семнадцать мгновений весны

— хён, — говорит чан, и его едва видно в полутьме мужской раздевалки. он сидит на полу перед хансолем, между его коленей, самый молодой нападающий университетской сборной по футболу, пока хансоль неотрывно смотрит на его макушку и пот на висках. — хён, — повторяет он еле слышно, когда обматывает лодыжку хансоля эластичным бинтом. — извини, что я так близко. хансоль мотает головой, мол, всё в порядке, и думает, что чан извиняется лишь за то, что держит его ногу в своих руках и дотрагивается до его кожи с нежностью и заботой, которая обычно ассоциируется с женщинами. но это всего лишь прикосновение. стоит ли оно извинений? хансоль потянул лодыжку во время тренировки, и чан вызвался ему помочь, хотя они не близки, но близко — когда хансоль перекидывает руку через его плечо, чтобы перенести на него часть веса и допрыгать до раздевалки на одной ноге, и когда чан помогает ему сесть на скамейку. всё это время чан извиняется просто за то, что между ним и хансолем расстояние не для рукопожатия, а для поцелуя. — она быстро заживёт, — говорит чан, поднимаясь на ноги, и в его голосе — ласковость, которую хансоль редко слышит от других мужчин. он думает, что им обоим позволено быть ласковыми и сочувствующими только в полутьме раздевалки во время тренировки, когда никто их не видит. только тогда они могут быть людьми. в детстве хансоля удивляло то, что родители ждали от него и его сестры разной реакции на одни и те же вещи. когда софия плакала, хансолю этого делать было не позволено, как не было позволено целовать отца в щёку перед сном и надевать мамины цепочки с кулонами, и проигрывать в футбол соседским мальчишкам. объятия и слёзы были такими редкими, что хансоль от них отвык, как отвыкают от материнского молока, и в те нечастые дни, когда софия приходила к нему в комнату, плачущая после ссоры с матерью или подругами, хансоль не знал, как её успокоить. единственное, что он мог сделать, — это похлопать её по плечу и пробормотать что-то о том, что это пройдёт, но после этого софия лишь начинала плакать ещё сильнее. хансолю никогда не было комфортно быть собой — быть им — потому что всю его жизнь это было связано с маскулинностью, с жестокостью, с тем, чтобы разбивать колени и не стесняться синяков на локтях, и отворачиваться, когда кто-то плачет или умирает, и убивать-убивать-убивать. хансоль никогда не хотел убивать. он переносил жуков с асфальта на газон и любил сидеть на кухне с мамой и сестрой, пока они готовили пасту с креветками и обсуждали дураков-мальчиков из класса софии, и плакал, когда никто не видел, так же, как плачет софия и его мама, и как плакала его первая девушка, когда они расстались после выпускного в старшей школе. хансоль гадает, плачет ли его отец и плачет ли чан? — ли чан, — дверь в раздевалку открывается, и помещение заливается светом закатного солнца. — мы там начать без тебя не можем. идём, — капитан команды машет рукой куда-то в сторону поля, словно его видно за его широкой, высокой фигурой. — чхве сам дальше разберётся, — чан бросает на хансоля короткий взгляд, и хансолю на секунду кажется, что в нём теплится доброта и то же закатное солнце, но в разы ближе и ласковее. оно тускнеет, когда чан отворачивается. — погнали. хансоль остаётся в раздевалке один. он дальше сам разберётся, и он разбирает. себя. каждый день, перед сном, под одеялом он проводит ладонями по своим плечам, груди, животу, бёдрам, коленям и гадает, как его тело отличается от другого и отличается ли. у него такие же кости, кожа и кровь, и такое же сердце, которое так же громко и часто бьётся. его тело — просто тело. почему тогда какие-то тела могут плакать и любить, а какие-то не могут? однажды хансоль заполнял анкету для чьего-то университетского исследования, которую отправили в чат факультета, и на первой странице этой анкеты была колонка с предпочитаемыми местоимениями, которую нужно было заполнить. хансоль никогда не думал о том, что у него есть право выбирать и предпочитать, и вписал он по привычке, но почувствовал, как дверь, неизвестно куда ведущая, но уводящая от маскулинности и жестокости, открывается. из-за растянутой лодыжки хансоль не ходил на тренировки следующие три недели, но всё равно торчал на кампусе, чтобы не мешаться у родителей под ногами. — зато ты мешаешься под ногами у меня, — говорит сынкван и толкает хансоля в плечо, пытаясь спихнуть со своей кровати. — из-за тебя люди подумают, что я вожусь с футболистами. — а что, с футболистами так зазорно водиться? — шутишь? — сынкван сдаётся и садится на заваленную бельём и пустыми пачками из-под чипсов кровать напротив. — конечно, — он брезгливо скидывает грязный носок своего соседа с покрывала на пол. — вы отвратительные. хансоль не уверен, что может и хочет с этим спорить. грубость и насилие отвратительны. хансоль никогда не стремился к насилию, но спорт — игрушечная война, и для хансоля, который помнит настоящую войну — афганистан, ирак — не лично, но на экране телевизора и из историй отца, — это ощущается разбившимся ртутным градусником на полу, по которому хансоль ходит босиком. он гадает, извиняются ли за близость на настоящей войне? он знает, что там точно не извиняются за насилие. у сынквана хансоль знакомится с джису, когда он