Пропадая в бетонной коробке

Когда Род посмотрел в глаза брата, то сразу все понял. — Ури, ты опять накурился? Вопрос, наверное, был риторическим, потому что «опять» говорило само за себя, как и неуверенные движения брата и то, как сильно затянулась пауза перед ответом. — Ури, — повторил Род, на всякий случай, погромче, — я с тобой разговариваю. Издав глубокий, немного печальный вздох, Ури обутой пяткой попытался стянуть ботинок на второй ноге, держась за дверной проем с такой силой, что костяшки побелели. Шумный сквозняк пробирался в квартиру из холодного подъезда через приоткрытую форточку на кухне, откуда выглядывал домашний кот Шимон, сидя на табурете и навострив уши. Ури почти кожей чувствовал этот взгляд больших желтых глаз, пропитанный недоверием, хотя обычно Шимон ласков и прибегал в коридор, когда Ури возвращался домой, терся об него, мурлыкал. Теперь они с Родом только укоризненно глядели на тщетные попытки разуться. Немного устав, Ури оперся спиной о стену у дверного проема, потер глаза костяшками. Они горели, как воспламененные. Хотелось умыться и напиться воды, окунуться в глубокий водоем и вдохнуть воды в легкие, захлебнуться в ней. — Господи, что с твоим лицом? — А что с моим лицом? — хрипловато протянул Ури. В глотке было горячо и сухо, как при гриппе. Ури было повернул голову, чтобы встретиться с зеркалом, что обычно висело в коридоре, у шкафа с верхней одеждой. Вот только не смог сориентироваться, где именно было это зеркало обычно. То ли слева от входа, то ли справа, но где это — слева и справа? Картины родной квартиры в глазах Ури менялись практически ежесекундно: то он ее видит словно впервые, то будто после большого перерыва, как обычно бывало после возвращения с летнего лагеря, в младших классах, то снова так, как надо. Шум ветра за стенами подъезда казался таким громким, что на мгновение померещилось, будто он летит в самолете. И еще. На него будто пялились все те иконы, которые мать расставила по всем полкам. Пялились своими унылыми глазами с тяжелыми веками, и это так напрягало, что хотелось развернуть к стенке каждую. Все же, нужно как-то снять ботинки, не идти же обутым в комнату. Наклоняться, чтобы снять их руками, было слишком сложно. Ури старался и взгляд лишний раз не опускать, а то начинал падать, но и смотреть Роду в лицо тоже не очень хотелось. Ури казалось, что пока что он держится хорошо и никто ничего не заметил, несмотря на то, что он, по сути, все это время стоял на месте, поднимая то одну ногу, то другую. Роду надоело ждать чужой разумной реакции и он сам разул брата, стянул с него куртку. Под морозным холодом, застывшем на верхней одежде, подкрался сладкий запах травы, впитавшийся в толстовку и джинсы. — Как ты вообще до дома дошел? — все бубнил он, пытаясь оттащить брата к ванной комнате. — Хорошо, что родители уже спят. Все уже спят! Один ты шляешься, где попало… Как он дошел? Ури помнил: его Кенни привел практически под руку, еще прижимал к себе. Или Ури прижимался к нему. Было страшно поскользнуться: дороги были покрыты гладким слоем льда, коварно присыпанным пушистым снежком. А ночь была теплой… или нет. Во всяком случае в куртке было жарковато, и Ури постоянно расстегивался, почему-то даже слишком часто, отчего-то молния застегивалась заново, и он не мог понять, как же это происходило. То ли он просто хотел расстегнуться, но забыл, однако при этом так живо представлял сам процесс, что путался. Но уж никак ему не хотелось думать, что куртка ожила и действует самостоятельно. На деле же каждый раз, когда Ури расстегивался, Кенни застегивал его обратно. И так несколько раз. И сколько же они еще кругов навернули вокруг двора, все ожидая, когда их отпустит. А то, что родители уже спали — и правда хорошо. — Пусти. — Он попытался вырваться из рук Рода, что вел к ванной комнате и придерживал его, будто Ури мог вот-вот упасть. — Не пущу. — И в толчке со мной стоять рядом будешь, что ли? Род печально покачал головой. — Этот Кенни плохо на тебя влияет. Я уже сто раз