семнадцать мгновений весны

джун видит минхао первым, когда минхао возвращается домой и останавливается возле живой изгороди, чтобы перевести дыхание. минхао думает, что джун в каком-то роде и есть дом. он машет минхао рукой из-за забора, и его ноги путаются в нескошенной траве и цветах на лужайке, когда он перебирается через калитку, не удосужившись её открыть, и заключает минхао в объятия, сжимает его так крепко, что у минхао начинают болеть рёбра, и приподнимает с земли, и у минхао сжимается сердце, и он не может осознать, что джун — это тот же маленький мальчик с мёртвыми пчёлами в волосах и постоянно разбитыми коленками, который просил минхао дуть ему на ранки, когда мазал их йодом, и который теперь так легко может поднять минхао с земли вместе с его тяжёлыми ботинками, и мыслями, и сумками в руках. — почему же ты не предупредил, что возвращаешься? — спрашивает джун, когда отпускает минхао. от него пахнет цветущим персиком, и минхао не сразу понимает, что джун у него спрашивает, потому что отвык от китайского. — а должен был? — задаёт встречный вопрос минхао. он такой уставший после перелёта, что ему хочется упасть обратно джуну в объятия, лишь бы не держать своё тело на ногах. — конечно, — восклицает джун. — я мог бы испечь что-нибудь к твоему приезду или встретить тебя на станции, или, — он начинает болтать и забирает сумки у минхао из рук, и минхао пропускает большую часть его слов мимо ушей, и ему кажется, что он оказался во сне, охваченный теплом и цветением, и пением птиц, и голосом джуна, который он так давно не слышал. — твоя мама будет так рада тебя видеть, хао. минхао ничего ему не отвечает и только улыбается, когда они поднимаются на знакомое крыльцо, и джун стучит в дверь, словно это его дом, а не дом минхао. минхао думает, что его дом в каком-то роде и есть дом джуна. — хао-хао, — мама встречает его объятиями и целует в обе щёки, и минхао цепляется за её тёплые руки, и словно из-под воды слышит её голос и голос отца, выходящего из гостиной. — ты так повзрослел. возмужал. в коридоре родного дома с улыбающимся джуном за спиной минхао чувствует себя высоким ребёнком, наклоняется, чтобы мама смогла взъерошить его волосы, и улыбается отцу. ему кажется, что за четыре года в доме ничего не изменилось: всё те же светлые обои и тёмный паркет, и запах говядины в кисло-сладком соусе, и ковролин на лестнице на второй этаж. джун ставит сумки минхао на пол, и мама предлагает джуну поужинать с ними, но джун отказывается, говорит, что у него много работы в саду, но обещает заглянуть к ним на ужин на выходных, и перед тем, как выйти из дома, он берёт минхао за запястье и просит прийти к нему завтра. минхао кивает, прежде чем дверь за спиной джуна закрывается и родители уводят минхао на кухню. минхао уже давно не девять, но мама всё равно предлагает ему стакан молока после ужина. родители расспрашивают его про сеул и учёбу, и накладывают больше риса ему в тарелку, потому что хао-хао совсем худеньким стал, и смеются над тем, что в его речи проскальзывают корейские слова. мама причитает о том, что минхао не предупредил их о том, что возвращается, и она не успела убраться в его комнате, а отец рассказывает о том, что отремонтировал их старую машину и теперь минхао может пользоваться ей, когда захочет. когда минхао собирается подниматься в свою комнату, мама ещё раз целует его, а отец хлопает по плечу, и минхао заполняется безусловной любовью как пустые вазы на крыльце во время ливней. окно в комнате минхао открыто, и из него видны цветущие кроны деревьев и сад соседского дома, и похожее на чёрную дыру окно спальни джуна, в котором не горит свет, и следы заката у горизонта, и звёзды на небе. на выцветших обоях остались прямоугольные следы в местах, где висели рисунки. минхао не разбирает сумки и садится на край кровати, из которой уже вырос, и смотрит на бутылку из-под вина, которую использовал как вазу, на подоконнике. в ней стоят ирисы. минхао