заскакивает, чтобы отдать сынквану конспекты лекций по экономике, оставшиеся у него с первого курса. хансоль сидит на полу и доедает последний стакан сублимированной лапши из запасов соседа сынквана, и сынкван жалуется джису на то, что хансоль не даёт ему учиться, а джису говорит, что видел хансоля на футбольной игре в прошлом сезоне, и хансоль говорит, что видел джису в списке английского клуба дебатов, и они обещают друг другу как-нибудь зависнуть вместе. слишком пряная и не до конца готовая лапша в стакане заканчивается. они втроём сидят в метре друг от друга: на полу, за письменным столом у окна, на краю кровати — и хансоль думает о том, что софия и её подруги всегда лежат на её усыпанном крошками от сахарного печенья матрасе вместе, спутанные руки, ноги и волосы, задравшиеся до рёбер футболки. хансоль и сынкван никогда не сидели на одной кровати вместе, хотя они близки, но не близко. кровать и смятые простыни слишком интимные для того, чтобы делить их с другим мужчиной. мужчина с мужчиной делит только взгляды и войну. хансоль натыкается на чана в университетском коридоре и замечает свежий порез от бритья на его подбородке. — как твоя нога? — спрашивает чан и не улыбается, потому что улыбка тоже слишком интимна для университетского коридора, в котором хансоль и чан не одни. — лучше, — хансоль до сих пор не завязывает шнурки вансов на правой ноге, чтобы не повредить лодыжку ещё сильнее, но об этом чану не говорит. чан кивает и хлопает хансоля по плечу, когда проходит мимо дальше по коридору, как хансоль хлопает по плечу софию, и, когда чан дотрагивается до него сквозь ткань его футболки в заполненном людьми коридоре, хансоль особенно остро чувствует, насколько это глупо и бессмысленно, и понимает, почему после такого софия начинает плакать лишь сильнее. — оппа, — она заглядывает в его комнату, когда он безрезультатно борется с жалюзи на окне. софия всегда справлялась с ними быстрее. — можно я спрошу кое-что? — хансоль кивает и хлопает по матрасу возле себя рукой, приглашая её сесть. она мотает головой и так и остаётся стоять в дверях. — только честно, — она делает шаг вперёд, и солнце из-за окна освещает её лицо. — я красивая? хансоль думает, что, конечно, она красивая. и софия, и мама, и его первая девушка периодически спрашивали его об этом. я красивая? я достаточно красивая? и хансоль всегда отвечал, что достаточно, но не понимал, кто дал ему право оценивать и решать. кто дал мужчине право решать, какая красота достаточна? кто дал мужчине право дать женщине повод для того, чтобы ставить свою красоту под сомнение? — конечно, ты красивая, — отвечает хансоль и мечтает о том, чтобы она увидела, насколько, но не его глазами, а своими. — можешь помочь мне опустить жалюзи? софия помогает, и позже, в полутьме, когда никто не видит, хансоль думает о том, почему он никогда ни у кого не спрашивал, достаточно ли он красив. достаточно ли он красив? красив ли он вообще, и имеет ли это значение? красивы ли мужчины вокруг него, и важно ли им об этом напоминать, как это важно для софии и мамы, и первой школьной девушки хансоля, и для той девушки, которая однажды подошла к хансолю и сынквану на вечеринке в кампусе, со смазанной подводкой под глазами и яркой помадой на губах, и спросила, достаточно ли она красива для того, чтобы заговорить с капитаном футбольной команды? хансоль видит этого капитана, всех этих мальчиков-футболистов, на каждой тренировке, на которую ходит, в мужской раздевалке под трибунами у футбольного поля, без футболок, с влажными от пота и липнущими ко лбам волосами, смеющихся и шутящих о чём-то, что хансоль не всегда понимает и не всегда хочет понимать. достаточно ли они красивы? достаточно ли красив чан? хансоль думает, что да. но имеет ли это хоть какое-то значение? нет, никакого. это имеет значение только для самого хансоля, когда он ворочается в кровати и не может заснуть, а на дисплее телефона — двадцать минут третьего после полуночи. хансоль выбирается из-под одеяла и подходит к зеркалу у шкафа босиком, и смотрит на своё отражение в полный рост. у него спутанные волосы и искусанные губы, и в темноте его плечи кажутся узкими под безразмерной футболкой. он достаточно красивый? его мама всегда говорила, что да, и его первая девушка говорила так же, но хансоль никогда не слышал этого от других мужчин. его отец никогда не говорил, что хансоль красивый. сильный, мужественный, умный, храбрый — да, но не красивый. — сынквана-а, — хансоль переворачивается со спины на живот на кровати сынквана, и покрывало сползает на пол. — я красивый? — что? — сынкван отрывается от конспектов по экономике и перекидывает руку через спинку стула. — я красивый? — что это вообще за вопрос? — фыркает сынкван и отворачивается, но хансоль успевает заметить, как его щёки вспыхивают красным, но это не смущение — замешательство. — не мешай мне учиться, хансоль-а. на лекции по истории чан рисует на полях тетради. хансоль сидит двумя рядами выше, немного правее и видит, как сосредоточенно сведены его брови и как на линованной бумаге появляются рожицы и незамысловатые фигуры, и почему-то это отвлекает хансоля настолько, что он забывает записать последние полчаса лекции. сынкван закатывает глаза, когда это замечает, но всё равно одалживает