Пропадая в бетонной коробке

Кенни долго обходил кругами собственный двор, присматриваясь, улавливая каждое видимое и невидимое движение в окнах своей квартиры. Чужой серый свитер согревал его своим крупным вязанием, но в груди все равно висел комок льда, который вот-вот упадет со всплеском в холодную лужу в желудке, умоет внутренние стенки кислыми каплями, проедая неконтролируемым страхом. Бояться отца приходилось не всегда, на самом деле. Что касалось глубокого детства до начала средней школы, то ничего ужасного на ум не приходило. Но, когда начались проблемы с работой, деньгами и всем прочим, то вскоре начался запой со всеми вытекающими. К счастью, отец не трогал Кушель, как и перестал трогать мать, когда выяснилось, что она снова беременна. Вместо этого он выплескивал злость на Кенни, но легче от этого не становилось никому. Ранние лучи осеннего солнца пробирались через тонкий слой небесного инея, растапливая появившиеся за ночь корки льда на сточных трубах, тянувшихся от самой крыши многоэтажки до земли, выпуская в мерзлую почву потоки грязной дождевой воды. Квадратные окна с деревянной рамой не спешили открывать мутные стекла ламповым светом, влажные подтеки уходили до крыш балконов нижних этажей. На первом этаже из-за цветастых штор на Кенни смотрел худой серый кот, с интересом впившись своими желтыми глазами. Костлявыми облезлыми лапами он перешагивал по облупленному подоконнику, подтачивая когти. Борясь с собственным беспокойством, Кенни полез за ключами в карман, долго выискивая их среди прочего мусора, что он стащил у уснувшего, или же уже умершего, алкаша за круглосуточным магазином на соседней улице. Сырые бетонные стены внутри подъезда с несколькими слоями дешевой ядовито-зеленой краски и гнилой побелки заключили Кенни в заплесневелые объятия, проникая в и без того больные легкие. Они бы там отложили свои споры, что позже превратятся в тонкий цветастый коврик, выедающий мышечные ткани и выбрасывающий куски органа наружу кровавым кашлем. Чудовищный скрежет железного монстра раздавался по всем этажам, вонзаясь ножами в барабанные перепонки, ржавым острием ковыряя мозг. Лифт прибыл на нужный этаж. Кенни продолжал успокаивать себя, пресекая любые мимолетные и неосознанные мысли, связанные с убийством отца, что порой дурманили своим перспективным покоем, но понимание того, что это не решение проблемы разрушало, казалось бы, такие простые в своем осуществлении мечты. Это — не худшее, что бывает в этом мире. И Кенни был наслышан об отцах, что избивают до полусмерти своих жен, насилуют дочерей, и убеждал себя, что у них, Аккерманов, все еще хорошо, нужно только перетерпеть. Но страха быть задушенным во сне это не убавляло. Дверь в квартиру оказалась запертой. Быстро пробравшись внутрь и заткнув за собой все замки, которых в этих краях принято иметь не менее трех, Кенни вздохнул с легким сердцем, обессиленно упав в гостиной на старый диван, что поприветствовал его тихим поскрипыванием. Отец на работе, Кушель в школе, но где мать — неясно. Хотя Кенни полагал, что та пошла в гости к подруге или в магазин, по крайне мере, очень на это надеялся. Включив для фонового шума маленький телевизор, Кенни опустошил карманы, выкладывая содержание на облезлую тумбу у дивана. Немного денег и почти полная пачка сигарет. У Кенни не было привычки оправдывать свои поступки — что сделано, то сделано, и если это принесло ему пользу, то очень хорошо. Он протянул руку к трубке обшарпанного телефона, проверил гудки — идут. Набрал номер школы, представившись дежурному собственным отцом, и попросил позвать к трубке Кушель. Последний раз отец звонил в школу года три назад, за это время голос Кенни достаточно огрубел, чтобы в шуме утомительной для дежурного перемены сойти за отцовский, потому скоро Кушель подошла к телефону. — А-алло? — с неприкрытой дрожью произнес тонкий голосочек по ту сторону. — Не ссы, это я, — усмехнулся Кенни в трубку. — Ури сегодня в школе? — В школе. А ты не хочешь спросить, как у меня дела? — обиженно проворчала Кушель на фоне школьной шумихи. — Зачем? Придешь — расскажешь. Короче, скажи Ури, чтобы зашел после уроков. Ты, кстати, когда домой придешь? — Не знаю еще, а что? — Что? Не шляйся допоздна, вот что. И пожрать что-нибудь принеси. — Ой, иди нахрен, Кенни, я не буду тырить булки из столовой, сам таким занимайся, — бросила Кушель, и звонок заглушил ее последние слова, а после — снова гудки. Кенни нахмурился, кладя трубку, надеясь, что сестра не успела за три секунды забыть, о чем он ее попросил вначале. Он рассчитывал на Кушель в какой-то степени, на ее благоразумие, и что она не скатится по горке отчаяния и бедности, хотя с каждым разом надежды меркли, а Кенни не знал, что ему сделать, чтобы предотвратить беду. Кушель было шестнадцать, и она слабо отличалась от большинства девчонок своего возраста. Как и все они, была очарована романтикой смерти и упадничества, впитывала с упоением все получаемые ею эмоции, страдая и наслаждаясь своим страданием. У нее были подруги — такие же черноволосые и печальные девки, блуждающие по развалинам и рискующие собой, шастали в полночь, опьяненные влюбленностью и дешевыми сладкими коктейлями с мерзким послевкусием. Такие тусовки ничем хорошим не заканчивались, Кенни об этом знал не понаслышке.