думает, что, наверное, их срезала и поставила туда мама так же, как унесла все сухие краски из его комнаты и стёрла пыль с письменного стола, и поменяла старый шерстяной плед на кровати на новое покрывало. в этой комнате, когда минхао было шестнадцать, а родители уезжали за город на выходные, он и джун пили вино из бутылки, в которой сейчас стоят ирисы. минхао и джун лежали на полу и их ноги и руки нелепо переплетались, и джуну было смешно от того, что абстрактный портрет отца минхао, который он набросал карандашом на листе бумаги, приклеенном к мольберту двухсторонним скотчем, смотрел на них с особенно осуждающим выражением лица. — мы можем снять его оттуда? — тебя что, смущает мой нарисованный отец? — сквозь смех спрашивает минхао, и джун ничего не отвечает и тянется через него, чтобы взять бутылку вина. его тёплые руки — на груди минхао. он делает глоток и почти давится, и минхао хлопает его по спине, и у джуна пластырь на переносице и много-много родинок по всему лицу. за окном солнце опускается к крышам домов, и минхао подкладывает руки себе под голову. джун рядом выдыхает и закрывает глаза. минхао мечтает о том, чтобы от солнечного света на его коже появлялись веснушки, но обычно он только обгорает. минхао тоже закрывает глаза, и на его веках появляются разноцветные пятна. такие же пятна минхао рисует, расплёскивая гуашь по письменному столу и коленям, в свободные от школы дни. они напоминают ему цветы и бабочек, и облака, когда солнце садится или встаёт, и кожу, испещрённую шрамами, синяками, родинками и царапинами, и птичьи перья. — посмотри на закат, — джун дотрагивается до плеча минхао, и он открывает глаза. солнце катится по подоконнику и заливает комнату розовым. — земля движется. минхао засыпает на новом покрывале, согнувшись пополам, потому что не помещается на кровати, если выпрямляется. окно в его комнате остаётся открытым, и на рассвете он слышит, как в соседском саду поют птицы. — расскажи, чем ты здесь занимаешься, гэгэ? — спрашивает минхао джуна, когда они сидят на террасе его дома вечером и пьют чай, который заварила мама джуна. на самом деле, джун не любит чай, но всё равно послушно его пьёт и ставит ноги на край плетёного кресла. — что-то мне подсказывает, что это не я должен что-то рассказывать, — говорит он. — тебя не было четыре года. — а кажется, что всего неделю, — признаётся минхао. — когда учишься, время течёт быстрее. — а здесь оно, наоборот, безумно медленно тянется, — вздыхает джун. — мне поэтому кажется, что я тебя целую вечность не видел. и джун, и минхао не решаются сказать я скучал и глотают слова вместе с чаем: джун — нехотя, минхао — с жаждой. на улице тепло, и трава на лужайке блестит от росы. джун таскает клубнику из миски, стоящей у минхао на коленях, и минхао кажется, что им снова пять и шесть лет, когда мама джуна наливала чай или молоко, или грушевый сок в кружки и выносила из дома тарелку со свежими фруктами, и говорила, что терраса — это межгалактический корабль, а они — его экипаж, и спрашивала, куда они отправляются сегодня. — на меркурий, — хлопает в ладоши джун. — ты хочешь на меркурий, хао? — минхао кивает и с интересом смотрит за тем, как мама джуна ставит ещё одно плетёное кресло перед ними и садится в него, делая вид, что это кабина пилота. — на меркурий, мам. — держим курс на меркурий, — сообщает она, не оборачиваясь. — уважаемые пассажиры, пристегните ремни безопасности и убедитесь в том, что они будут пристёгнуты на протяжении всего полёта. мы взлетаем, — джун хватается за ладошку минхао, и мама джуна издаёт звук, имитирующий шум двигателя. на небе загораются звёзды, и минхао задирает голову и гадает, в какой стороне находится меркурий. — уважаемые пассажиры, мы находимся за пределами озонового круга. температура за бортом — минус двести семьдесят градусов по цельсию. не покидайте свои места, пока над вами не загорится табло о том, что вы можете расстегнуть ремни безопасности. через пять минут вам будут