хансолю свои записи. после лекции чан и хансоль на секунду встречаются взглядами, когда хансоль убирает ноутбук и тетради в рюкзак. чан мимолётно улыбается и отворачивается, и хансоль не уверен, что ему не показалось. он встречает джису, когда курит, сидя на траве за трибунами у футбольного поля после занятий, пока солнце медленно растворяется над его головой. джису садится на газон в метре от хансоля и достаёт пачку сигарет из кармана. — не знал, что футболисты курят, — замечает он и зажимает фильтр между губ. хансоль щёлкает колёсиком зажигалки и наклоняется, чтобы подкурить ему. — только в плохие дни. — значит, сегодня плохой день? — хмыкает джису и выпускает дым через ноздри. — проблемы с учёбой? — хансоль мотает головой. — отношения? — хансоль не отвечает. — она из университета? — хансоль стряхивает пепел на свои вансы и поворачивается к джису. они смотрят друг другу в глаза всего несколько секунд, но хансоль успевает забыть о том, что смотреть другому мужчине в глаза так долго — слишком интимно. — он из университета? хансоль отворачивается. он любил свою первую девушку, с которой встречался в старшей школе. ему нравилось целовать её и держать её за руку, и сидеть совсем близко, так, чтобы их бёдра и колени соприкасались. её волосы вкусно пахли из-за грейпфрутового шампуня, которым она пользовалась, и, когда она смеялась, вокруг её глаз появлялись морщинки. они расстались после выпускного, из-за того, что она переезжала учиться в другой город. она оставила хансолю несколько своих рисунков и рецепт клубничного пирога, который пекла на его шестнадцатый день рождения на кухне, пока хансоль сидел рядом и воровал клубнику из миски. хансоль любил её, но почему-то в его голове, где-то на подсознании, это противоречит тому, что теперь он любит его. — если вдруг захочешь поговорить об этом, не советую идти к университетскому психологу, — говорит джису и поднимается с газона. — он немного, — он зажимает сигарету между указательным и средним пальцами. хансоль думает о том, что его отец курит, держа сигарету указательным и большим. — консервативный. хансоль проводит этот вечер, проходя тесты в интернете. в течение последних двух недель я представлял долговременные романтические отношения с мужчиной: никогда, редко, иногда, часто. в течение последних двух недель я представлял долговременные романтические отношения с женщиной: никогда, редко, иногда, часто. когда софия заходит в его комнату и просит его пойти помочь с печеньем, которое она пытается испечь, хансоль захлопывает крышку ноутбука так, словно ему есть что скрывать. ему есть что скрывать? — как ты познакомился с джису-хёном? — спрашивает хансоль у сынквана, когда они обедают и хансоль замечает джису в компании студентов с курса старше на другой стороне университетского кафетерия. — он учится с моим соседом, — объясняет сынкван и отправляет ложку риса в рот. — но они вообще не похожи. джису-хён не такой мерзкий, — сынкван оборачивается, чтобы проследить за взглядом хансоля, и хмыкает. девушка, которую хансоль никогда не видел раньше, держит джису за локоть. она красивая. хансоль думает, что джису тоже. — вы, американцы, такие странные, — говорит сынкван и подпирает щёку кулаком. хансоль не отвечает и продолжает смотреть на джису и людей вокруг него, на лица, руки, волосы, улыбки-улыбки-улыбки. джису есть что скрывать? сынкван вздыхает. — ну, или просто другие. хансоль думает, что американская история полна насилия: от геноцида коренных американцев до идеи о предопределённой судьбе — но американцы, разрушившие многое и убившие многих, первыми стали перестраивать концепцию маскулинности так, словно не сами её создали и не сами дали людям в руки оружие, и не сами научили мальчиков ненавидеть. хансоль не рос в америке, но всё равно вырос американцем в доме родителей. он сидит на кухне, забравшись на стул с ногами, и смотрит за тем, как мама режет луковицу. она держит нож руками, которыми гладила хансолю голову и спину, когда он был маленьким, и которыми на праздники заплетает софии волосы. её обручальное кольцо лежит на столе рядом. она всегда снимает его, когда моет посуду или готовит. хансоль гадает, что будет, если он озвучит что-то, в чём сам ещё не до конца уверен, при маме. поймёт ли она его? поймёт ли он себя сам, если она поймёт его первой? — солнце, что такое? — она откладывает нож на стол. — а? — ты хмуришься, — она хмурится тоже, имитируя его выражение лица. — что-то случилось? — хансоль качает головой, и мама недоверчиво щурится. — как знаешь, — она коротко улыбается и возвращается к тому, чтобы резать лук. — просто, если что, ты всегда можешь рассказать мне. хансоль хочет верить в то, что секреты могут быть сохранены двумя людьми, но знает, что такие секреты могут быть разрушительными. когда два человека открываются друг другу, они ранят себя вместе, и их кровь смешивается. они равны. когда человек открывается другому один, он истекает кровью в одиночестве. хансоль никогда не говорил о сексуальности с родителями. о сексе — да, когда у него только появилась девушка, но не о том, к кому хансоль может испытывать влечение. хансоль смотрит на кольцо на столе и видит в нём знак того, что у него никогда не было выбора. что, если хансоль озвучит что-то, в чём сам