***

Кушель всмотрелась в крошечный квадратик на экране телевизора, в углу, где показывало время, стараясь разглядеть, насколько поздно она пришла домой. Уронив сумку-почтальонку на пол в коридоре, Кушель устало поплелась в гостиную, замерзшими пальцами убрала длинные черные волосы с лица, чтобы разглядеть сквозь слипшиеся из-за мороза ресницы дорогу перед собой. Ей было очень, очень холодно — черная юбка, не прикрывающая ноги даже до середины бедра, где кожа стала красной от уличного холода, казалась почти фиолетовой сквозь черный капрон колготок, что украшали рваные дыры на коленях. Было не по себе, страшно хотелось сесть в горячую ванну и пролежать там до утра, хотелось смыть с себя прикосновения, от которых вдруг стало так гадко. Она недолго посидела на диване, задумавшись, затем отправилась в туалетную комнату, ступая босыми ногами по ворсу старого ковра, местами обляпанного несмываемыми пятнами, среди которых был и почерневший след крови Кенни. Мать на это место поставила тумбочку, а на старом остался светлый прямоугольный след, где ковер выглядел как новый. Заткнув слив в ванной и открыв кран с водой, Кушель сняла черную кофту в розовую полоску, юбку и порванные колготки с липкими белыми следами, и такое же запачканное белье. Вода в ванной набиралась неторопливо. Клубки пара взвивались к потолку, наполняя туалетную комнату, обнимая Кушель чистым влажным теплом за плечи. Она опустилась в воду, не дожидаясь, пока остынет, позволяя раскаленным иголочкам кипятка терзать замерзшую кожу. Кушель смотрела, как длинные пряди ее волос подобно змеям ложились на поверхность воды. Под ней тело казалось бледно-желтого цвета, нескладным, полным, непривлекательным. Теперь она была еще и грязной, слабой и жалкой. И ей было стыдно и страшно, и этот страх на миг остудил воду в ванной, обостряя собственное беспокойство и сердцебиение. Ей хотелось утонуть с этим секретом, и в то же время он лез из нее приглушенными рыданиями. Как же так вышло, почему все обернулось таким образом? Ей казалось, что она задыхалась от любви, что сердце так билось неспроста, и что смотрящие на нее глаза никогда не надоедят и она захочет глядеть в них вечно. Но все оборвалось слишком скоро, и Кушель не успела набраться смелости, чтобы твердо отказаться, остановиться. И этот человек… Кушель не любила его. Теперь это стало ясным, как никогда. Прокручивающиеся в голове картины этого вечера вызывали тошноту, и избавиться от них было невозможно.