предложены напитки и десерты. минхао берёт клубнику из миски и протягивает её джуну, и ему приходится наклониться, чтобы съесть её, и его губы на секунду касаются пальцев минхао, и минхао отворачивается и закрывает глаза. на его веках снова появляются разноцветные пятна, и дыхание джуна на его коже теплее, чем сладкий вечерний воздух. — так, как там в сеуле? — спрашивает джун и забирает влажные листья клубники у минхао из рук. — там земля движется быстрее, — отвечает минхао. — люди движутся быстрее тоже. джун работает в магазине своего отца, иногда выполняет мелкие соседские поручения или косит газон в их спальном районе за небольшую плату. за четыре года он стал выше и сильнее, его плечи стали шире, но он всё так же улыбается и отводит взгляд в сторону, когда рассказывает о себе. на его лице уже нет расчёсов комариных укусов и ссадин от падения с велосипеда, но есть родинки, и минхао может воспроизвести их расположение у себя в памяти, даже если закроет глаза. он бродит вдоль знакомых домов на закате, хрустит асфальтом под подошвами ботинок. по этой дороге в детстве минхао и джун возвращались домой после школы и бегали наперегонки, и на этой дороге минхао учился кататься на велосипеде и падал-падал-падал, пачкался в земле, и асфальт впивался ему в ладони, и джун смеялся так громко, что в окнах домов загорался свет, и помогал минхао подняться, и садился перед ним на корточки, и стирал кровь с его коленок бумажными салфетками. вишни и персики, и яблони цветут вдоль тротуаров, и асфальт усыпан сорванными ветром лепестками, а в голове у минхао и в рюкзаке за его спиной — ничего, потому что весна и уроков в школе стало меньше, и джун рядом обвязывает шнурки прямо вокруг своих голых щиколоток и улыбается, когда видит самолёт в небе. минхао задирает голову и смотрит за тем, как он оставляет белый след над крышами домов. — давай съездим к реке вечером, — предлагает джун, и минхао знает, что он просто не хочет возвращаться домой, где нужно будет читать и следить за маленьким братом, пока мама готовит ужин, и срезать сорняки из-под живой изгороди. — ты можешь там порисовать. — а ты что будешь делать, гэгэ? — спрашивает минхао. — у водяной мельницы живёт кошка, — говорит джун и лезет в карман школьных брюк, и достаёт оттуда мятую упаковку от дынного мороженого, которое они ели на прошлых выходных. — она очень ласковая. я хотел её покормить. минхао смеётся, и думает, что джун сам как кошка. его белая рубашка раздувается как парус корабля, и минхао хочет запрыгнуть ему на спину, чтобы джун подхватил его под коленки и добежал до конца дороги, где розовые и белые лепестки закручиваются вихрями над асфальтом. ещё минхао хочет эти лепестки собрать и распихать по всем карманам, и расплачиваться ими в магазинах, и устилать ими кровать перед сном. когда в воздухе пахнет сладкой вишней и персиком, и яблоками, легче засыпать. минхао и джун сидят на тротуаре возле магазина отца джуна во время обеденного перерыва, и джун гладит кошку и рассказывает о том, как она каждый раз прибегает сюда, чтобы выпросить у джуна ветчину из его сэндвича. минхао тянется, чтобы погладить её тоже, и она смешно мурлычет и изгибается в его руках. кожа джуна, как засахаренный мёд, оставляет на коже минхао следы, когда он перекладывает его ладонь кошке на спину и помогает провести по линии шерсти. он делает всё естественно и нежно, как подхватывал своего брата на руки и катал на плечах, и стирал следы гуаши у минхао с щеки, и срывал персики с деревьев, когда мама не могла дотянуться, и учил минхао гладить крапиву. — она не будет кусаться, если делать это нежно, — они стоят у реки, и джун проводит по листьям пальцами. — видишь? попробуй. минхао боязно протягивает руку к зарослям, и джун бережно перехватывает его запястье и ведёт его пальцами по шершавым листьям, и минхао боится, что сейчас он обожжётся, но ничего не происходит. пальцы двигаются вдоль жилок и зубчатых краёв, и крапива под кожей ощущается