ещё не до конца уверен, при маме и она не поймёт? что, если он останется истекать кровью в одиночестве? мама смотрит на него, ожидая ответа, и хансоль кивает, но не решается ей рассказать. зато он решает рассказать о себе джису, которого едва знает, но который, кажется, знает самого хансоля и даёт ему право выбрать: она из университета? он из университета? джису живёт в общежитии, и первое, что хансоль замечает, когда наконец находит его комнату среди других, это то, что джису лежит на кровати вместе с другим парнем — с другим мужчиной — и хансолю хочется извиниться просто за то, что он это увидел, хотя между ними — несколько слоёв одежды и сваленные в кучу декоративные подушки, и ноутбук на матрасе. его зовут джонхан — парня, который лежит на кровати джису, перекинув ногу через смятое махровое покрывало, пока хансоль и джису разговаривают. он учится с джису на одном курсе, но они не живут вместе, и хансоль непроизвольно смотрит на него, задерживает взгляд на его руках, губах, и джонхан это замечает и улыбается, глядя хансолю в глаза, и для хансоля это слишком интимно. наверное, это отражается на его лице, потому что джису хмурится и оборачивается. — ради бога, джонхан-а, мог бы ты не смущать хансоля? — ради бога? — джонхан не прекращает улыбаться, и джису вздыхает. — ради меня. прежде, чем отвернуться к стене, джонхан смотрит на джису взглядом, который хансоль не понимает, потому что в нём слишком много всего того, что хансоль обычно в себе прячет. он просит джису выйти в коридор, и в его полутьме рассказывает ему о своей первой девушке, о футбольной команде и о чане так, словно это не несёт в себе дополнительного смысла. во всяком случае он старается говорить так, чтобы для него самого в этом не было дополнительного смысла и противоречия, чтобы не думать об этом слишком много. сухая выжимка фактов в хронологической последовательности, в которой можно проследить связь, только если хорошенько поразмыслить и провести анализ, как в конспектах лекций по истории. вот хансолю шесть лет, и он заклеивает разбитые во время катания на велосипеде коленки разноцветными пластырями. вот хансолю десять, и девочка из его класса корейского дарит ему шоколад в шуршащей фольге на четырнадцатое февраля. вот хансолю двенадцать, и он дерётся первый раз в своей жизни и возвращается домой с разбитой губой. вот хансолю пятнадцать, и он впервые целует девочку, сидя на диване в гостиной в доме родителей. вот хансолю двадцать, и мальчик, самый молодой нападающий университетской сборной по футболу, обматывает его ногу эластичным бинтом, сидя между его коленей, с такой нежностью, что хансоль не перестаёт думать об этом ни на секунду. — ты много зависаешь с джису-хёном в последнее время, — замечает сынкван, и хансоль пытается расслышать в его голосе ревность, но не слышит. — вам, наверное, есть что обсудить. хансоль думает, что им правда есть что обсудить, а ещё, что осознавать свою квирность — это почти как осознавать, что тебе нравятся брокколи, хотя в детстве ты никогда их не пробовал, но почему-то считал, что они невкусные. но вот брокколи оказываются вкусными на двадцатом году жизни, а ещё, оказывается, они хорошо усваиваются организмом, и ты сидишь и мечтаешь о рте, полном брокколи, и думаешь, что мультфильмы, которые ты смотрел в детстве, обманывали тебя. в них дети отказывались от брокколи и отталкивали от себя тарелки, и плакали, и хотели мороженое. а, оказывается, можно хотеть брокколи и мороженое одновременно. — это ужасная метафора, — комментирует джонхан. — рот, полный брокколи? ты вообще что под этим подразумеваешь? вторая попытка. осознавать свою квирность — почти как осознавать, что ты умеешь рисовать, хотя с детства тебе говорили, что рисовать могут только талантливые люди, и какие-то рисунки — это искусство, а другие — просто каракули, не несущие в себе ценности, но вот на двадцатом году жизни ты берёшь в руки карандаш и рисуешь, и, оказывается, что твой рисунок — искусство тоже. и ты можешь смотреть на вещи вокруг себя и видеть образы и детали, и переносить их на бумагу по-своему, и это будет искусством, и это несёт в себе ценность, хотя раньше ты думал, что у тебя нет права брать карандаш в руки и смотреть на вещи так, словно ты собираешься их нарисовать. хансоль смотрит на чана так, словно собирается его нарисовать. запоминает, как он улыбается и смеётся, и пьёт воду из смятой бутылки в университетском коридоре, и накидывает капюшон худи на взъерошенные волосы, и обедает жареным рисом с овощами в кафетерии, и иногда он и хансоль встречаются глазами, и чан сразу же отводит взгляд, но улыбается следом. и пока хансолю этого достаточно, чтобы рисовать у себя в голове. джису отправляет хансолю ссылки на статьи о переосмыслении сексуальности и гендера в какаотоке, и хансоль ими зачитывается и зачитывает некоторые нейтральные абзацы софии, когда она сидит на полу в его комнате и красит ногти на ногах. хансоль приходит к джису в общежитие через день, каждый раз натыкается на джонхана и остаётся в кампусе до вечера, пока в общежитие не возвращается сосед джису. джису рассказывает хансолю о спектре сексуальности и находит для него порталы и сайты, на которых он может об этом почитать. обычно джонхан сидит рядом с джису и скучающе