потому что ей все это надоело, и еще сильней ей надоело то, что человек, на которого она хотела бы полагаться, не может ничего решить, что он так же бессилен, как и она. И отец терпел это до тех пор, пока его нервы не сдавали и чувство собственного достоинства не вспыхивало, взрываясь в такой рев, что мать замолкала, а стаканы в кухонных шкафчиках звенели в остаточной тишине. И тогда мать рыдала. Она уходила в другую комнату, приговаривая по пути, как отец ужасен, и как он смеет на нее кричать, и от ее ломанного от слез голоса Кенни выворачивало наизнанку. Отцу, похоже, также тяжело это слушать, потому что именно после подобного он хватался за бутылку. А там уже и до рукоприкладства недалеко, поскольку если отец напивался, то только до чертиков. Кенни выпивка тоже на пользу не шла: он начинал откровенничать. По крайне мере, благодаря этому он узнал, что у его одноклассников идентичная до безобразия ситуация, с той разницей, что у кого-то не было отца. Это угнетало и успокаивало одновременно, и было невыносимо думать, что бывало иначе. Потому, когда Ури появился в поле его зрения, Кенни захотелось его придушить. Не умея решать проблемы иначе, как насилием, Кенни дождался, пока одноклассники переоденутся к уроку физкультуры и выйдут из раздевалки, оставив ключи последнему, кто оттуда выйдет. Обычно этим последним был Ури, который никогда никуда не опаздывал, кроме как на физкультуру. Кенни думалось, что тот по какой-то причине смущается прилюдно переодеваться, хоть это и глупо. Единственное, чем Кенни мог объяснить это, так тем, что их новый товарищ пидор и не хочет светить стояком при виде полуголых одноклассников, но при этой мысли Кенни только сильней хотелось его отпиздить. Такого мелкого и бледного заморыша, совершенно не похожего на способную к выживанию в этом мире особь. К нему остальные относились равнодушно, но с радостью списывали при возможности, а вот девчонкам он нравился — не просто за красивые глаза и лицо, но и за спокойный, неконфликтный характер. Правда, их обожание было сравнимо с тем, что испытывалось к хомячкам из живого уголка, а никак не к мужчине. В любом случае, это не имело никакого значения: никто никогда не видел, чтобы Ури с кем-то гулял, никто вообще никогда не видел его где-либо, кроме как в школе или в городской библиотеке. Так что Кенни с удовольствием надавал бы пиздюдей доморощенному тихоне — чтобы жизнь медом не казалась — но этого не произошло. В раздевалке всегда было как-то слишком темно, и освещение исходило от одинокой желтой лампы, что скромно свисала с потолка на проводе, и форточки, которую следовало открывать время от времени, чтобы проветрить помещение от запаха пота и носков. Скамьи были забиты брошенной как попало одеждой и пакетами, рюкзаками и туфлями, пару к которым порой приходилось искать в этом бардаке всю перемену. Кенни обычно пил с физруком в каморке с инвентарем вместо того, чтобы ходить на занятия, потому Ури не ожидал его встретить и не заперся на ключ. Его невысокий бледный силуэт поймал свечение желтой лампы, что чуть качнулась в воздухе, когда Кенни хлопнул дверью, и тени переливались по контурам тела, обводя темными линиями снова и снова старые шрамы и свежие раны на спине и пояснице, оставленных кожаным хлыстом. Окровавленные бинты были аккуратно сложены на полотенце, а первая линия перевязки с чистыми уже пропиталась кровью, выступившей на ярко-красных полосках, что еще болели, когда к ним прикасались. Кенни насчитал десять полосок, рассекающих узкую спину, поймал на себе строгий взгляд Ури, и ему ничего другого не пришло в голову, кроме как предложить свою помощь в перевязке. Ури с заминкой принял помощь, пытаясь вцепиться в лицо Кенни пристальным взглядом, отчего процесс стал еще более неловким. — Слыш, — начал говорить Кенни, избегая чужие глаза и всматриваясь в раны на спине Ури. Полосы по краям были грубы и воспалены. Под ними были безобразные шрамы такой же бугристой формы. — Пошли после школы с пацанами на хату. Посидим, пивка попьем. Кенни поначалу думал, что Ури тут же откажется, не желая иметь проблем дома, но он с большой охотой согласился, как если бы ждал этого предложения всю жизнь. Теперь Ури пропадал с ним ночами в гостях у Гриши, сваливал с уроков, и при этом еще умудрялся нормально учиться. Иногда оставался у Кенни, когда никого не было дома, и они пьяными смотрели телек. Ури приносил еду, делился деньгами на пиво и сигареты. А Кенни пытался в благодарность баб ему подсунуть, но Ури вежливо отказывался, придумывая каждый раз новые отговорки. Только позже Кенни узнал истинную причину этих отказов. Сказать, что сам Кенни был очень заинтересованным в девушках, значило бы соврать. Он не испытывал сильного сексуального влечения в принципе, погруженный в домашние проблемы. Не так давно выяснилось, что его мать беременна новым ребенком, отчего ночами Кенни видел повторяющиеся сны самого жуткого содержания, похожие на фильм ужасов, снятый самым отбитым психом на планете. Но даже с таким мусором в голове, даже в этих холодных, грязных условиях, обыкновенное «пацаны не поймут» вынуждало Кенни время от времени тратить нервы на девушек, чтобы никто не подумал, будто он какой-то не такой. Давалось ему это с относительной легкостью, поскольку его внешность, голос и высокий рост нравились девушкам. На какое-то время это перекрывало такие недостатки, как полное отсутствие эмпатии, повышенный интерес к выпивке и грубое поведение. Заканчивалось