как подорожник. джун отпускает руку минхао и улыбается, и минхао улыбается тоже, и вода в реке блестит, как их глаза, и минхао учится тому, что никто и ничто не кусается, если быть с ним нежным. — ты останешься дома теперь? — спрашивает джун, и кошка запрыгивает ему на колени. — в смысле, останусь ли я здесь? — уточняет минхао и тянет яблочный сок через трубочку. джун кивает. — вряд ли. думаю, что вернусь в сеул в конце лета. там есть работа. джун поджимает губы и отворачивается, и его ладонь остаётся на кошачьей шерсти. ни он, ни минхао не решаются сказать я буду скучать. вечером минхао рисует в гараже отца, стоит босиком, и все его руки перепачканы краской. ватман лежит на полу, и его постоянно сдувает ветром из-за поднятой гаражной двери, и минхао приходится прижать его края своими ботинками. мама несколько раз заглядывает к нему, предлагает чай, и минхао отказывается и моет кисти в разноцветной воде, и пачкает волосы и лоб, и брови. он рисует пятна из-под своих век, и думает о том, как в сеуле их каждый раз по-новому интерпретировали, и минхао не приходилось ничего говорить, чтобы их объяснить. — расскажи про своих друзей, — просит джун, когда они приходят к реке после его смены и садятся на влажную траву, и джун протягивает минхао мятный леденец, который украл со стойки в магазине отца. — ты мой друг, гэгэ, — говорит минхао, и джун улыбается и смотрит на него так, словно знает, как сильно и отчаянно минхао хочет, чтобы это было правдой, но последние четыре года они вряд ли были друзьями. — я имею в виду твоих друзей из сеула, — говорит джун и подбирает камушек с травы, и кидает его в реку, и в тишине раздаётся всплеск. минхао обнимает себя за плечи и запрокидывает голову назад. над высокой травой носится и рябит мошкара. минхао достаёт телефон из кармана брюк и листает фотографии в галерее, пока не находит ту, которую сделал ночью после получения диплома, и показывает экран джуну. — это мингю, — минхао приближает фотографию, чтобы джун мог видеть лица на ней. — и вону-хён. мы познакомились в академии, — джун наклоняется и щурится, и экран телефона подсвечивает его кожу разноцветным пятном. — я думаю, ты бы им понравился. — почему? — спрашивает джун и поднимает взгляд на минхао, и минхао внезапно понимает, что не знает, что ему отвечать. он знает джуна четыре года назад и знает, почему он бы понравился мингю и вону-хёну, но, даже если земля движется медленнее здесь и люди взрослеют медленнее тоже, джун уже не мальчик, с которым минхао летал на меркурий в детстве, и, даже если у него всё те же родинки на лице и те же нежные руки, на нём уже на четыре года больше шрамов и в его памяти уже на четыре года больше воспоминаний, в которых минхао нет. — потому что это ты, — пожимает плечами минхао и отводит взгляд. — потому что ты добрый и смешной. джун ничего не отвечает, и они откидываются на траву, и над ними — бесконечное ночное небо, в котором отражается река и весь мир: каждая дорога, по которой минхао ходил, каждое дерево, на которое взбирался, каждый человек, которого он целовал. джун отражается там тоже. — это созвездие пегаса, — говорит джун и показывает на небо пальцем. — а там рядом — андромеда. она будто бы лежит, видишь? — минхао кивает и жмётся ближе к джуну, чтобы согреться. трава под ними влажная и холодная, и река холодная тоже. минхао прячет ладони в рукавах свитера. — а вот там — персей и кассиопея. это всё один миф, — джун поворачивается к минхао, и они почти сталкиваются носами. — а звёзды-то на самом деле так далеко друг от друга. но греки смотрели на всё это и такие: давайте-ка всё это объединим и сделаем из этого иллюстрации к нашим историям, — джун снова показывает на андромеду. — у нас это, кстати, не андромеда, а чёрная черепаха, — джун улыбается. — а большая и малая медведица у нас такие же как во всём мире. — почему? — спрашивает минхао. — не знаю, — отзывается джун. — может, торговцы между собой их так называли, и мы тоже