рассматривает хансоля, пока хансоль рассматривает его в ответ и думает о том, почему джонхану комфортно класть голову джису на плечо и зарываться пальцами в его волосы, и дотрагиваться до него, постоянно и везде, и что это для них обоих значит. — его надо сводить в клуб, — говорит джонхан через неделю, когда нога хансоля заживает, и он снова начинает ходить на тренировки и заскакивает к джису после одной. — достаточно занудства. время веселиться и вымывать глиттер из волос. — мы не поведём хансоля в клуб, — возражает джису. он сидит за письменным столом, и солнце подсвечивает волосы на его макушке, когда он оборачивается к джонхану. — ты зануда, джису-а, — джонхан надувает губы и обращается к хансолю. — он не любит клубы, потому что там красивые мальчики покупают мне напитки, и он ревнует. — мы не поведём хансоля в клуб, — повторяет джису серьёзно, и джонхан хмурится. — если хансоль сам этого не хочет, конечно. джису и джонхан поворачиваются к хансолю, стоящему в дверях, и смотрят на него так, словно он в праве решить судьбу их вечера. и хансоль решает, поэтому они идут в клуб, и джонхан прыгает от радости всю дорогу до итэвона. и это непривычно, когда он берёт хансоля под локоть, слишком близко, и не извиняется за это, а только наклоняется к его уху и улыбается, и шепчет что-то о том, что хансолю обязательно понравится. хансоль был в клубах до этого, конечно, он был, но не в таких, куда его ведут джису и джонхан. до этого дня хансоль даже не был уверен, что в сеуле есть гей-клубы. когда он говорит об этом, джонхан останавливается посреди тротуара и смеётся. — в смысле, не был уверен? — тёплый вечерний ветер сдувает пряди с его лица. — а где, по-твоему, лучшие люди мира проводят своё время? хансоль пожимает плечами, и джонхан не перестаёт смеяться. в клубе так же темно и громко, как в любом другом, в котором хансоль был раньше, и это кажется привычным. джонхан отпускает его локоть и пропадает в толпе, как только они заходят внутрь, и его рука сменяется рукой джису. они находят свободное место у стены, и хансоль думает, что идти сюда только из любопытства, было не лучшей идеей, потому что диван, на который он и джису садятся, липкий из-за пролитого на него алкоголя, а джонхан у барной стойки на другой стороне клуба целует мужчину, которого хансоль видит впервые в жизни, и этот образ отпечатывается в его памяти как разноцветная переводная татуировка, которую можно содрать только вместе с кожей. хансоль переводит взгляд на джису, откинувшегося на спинку дивана, и хмурится. — всё окей? — спрашивает джису, наклоняясь ближе к хансолю, чтобы он смог услышать его через громкую музыку. — да, — хансоль неопределённо встряхивает головой. — джонхан-хён, — он бросает короткий взгляд на другую сторону клуба и видит тела и лица, и это кажется привычным, пока его взгляд вновь не цепляется за знакомую фигуру рядом с незнакомой, руки на чужой шее, блёстки-блёстки-блёстки, и это кажется непривычным только из-за того, что всем остальным в этом клубе это кажется привычным. — я думал, вы вместе. — я и джонхан? — джису следит за взглядом хансоля, и с его губ срывается смешок. — нет. мы не вместе, — он улыбается. — кстати, — он смотрит хансолю за спину. — парень на пять часов глаз с тебя не сводит. хансоль оборачивается, сталкивается с чужим заинтересованным взглядом и вжимается в спинку дивана. он не хочет знакомиться сегодня, он хочет смотреть. люди вокруг выглядят так, словно не думают о маскулинности или феминности столько, сколько о них думает хансоль, но они знают, что это такое, и это не пугает их и не сбивает с толку. осознание для них не так болезненно. они танцуют и смеются, и взгляд хансоля по привычке ищет девушку, за которую сможет зацепиться, чтобы смотреть на неё весь оставшийся вечер, но девушка, которую он видит, танцует с другой девушкой, и хансоль понимает, что даже его взгляду нет места рядом с ними. джонхан подходит к их столу, каким-то образом удерживая три стакана в руках, и плюхается на диван рядом с джису. — это вишнёвая кола. бармен определённо запал на меня, так что всё за счёт заведения, — поясняет он, когда ставит стаканы на стол. — хансоль, ты танцуешь? — хансоль качает головой. — ну, и ладно, зануда, — фыркает джонхан и поворачивается к джису. — джису-а? — я не оставлю хансоля одного, — спокойно отвечает джису, и джонхан демонстративно громко вздыхает. — потанцуй с тем парнем, — джису взмахивает рукой в сторону барной стойки. — не дуйся. это пробное посещение. может, хансолю вообще здесь не нравится. — мне нравится, — не слишком уверенно отзывается хансоль. — я просто не умею танцевать. — никто не умеет, — заверяет его джонхан и встаёт с дивана, делая глоток из стакана. на его губах остаётся блестящий след от вишнёвой колы. — ну, пожалуйста, я не хочу быть среди всех этих людей один. — это не было проблемой минуту назад, — замечает джису, и джонхан хмурится, но всё равно складывает ладони в мольбе. хансоль и джису встречаются взглядами, и джису вздыхает. — ладно, — на губах джонхана появляется довольная улыбка. — мы быстро, — обращается к хансолю джису, поднимаясь с липкого сидения. — на всякий случай не давай свой стакан никому, и, если кто-то начнёт к тебе приставать, просто скажи, что не заинтересован. обычно