все закономерно плохо, поскольку у Кенни изначально не было желания заводить какие-либо отношения и поддерживать их. Тяги к парням у него тоже не было, но Ури вскоре стал исключением. Кенни представить не мог, что они подружатся и будут проводить все свое свободное время вдвоем, и тогда он тем более не мог бы даже вообразить, что будут делить бутыль спизженного коньяка на двоих, прижимаясь друг к другу под одеялом, ловить томные вздохи друг друга и тонуть во мраке расширенных зрачков меж прикрытых светлых ресниц. Произошло все не без стараний самого Ури, который будто постепенно приучал Кенни с своему присутствию, к своим прикосновениям. Коснулся плеча. Погладил спину. Взял за руку. Уступки, которые Кенни делал для него, принимая эту запретную ласку, перешли в подобие подчинения, где Ури в итоге получил желаемое. А желал он больше всего сделать Кенни своим, и тот порой думал, что мог бы жениться на своем друге, если бы это не было так по-пидорски. Конечно, это все бредовые мысли, которые только в состоянии алкогольного и наркотического опьянения могут прийти в голову, и только когда его начало отпускать — ненавязчиво, почти незаметно — Кенни встал с ковра, чтобы увидеть, что в квартире никого нет. Кроме него и Ури. Его прошибло привычное, но не ставшее от того менее отвратительным чувство, какое обычно возникает, когда трезвеешь — как-то мерзко-грустно, беспомощно и тоскливо. Кенни глядел на знакомую квартиру, словно смотрел на нее через грязное стекло, и скрипящий звук беспокойной балконной двери, которую качает от ветра, уже не казался забавным, а только бесил, и гулявший по полу холодный воздух прошибал до костей. Шум от мерцающего телевизора заполнял пустоту, его блики ложились на развевающиеся шторки, окликались на частых мелких дождевых каплях, что создавали полупрозрачную пелену за пределами балкона, разноцветными искрами застывая в ледяном воздухе. Кенни посмотрел в сторону Ури: тот, как обычно, поникший, продолжал свои болезненные самокопания, которые, как казалось, однажды просто выроют ему ямку где-то в уголках его вечных попыток познать суть вещей. Бесполезное занятие, но Кенни не тревожил его в такие моменты. Из коридора послышался звук открывающейся двери, и в комнату заглянул Гриша — обмотанный до головы шарфом, который ему связала Карла, он с каким-то странным энтузиазмом подозвал Кенни к себе. — Зачем тебе лопата? — спросил он, когда вышел в коридор. Гриша поставил лопату у двери и начал копаться в шкафу, набивая рюкзак какими-то вещами. — Мы хотим провести эксгумацию, — улыбнулся Гриша и достал из кармана пальто резиновые перчатки. Увидев недоуменное лицо Кенни, добавил: — Вскроем чью-нибудь могилу, чтобы достать оттуда труп. — Я, блядь, знаю, что такое эксгумация, я не понимаю, зачем она тебе. — Ну как зачем? Лучший способ изучить человеческое тело — это не в учебниках копаться, а увидеть самому! — Так тебе же и так его покажут, когда в медицинский поступишь, разве нет? — Может и да, а может, я не смогу поступить. Наш химик сказал мне недавно, что сложность в итоговом экзамене будет выше в этом году, а я уже не уверен, смогу я сдать на сто баллов или нет. Гриша был одним из немногих круглых отличников в школе. Отчасти это был его талант, отчасти заслугой родителей, которые обеспечили ему хороших репетиторов. Но что было важнее, так то, что Гриша сам горел желанием стать доктором. И иногда это выливалось в странные поступки. — Если бы Ури сейчас не был упорот, — начал говорить Кенни, — то он бы сказал тебе, что это хуйня, а не идея, потому что когда тебя поймают за жопу, то ты тем более не сможешь никуда поступить. — Не поймают, — уверенно сказал Гриша. — Мы знаем одно кладбище, оно уже заброшенное, туда сто лет никто не ходит и никто его не охраняет. Кенни с сомнением поглядел на него. — Одевайся, — Гриша поправил на носу очки. — Ты как самый высокий из нас как раз будешь помогать вытаскивать останки. — Ага, щас! Меня вообще-то уже отпустило, так что нет ни малейшего желания трогать трупы. — Ну, как хочешь. Ури! А ты пойдешь? — Мне нельзя участвовать в эксгумации, меня родители накажут, — пробубнил тот, не вставая с пола. Гриша раздраженно фыркнул. — А ты чего такой неуверенный? — обратился он снова к Кенни. — Трупа боишься? — Вот только не надо брать на меня на слабо, ладно? Ты у нас прешься по костям, ты свою жопу и подставляй. — Да не поймают нас, успокойся. Сказал же, никто не охраняет это кладбище. Оба еще спорили какое-то время, в итоге сойдясь на том, что Гриша обеспечит Кенни ящиком пива и блоком сигарет. — А вот это уже другой разговор! Однако, даже так, внутреннее напряжение Кенни никуда не делось. Успокаивала только мысль, что никакой труп они не выкопают в итоге — все эти «великие планы» Гриши всегда заканчивались провалом. Такое уже случалось не раз: стоило хотя бы вспомнить то, как летом он загорелся идеей призвать сатану. У них было тринадцать свечей, старое зеркало, оставшееся от бабушки Гриши, крыса для жертвоприношения, похищенная из живого уголка, и Ури пробрался к компьютеру отца и скачал оттуда цифровую копию «Библии Сатаны» Лавея, откуда нужно было прочесть заклинание к Сатане. Но все кончилось тем, что они просто нажрались домашним вином и уснули в подвале, где должен был проходить сей сакральный ритуал. Гриша растормошил Ури, уговорив и его пойти с ними на кладбище, и хоть время уже было за полночь, он бодро повел за собой товарищей навстречу познанию.