стали, чтобы проще было ориентироваться по звёздам, пока ты в море, — он привстаёт на локтях. — пойдём домой? а то как-то холодно стало. минхао лежит на кровати в своей комнате и смотрит на потолок, на котором нет созвездий и чёрных дыр, — только однотонная краска, и думает о том, что скучать по кому-то и осознавать, что ты по кому-то скучаешь, — совершенно разные вещи. минхао кажется, что он начал скучать по джуну только тогда, когда вернулся домой, словно в сеуле у него не было времени даже подумать о нём, о весеннем цветении, о их вылазках к реке и поездках на велосипедах. а ещё минхао кажется, что в сеуле у него не было времени скучать по самому себе, только-только начавшему рисовать, мечтающему уехать и поступить в академию, и стать великим художником, и выставляться в музеях всего мира. — вот, — минхао впускает джуна в гараж своего отца и неопределённо машет рукой, указывая на картины, которые привёз из сеула и успел нарисовать за неделю в родном городе. они лежат на полу, и джун садится на корточки, чтобы их рассмотреть. — некоторые ещё без лака. джун был первым, кому минхао показал свои картины, когда только-только начал рисовать и впервые испачкал ладони красками, и минхао думает, что показывать ему свои картины снова не должно казаться чем-то новым, но минхао всё равно нервничает, когда джун наклоняется к ватманам на полу и хмурится, и закусывает губу. — это красиво, — говорит он, когда поднимает взгляд на минхао, мнущегося у стены. — но, ты же знаешь, хао, я ничего в этом не понимаю. — ты понимаешь, — возражает минхао. — тут нет никакого особенного скрытого смысла. — это красиво, — повторяет джун и выпрямляется. — ты талантливый. и этого достаточно для того, чтобы минхао отвернулся и начал светиться розовым в гараже своего отца. — у меня першит горло, — говорит джун и соскакивает с перилл крыльца заднего входа в старшую школу. в городе пасмурно и душно, и минхао думает о том, что вечером будет гроза. — можешь посмотреть? минхао лезет в карман рюкзака за телефоном-раскладушкой, чтобы включить на нём фонарик. за последние несколько месяцев джун вытянулся, и теперь минхао приходится встать на цыпочки, чтобы заглянуть ему в глаза. — сядь обратно, — приказывает минхао, и джун запрыгивает на перилла, и болтает ногами в воздухе. — не дёргайся, — хмурится минхао и делает шаг ближе. — и открой рот. минхао приходится встать между его коленей и придерживать его подбородок пальцами, чтобы фонарик не светил ему в глаза. джун близко, и от него пахнет цветами, всеми существующими на свете, одновременно, и это сладко, и его кожа тёплая, и его дыхание тоже. и его губы так близко, что минхао мог бы наклониться, и их губы бы соприкоснулись, и от этой мысли по его спине бегут мурашки, и он сжимает подбородок джуна крепче и не смотрит ему в глаза. джун касается бёдер минхао коленями, и минхао чувствует, как к его щекам приливает кровь, и надеется, что джун этого не замечает. минхао делает шаг назад и прячет фонарик в кармане брюк. — у тебя красное горло, — он смотрит на носы своих кед, и джун снова соскакивает с перилл и оттряхивает колени. — можем зайти ко мне. у мамы есть таблетки с шалфеем. они обычно помогают. джун кивает и берёт минхао за руку, и его пальцы холодные, и минхао думает, что, наверное, он простыл, когда они торчали возле реки поздно вечером или подхватил вирус в школе, потому что обычно руки джуна тёплые. минхао смотрит на него, и у него сжимается сердце и стучит так часто, что ломает рёбра, и минхао не знает, почему, но притягивает джуна к себе за руку и обнимает так крепко, как может, и джун смеётся. — ты чего? — ничего, — говорит минхао в изгиб его шеи и шмыгает носом. джун не прекращает смеяться. в городе начинают идти дожди, срывают лепестки с деревьев и оставляют розово-красную кашу на мокром асфальте. минхао бегает со второго этажа в гараж и обратно и пьёт остывший чай залпом. джун приходит на закате, которого не видно из-за завесы туч, и