здесь это работает. джонхан утягивает джису в толпу за руку, и хансоль думает, почему в других местах это может не работать. в клубах, в которых хансоль был раньше, мужчины чувствовали больше власти, думали, что власть у них есть. мужчины, которые думают, что у них есть власть, не имеют власти над своим телом: не боятся прикасаться к женщинам, игнорировать их слова и желания, но боятся дотронуться до другого мужчины. в этом клубе между мужчинами нет расстояния и нет противостояния тоже. никакой войны, только музыка и спутанные между собой взгляды, и солидарность. хансоль думает, что осознавать свою квирность — забывать о своей маскулинности и позволять себе быть нежным и честным, даже если только в полутьме или розовом, голубом и фиолетовом неоновом свете клуба. быть меньшинством — почти быть человеком. джису и джонхан не вместе, но джонхан кладёт подбородок джису на плечо, и они танцуют. каждая пятая песня — инди. они танцуют. они танцуют-танцуют-танцуют, и хансоль думает, что танцы ассоциируются с женщинами тоже. они чувственные, переплетающие тела, нуждающиеся в том, чтобы кожа соприкасалась с кожей и тела двигались синхронно. во рту хансоля сладко из-за вишнёвой колы. руки джонхана в глиттере с шеи того мужчины, с которым он целовался у барной стойки, и блёстки остаются на рубашке и волосах джису, когда джонхан проводит по ним ладонями. на лбу хансоля тоже остаётся глиттер. всего несколько крошек прошедшего вечера с рук джонхана, как крошки печенья, которые хансоль не замечает на следующее утро, но которые видит чан, когда они здороваются в университетском коридоре. чан улыбается и указывает на свой лоб, чтобы хансоль понял, где остались блёстки, и хансоль поспешно проводит по лбу рукавом, но глиттер всё равно остаётся на коже, а чан улыбается шире. — не стирай, — возле него стоит девушка с их курса и ждёт, пока чан договорит, чтобы пойти в кафетерий вместе с ним. хансоль думает, что чан позволяет себе улыбаться, только потому что она рядом. — тебе идёт. — спасибо, — хансоль не знает, за что его благодарит: за комплимент или за улыбку. в любом случае у него выходит искренне. хансоль сидит на полу в своей комнате и рисует в тетради для конспектов, пока софия лежит рядом и делает домашнее задание. на её выцветшей футболке, которую она носит только в доме их родителей, — радуга. хансоль откладывает шариковую ручку на пол и прокашливается. — м? — софия поднимает голову. хансоль подтягивает к себе колени. — я хотел спросить кое-что. — а, — софия понимающе кивает и закрывает тетрадь. — спрашивай. — что бы ты подумала, — хансоль делает паузу. в комнате пахнет солнцем из-за распахнутого окна и кармексом, которым пользуется софия. она терпеливо ждёт, что хансоль продолжит, и из-за закрытой двери слышно, как на кухне на сковороде шипит нарезанный лук и мама расставляет на столе тарелки к ужину. — если бы я встречался с парнем? — ты встречаешься с парнем? — хансоль качает головой. софия поджимает губы. — была бы рада за тебя, — она задумывается на секунду и продолжает. — надеялась бы, что этот парень не считает меня твоей надоедливой младшей сестрой. — никто не считает тебя моей надоедливой младшей сестрой, — с губ хансоля срывается смешок. — всё равно, — замечает она. — никогда нельзя быть стопроцентно уверенной, что у вас, мальчишек, в голове. — всё то же, что и у вас, — заверяет её хансоль. — ладно, — софия перекатывается с живота на спину и смотрит на хансоля вниз головой. — почему ты спрашиваешь? тебе нравится кто-то? — типа того. — он красивый? хансоль закусывает губу. думать о том, что мужчина красивый, совсем не то же самое, что говорить об этом. джонхан красивый. он оборачивается в неосвещённом коридоре общежития, когда он, хансоль и джису возвращаются в кампус после клуба, и его глаза блестят в полутьме, и он спрашивает, красивый ли он, шёпотом, так, что только хансоль и джису слышат. хансоль молчит. джису отвечает, что, конечно, красивый. джису, конечно, красивый тоже. они красивые и в полутьме коридора, и в свете фонарей на улице, когда они держатся за руки и когда танцуют, и улыбаются друг другу, а потом улыбаются хансолю. чан тоже красивый, когда хансолю улыбается. софия медленно моргает. хансоль чувствует, что прикусывает губу почти до крови. — красивый. софия не успевает ответить, потому что мама зовёт их ужинать, и хансоль думает о том, что он и софия выросли в одном доме, и всю жизнь родители ждали от них разной реакции на одни и те же вещи, но они всё равно выросли очень похожими — не всегда уверенными, но всегда честными. из-за этой честности хансоль дерётся во второй раз в своей жизни, в этот раз с правым защитником из университетской футбольной сборной. он понимает, что мог бы промолчать, когда задерживается после тренировки и слышит ругательства в мужской раздевалке, но нет ничего более обидного и пугающего, чем осознавать, что эти ужасные слова, педик, пидор, относятся к тебе. к хансолю, хотя футболисты говорят не о нём. они обсуждают какого-то парня из команды пренебрежительно просто из-за того, что думают, что ему нравятся мужчины. хансоль вступает с ними в спор, быстро и не подумав, и после этого он и футбольный защитник дерутся, и никто их не разнимает, потому что, видимо, мужчины не умеют