крыша на двоих.

твое сердце ценой в сигарету или десять клубничных жвачек ты уродски сегодня одетый ты обычный припизднутый мальчик ;;

лето в санкт-петербурге сырое и влажное, совсем по-летнему не ощущается – сережа кутается в потрёпанную олегову олимпийку, шмыгает раскрасневшимся носом и едва ведёт костлявыми плечами. закат золотит их волосы. на крышу старой панельки пробраться куда легче, чем сбежать от взбесившейся воспитательницы. они сидят на самом краю. чуть подашься вперёд – и камнем вниз упадешь. ветер ласкает лицо сережи. олегова олимпийка пропахла дешевыми сигаретами и химозой клубничной жвачки. и сам он сидит рядом, вплотную: лишь слышен мягкий щелчок зажигалки, да шелест сигаретной пачки. руки у олега – думается сереже – тоже пропахли сигаретами. мозолистые и грубые руки, которые сережа мазал выменянным у девчонок на широкую майку кремом. олег лишь фыркал и называл это девчачьими глупостями. но касаться себя позволял. им всего по пятнадцать лет и кажется, будто вся жизнь впереди. им всего по пятнадцать лет и в тесноте одного на двоих чулана они клялись быть всегда рядом. у олега родинки по всему телу. одна из них пристроилась на щеке, возле самого уха – и сережа не может оторвать от этой родинки собственнический взгляд. он в целом от олега взгляд оторвать не может. смотрит всегда изучающе и в то же время слишком... сережа и словами это описать не мог. просто смотрит и знает, что он – его. олег не против. олег скалится в совсем уж волчьей улыбке, но смотрит по-собачьи предано. у сережи все лицо в мелких веснушках-солнечных поцелуях. олег любит вести по ним самыми кончиками пальцев, чувствовать, как доверчиво под его руками замирает тонкий и ломкий сережа. им всего по пятнадцать и они сидят на крыше старой панельки, разделяя молчание на двоих. им всего по пятнадцать и сережа кутается в олегову олимпийку, кладёт голову ему на плечо и полной грудью вдыхает сигаретный дым олеговой сигареты. им всего по пятнадцать и олег кладет свою пропахшую клубничной жвачкой руку ему на волосы. золотится закат.