мама просит минхао дать джуну один из своих свитеров, потому что его футболка промокла до нитки. они лежат на кровати минхао, и оба в ней не помещаются. дождь барабанит по карнизам, и руки джуна путаются с рукам минхао, и минхао кажется, что каждая капля дождя поёт я скучаю, я скучаю, я скучаю. — тебе необязательно здесь торчать, — говорит джун, выглядывая из-под одеяла, пока минхао сидит рядом с его кроватью. у него куча уроков, которые он должен будет сделать, когда вернётся домой, но джун болеет, и минхао не хочет, чтобы ему было скучно. — ты заразишься. — всё нормально, гэгэ, — минхао прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу джуна. — ты горячий. у тебя температура? — да, — джун отстраняет руку минхао и хмурится. — именно поэтому я и говорю, что тебе не надо здесь сидеть. будешь болеть тоже. — я не заражусь. у меня высокий иммунитет, — возражает минхао, и джун прикрывает глаза, и минхао тянется, чтобы убрать прядь с его лица и заправить ему за ухо. в комнате душно из-за закрытых окон, но минхао не решается их открыть и смотрит на джуна, который то проваливается в сон, то открывает глаза и смотрит на минхао в ответ, и у минхао болит всё, что внутри: сердце, лёгкие. у джуна на переносице — заживающая царапина, и шрамы от акне на лбу, и потрескавшиеся искусанные губы, и минхао думает о том, как хочет исцеловать его лицо вдоль и поперёк. — гэгэ, — джун медленно моргает. — ты мой самый лучший друг. — ты мой тоже, хао, — отзывается джун и снова закрывает глаза, и минхао сжимает край своей футболки так сильно, что у него начинают болеть пальцы. минхао скучает, хотя джун лежит рядом с ним и минхао может дотронуться до него и поговорить с ним, и сказать, что скучал. но минхао молчит, и джун молчит тоже, и в голове у минхао проносятся кадры из прошлого, и минхао уже не уверен, выдумал ли он их, глядя на улицы родного города, на стены комнаты, в которой рос, на родного джуна, или это правда с ним происходило. джун с разбитыми коленками и минхао с разбитым сердцем на дороге от школы до дома, и клубничный бальзам для губ, украденный у матери, и мороженое, которое тает и стекает по пальцам, и звёзды на бесконечном ночном небе, и запах речной воды, и синяк в форме сердца у джуна на локте, и полёты в открытый космос. они лежат на кровати минхао, пока его родителей нет дома, и они оба пьяны, но не настолько, чтобы не вспомнить всё, что с ними происходило, на завтрашнее утро, но достаточно для того, чтобы находить всё вокруг смешным. руки минхао в краске, которую он не смог оттереть от кожи, и джун водит по его ладоням пальцами, и это щекотно, и минхао жмурится и улыбается, и за открытым нараспашку окном — закат, и минхао физически ощущает, как земля движется. — когда ты поступишь в академию, — говорит джун. — возвращайся сюда хотя бы иногда. — ты не хочешь поехать в сеул вместе со мной? — спрашивает минхао и поворачивается к джуну лицом. они смотрят друг другу в глаза. — мы могли бы снимать квартиру вместе. мне было бы не так одиноко, и тебе не пришлось бы оставаться здесь одному, — джун улыбается, но ничего не отвечает. — мы могли бы завести кошку вместе. — было бы замечательно, — говорит джун и переплетает свои пальцы с пальцами минхао. — но это твоя жизнь, хао. мне нечего там делать. — тебе всегда есть место в моей жизни, гэгэ, — возражает минхао. — я имею в виду в сеуле, — смеётся джун и сжимает руку минхао крепче. — всё в порядке, хао. я буду тут, а ты будешь там, а потом мы обязательно встретимся где-нибудь посередине. — где-нибудь посередине, — повторяет минхао и думает, что это где-то — во сне, воспоминаниях и мечтах, и ему точно не будет этого достаточно. но оказывается, что этого более чем достаточно для минхао, который не звонил, не писал и не возвращался в родной город четыре года. джун, который лежит рядом, не обижается на него за это или обижается, но этого не показывает, и всё так же мягко улыбается, как четыре года назад, когда минхао