решать споры по-другому. хансоль приходит в общежитие к сынквану с разбитой бровью и костяшками, и сынкван сразу же находит перекись водорода и пластыри, не задавая вопросов. его соседа нет в комнате, и хансоль сидит на его кровати, пока сынкван молчит и бережно обрабатывает его ссадины и синяки, и хансоль думает, что иногда мужчине не нужно осознавать свою квирность, чтобы быть нежным, потому что сынкван — ласковый и аккуратный, когда приклеивает пластырь к костяшкам хансоля, и не извиняется за это. — когда кровь засохнет, не смей её отдирать, хансоль-а, — строго говорит сынкван и садится на кровать напротив. хансоль кивает. они смотрят друг на друга несколько секунд, пока в комнате темнеет. — кто тебя так? — парень из футбольной команды. — за что? хансоль вздыхает. говорить о квирности с джису и джонханом легко, потому что джису и джонхан говорят о квирности тоже и истекают кровью вместе с хансолем. говорить о квирности с софией легко тоже, потому что она и хансоль — одна кровь. хансоль смотрит на сынквана в полутьме комнаты, пока сынкван не включил настольную лампу, и видит свою кровь на его руках, и надеется, что говорить с ним о квирности так же легко, как молчать с ним или лежать на его кровати, или съедать последнюю лапшу из запасов его соседа. — он говорил гомофобные вещи, а я полез с ним спорить, — объясняет хансоль. — я сказал, что чаще всего самые ярые гомофобы оказываются латентными геями, и ему это не понравилось, и он решил, что оспорить мой тезис можно только так, — хансоль показывает на пластырь на своей брови. — хансоль-а, — цокает языком сынкван, но ничего не говорит больше и включает настольную лампу. хансоль ходит с разбитой бровью следующие две недели, пока она не заживает, и джонхан говорит, что это даже привлекательно, а джису осуждающе качает головой и говорит, что вступать в спор с гомофобами — самое глупое, что хансоль мог сделать. джонхан говорит, что джису зануда, и сразу же кладёт голову джису на плечо, обнимая его со спины, и джису не может на него злиться. чан и хансоль встречаются глазами в кафетерии, и чан замечает пластырь на брови хансоля и указывает на свою бровь с вопросительным выражением лица. хансоль пожимает плечами. чан закусывает губу. хансоль не понимает, выполняет ли его улыбка коммуникативную функцию, но ему хочется в это верить, потому что чан улыбается хансолю следом. в пятницу вечером джонхан тащит хансоля и джису на вечеринку на кампусе и всю дорогу экспрессивно объясняет, что это вечеринка джунхуэя, поэтому её нельзя пропустить, потому что, во-первых, там будет хорошая музыка, а, во-вторых, джунхуэй приглашает только хороших и понимающих людей. — тогда почему он пригласил тебя? — хмыкает джису. — ты на что это намекаешь? — возмущённо спрашивает джонхан. — ни на что, — смеётся джису и подхватывает джонхана под руку. от них пахнет одними и теми же духами, и хансоль чувствует себя третьим лишним рядом с ними. — я шучу, джонхана-а. на вечеринке джунхуэя правда играет хорошая музыка, а ещё на ней есть чан. хансоль замечает его сразу же, когда они заходят внутрь и джонхан целует джису в щёку просто так, и джису смеётся и машет рукой кому-то в гостиной. чан стоит у окна с опущенными жалюзи и тоже замечает хансоля, и, хотя они не подходят друг к другу и не здороваются, осознание того, что чан есть в этой квартире, в которой хансоль впервые, успокаивает. — хансоль-а, — джонхан тянет хансоля за собой на кухню, где высокий парень разливает вино по кружкам, из которых обычно пьют чай и кофе, пока другой парень со сползающими на кончик носа очками сидит на краю стола и ест хлопья с молоком из такой же кружки. — джунни, ты знаком с хансолем? — хансоль? — высокий парень поднимает взгляд на хансоля и джонхана и щурится. — подожди, ты же из футбольной команды? — хансоль кивает, и джонхан запрыгивает на край стола рядом с парнем в очках, который продолжает задумчиво жевать хлопья. — значит, ты знаешь чанни, — джунхуэй оборачивается, словно чан внезапно может оказаться на кухне вместе с ними. — я думал, он единственный нормальный в сборной. приятно осознавать, что я ошибался. — нормальный? — переспрашивает хансоль. — не мерзкий, — поясняет джонхан. — рефлексирующий, — добавляет парень с кружкой хлопьев в руках. — нормальный, — повторяет джунхуэй. — ну, или ненормальный. смотря что нынче считается нормой. — нынче? — насмешливо спрашивает джонхан. — ты где таких слов понабрался, джунни? — это всё вону, — джунхуэй кивает на парня с кружкой хлопьев, и он вопросительно вскидывает брови. — мне пора перестать водиться с заучками. — я думал, я оказываю благотворное влияние, — хмыкает вону. — благотворное влияние my ass, — на кухню заглядывает джису, и джонхан смеётся и соскакивает со стола. — вы почему тут торчите? там сунён собирается распинаться о том, почему у дискографии тэмина нет ни одного гетеросексуального объяснения, и я не думаю, что вы хотите это пропустить. весь вечер хансоль сидит в кресле в углу гостиной джунхуэя, но не чувствует себя одиноким или лишним. он видит людей с вечеринки впервые, но думает, что они его безусловно понимают, когда встречается взглядом с девушкой, пытающейся открыть окно, чтобы проветрить, и почти роняющей фиалки с подоконника, и она улыбается ему