пожалел, что мы сюда переехали. Ури осторожно наклонился к умывальнику, который растянулся до небывалых глубин, открыл кран и начал пить воду. — Что ты делаешь, придурок?! Хочешь подцепить какую-то дрянь? — Род, я всего полчаса назад сосал член и проглотил много спермы, дай попить воды. Это откровение в самом деле заставило Рода замолчать и прекратить трогать Ури, даже отошел на небольшое расстояние. Ури же залип в зеркало на собственное отражение, на покрасневшие белки глаз и расширенные зрачки, на яркие следы на своей шее и зацелованные до покраснения губы. Его самой большой неудачей было уснуть на пару минут в гостях у Гриши: Кенни подкинул кому-то из девчонок идею накрасить Ури, к счастью обошлось только глазами — он вовремя проснулся, когда стало совсем нестерпимо щекотно, и тут же принялся тереть веки, чем и размазал и тушь, и карандаш. Кенни сжал в ладонях его щеки и сказал, что ему идет, и полез целоваться, будучи достаточно пьяным, чтобы не заботиться о том, что на это смотрят другие. От этих воспоминаний сладко сжималось сердце. — Я пошел спать, — бросил Ури брату, выходя из ванной. За дверью в полумраке коридора стоял отец, одетый в халат, щурился от света, глядя на Ури, но не видя его. Шимон терся об отцовские ноги, высоко задрав мохнатый хвост. — Род? — хрипловато пробормотал отец, спросонья не различая сыновей. — Ты опять в туалете засиделся? Кот хочет сделать свои дела. Ури молчал, каким-то образом вообразив себе, что он невидимый, и почти бесшумно, бочком, как краб, удалился в сторону спальни, глядя под ноги, чтобы не споткнуться. Поэтому он не увидел, что отец провожал его взглядом на пару с Родом, который и вовсе сквозь пальцы глядел на это. Ури дошел до спальни и упал на кровать. Тут же сердце заколотилось, накрыло необоснованной тревогой. — Что с ним? — было слышно за стеной отца. — Устал, — ответил ему голос Рода. — Он же на дополнительные занятия ходит. Задержался, пришлось пешком возвращаться со школы, автобусы же уже не ходят в это время. — Пусть такси закажет в следующий раз, опасно в такой час по улице шататься, — в голосе отца было слышно недоверие, но по какой-то причине он не стал задавать дополнительных вопросов, хотя мог бы легко и довольно быстро разоблачить такую простую ложь. Звук шагов растворился в тишине. Ури попытался резко встать — сердце застучало еще сильнее, будто застряло в горле, но он все же оказался на ногах, вышел из комнаты, чтобы догнать Рода. Нашел он его на кухне, убирающим остатки грязной посуды. — Чего не спишь? Иди уже, — сказал он, не оборачиваясь. Ури осторожно подошел ближе, чтобы не напугать резкими движениями, и обнял брата со спины. — Не надо трогать меня своими руками мужеложца. — Я хотел сказать тебе спасибо, — сказал Ури, не злясь. — За то, что выгородил меня при отце. Род на момент перестал тереть тарелку губкой, задумчиво уставился в раковину. — Отец всегда применял к тебе самые строгие правила. Это может казаться жестоким, но он это делает потому, что рассчитывает на тебя, ты же понимаешь это? Но если ему станет известно, во что ты скатился... Я боюсь узнать, что будет тогда. — Род обернулся лицом к брату. В его глазах был и страх, и осуждение, и сострадание. — Пожалуйста, не порть себя. Ури не знал что сказать. Он медленно отпустил брата, отстраняясь. — Ты не хочешь ничего сказать? — Я не могу, ведь я уже испорчен, — грустно улыбнулся Ури. — Что ты хочешь, чтобы я тебе пообещал? — Не знаю. Например, что ты не будешь водиться с этим... парнем. — Я не могу. — Я так и думал, — резко высказал Род и вернулся к мытью посуды. — Можешь идти, мне тебе больше нечего сказать. Негромкий звук тарелок и воды наполнили кухню. Ури остался без каких-либо слов, кроме «прости», которое он не стал произносить. Если он не собирался меняться, то и просить прощения не было смысла. Он покинул кухню и ушел к себе, наполненный смешанным чувством стыда и смирения. Уже в своей комнате, завернувшись в одеяло, Ури уткнулся в потолок, зная, что не уснет до самого утра.