поворачивается к нему, и их лбы почти сталкиваются. минхао закрывает глаза, но всё равно видит лицо джуна перед собой, и чувствует его тёплое дыхание на своих губах, и слышит, как дрожат его ресницы, и бьётся его сердце, и сердце минхао разбивается, и он гадает, слышит ли это джун. минхао смотрит на него и думает, что может делать это целыми днями и никогда не уставать. он очерчивает его лицо взглядом: его глаза, его нос, его подбородок, его губы, то, как они искажаются улыбкой, и то, каким красивым он становится каждый раз, когда смотрит на минхао в ответ. минхао смотрит, чтобы запомнить джуна навсегда и впечатать в память, во внутреннюю сторону век как разноцветные пятна. джун замечает, что минхао на него смотрит, и смеётся. — ты чего? — ничего, — говорит минхао и целует его, и это стоит ему всей решимости и силы, которая есть в его семнадцатилетнем теле. джун замирает на секунду, но потом смеётся в поцелуй и притягивает минхао ближе за свитер, и их ноги путаются, и мысли минхао путаются тоже, и он совершенно не умеет целоваться. на языке — вино и потерявшая вкус жвачка, и минхао кладёт ладони джуну на шею и гадает, останутся ли на ней следы краски с его рук. лёжа на этой же кровати спустя четыре года, минхао светится розовым в своей комнате и думает, что сделал всё неправильно тогда, пока джун лежит рядом с ним так же, как лежал четыре года назад. минхао гадает, остались ли следы воспоминаний о том поцелуе у джуна в памяти, но джун молчит и поворачивается на спину, а минхао не решается спросить. мама гремит посудой на первом этаже. минхао думает, что поцеловал джуна неправильно, и каждая капля дождя поёт о том, чтобы он попробовал снова. минхао слишком гордый, чтобы пробовать снова. он слишком гордый, чтобы сказать, что скучал. — я скучал, — говорил джун в потолок, и минхао думает, что джун никогда не был слишком гордым. — гэгэ, — предостерегает минхао и не знает, от чего и зачем. — хао, — джун поворачивается к нему, и на его губах появляется едва заметная улыбка. — я так рад, что ты вернулся домой. — не говори так, — просит минхао, и ему кажется, что он не может дышать. — гэгэ. в этот раз джун целует его сам. не так, как четыре года назад, когда они были пьяными и родителей не было дома, а по-взрослому, хотя минхао всё ещё кажется, что он высокий ребёнок, который зачем-то ведёт себя как двадцатипятилетний, а на первом этаже мама и папа готовят ужин и слушают радио. минхао умеет целоваться, и джун умеет целоваться тоже, но делает это совсем не так, как минхао представлял. он прижимается губами к его губам всего на секунду и отстраняется, и на этот раз на губах минхао не вино и не потерявшая вкус жвачка, а весеннее цветение и дождь. джун прикрывает глаза и кладёт голову обратно на подушку. — я снова уеду, гэгэ, — говорит минхао, и его руки сами ищут руки джуна и сжимают их так крепко, словно не минхао, а джун собираются исчезать, и не в конце лета, а в конце весны. — я знаю, — отзывается джун, не открывая глаза. — в сеуле работа. — да, — минхао прижимает его руки к своей груди. — гэгэ, — он давится мокрым цветочным воздухом. — скажи мне, что я не должен никуда уезжать, и я никуда не уеду. я останусь. просто скажи. лишь одно твоё слово, гэгэ, и я останусь здесь. — хао, — джун открывает глаза и всё ещё улыбается. — тебе здесь нечего делать, — минхао мотает головой, хотя знает, что ему правда здесь нечего делать и он всегда и всюду искал поводы не возвращаться домой. — всё нормально. ты будешь там, а я буду тут, и мы обязательно встретимся где-нибудь посередине. — где-нибудь посередине, — повторяет минхао, и джун прижимает его к своей груди, и минхао вдыхает запах своего же свитера, который дал джуну, и зажмуривается, и только слышит, как бьётся сердце джуна и как разбивается его собственное. — не переживай, — говорит джун, и его губы касаются волос минхао как капли дождя. — я всегда буду ждать тебя дома. минхао думает, что джун в каком-то роде и есть дом.