так, словно между ними есть тайное соглашение, солидарность, и когда видит чана, говорящего с джису и джонханом, хотя хансоль не знал, что они знакомы, и чан смеётся громко и заразительно, и хансоль слышит его смех даже сквозь музыку и не может не улыбаться. — ты танцуешь? — чан садится на подлокотник рядом с хансолем, и между ними достаточно расстояния для того, чтобы это не было неловким, но, если хансоль протянет руку, он сможет положить ладонь на его колено и провести ей вверх до его бёдер. хансоль не танцует, но почему-то кивает, когда слышит вопрос, и чан улыбается. — потанцуешь со мной, хён? хансоль соглашается и думает, что танцевать — совершенная противоположность насилию, и что танцевать — почти как быть человеком. когда чан вытаскивает хансоля на середину гостиной, в полутьме хансоль замечает, насколько чан ниже его и как блестят его глаза, когда он кладёт руки хансолю на плечи и отводит взгляд. между ними метр, но хансоль всё равно чувствует его дыхание на своей шее, и в полутьме гостиной это кажется интимным, но не таким пугающим. — что с твоей бровью, хён? — спрашивает чан, и ему приходится сделать шаг ближе, чтобы хансоль его услышал. — извини, что я так близко. — не извиняйся, — просит хансоль, и его руки машинально ложатся чану на талию. хансоль думает, что в последний раз танцевал на выпускном в старшей школе. — я подрался с защитником из нашей команды. не помню, как его зовут. — он мудак, — говорит чан. — ага. чан улыбается, и его губы так близко к уху хансоля, что хансоль боится пошевельнуться и спугнуть это. — было больно? — не очень, — слова застревают у него на языке. — не так больно, как думать о том, что мужчины всё ещё решают все конфликты насилием. чан кивает, и его подбородок ложится хансолю на плечо, и хансоль зажмуривается, потому что боится, что его сердце может разбиться. разбитая бровь и мысли о маскулинности и её насилии никогда не будут такими же болезненными как разбитое сердце. — смотри-ка, будто бы ничего и не было, — говорит сынкван, когда сдирает пластырь с кожи хансоля через неделю. он проводит пальцем по его брови и улыбается. — даже шрама не останется, — сынкван делает шаг назад и садится на край своей кровати. хансоль обнимает колени и замечает грязное пятно на покрывале на кровати соседа сынквана. — не влезай в драки больше, пожалуйста. это пик глупости. — я не мог не, — оправдывается хансоль. — я не могу слышать, как кто-то говорит ужасные вещи, и просто молчать. — ладно, — сынкван вздыхает. — просто, — он поджимает губы. — в следующий раз, убедись, что я где-то рядом, когда захочешь выяснять отношения с гомофобами. защищаться вдвоём лучше, чем в одиночестве. истекать кровью вдвоём лучше, чем в одиночестве. хансоль и чан оба задерживаются после тренировки, и они снова одни в полутьме мужской раздевалки среди металлических шкафчиков, исписанных ругательствами, и скамеек, заваленных потными полотенцами. из-за приоткрытой двери в помещение проникает полоска закатного солнца, и хансоль подставляет под неё руку, и свет льётся на его ладонь теплом. чан наклоняется, чтобы завязать шнурки на кроссовках. хансоль оборачивается, и они встречаются взглядами, и хансоль не знает, почему, но делает шаг к чану, когда он выпрямляется, и они близко. они смотрят друг на друга, и хансоль думает, что взгляд могущественен, потому что, пока человек смотрит, он решает наполнить всё своё существование тем, на кого смотрит, даже если всего на секунду. хищники смотрят на свою жертву, прежде чем на неё напасть. художники смотрят на музу, прежде чем её нарисовать. черта между красотой и насилием так размыта, что хансоль собирается сделать шаг назад, чтобы случайно её не пересечь, но чан хватается за ткань его футболки и не даёт ему этого сделать. — закрой глаза, — просит он, и хансоль их закрывает и чувствует, как чан делает шаг ещё ближе. — могу я? он не договаривает, потому что хансоль кивает и сам притягивает чана ближе-ближе-ближе, пока между ними не остаётся никакого пространства — только воздух и свет, и кожа. хансоль думает, что целовать парня — целовать девушку — одинаково. те же губы, те же руки на его шее, в его волосах, то же дыхание, то же бьющееся под рёбрами сердце. хансоль открывает глаза, потому что хочет это запомнить, даже если в раздевалке темно и глаза чана закрыты, но даже с закрытыми глазами, он такой красивый, а хансоль такой запутавшийся, нормальный или ненормальный, может быть, влюблённый, только пытающийся разобраться в себе, только планирующий сказать об этом маме, только задумывающийся обо всём-всём-всём на свете, а чан такой красивый, и хансоль отстраняется и берёт его лицо руками, и говорит ему об этом, и чан наконец открывает глаза, и его губы блестят от слюны. — ты тоже красивый, хён, — хансоль слышит это от другого мужчины впервые и не знает, как реагировать, поэтому смеётся и отпускает лицо чана, и делает шаг назад, и его сердце ноет, а на языке сладко как от вишнёвой колы. — ты очень красивый. хансоль думает, что, когда чан ловит его запястье своей рукой и в его взгляде мелькает что-то неуверенное и искреннее, сомнение, которое сразу же сменяется чем-то нежным и бесконечно красивым, и когда хансоль сцепляет их пальцы между собой, хансолю комфортно быть им — быть собой.