крыша на двоих.

я лишь хочу сказать, что я помню, я лишь хочу сказать – лето скоро. может и вовсе не будет последним твоё последнее слово ;;

весна встречает сережу поцелуями в макушку и мягкими прикосновениями к обнаженной коже. острые плечи, тонкие пальцы, практически дворянская бледность – олег на него налюбоваться не может. смотрит долго, вдумчиво; сереже иногда становится даже неудобно. серёжа повадился носить олеговы вещи: нелепые рубашки, чёрные футболки и колючие свитера. они ему, конечно, большие – ровно настолько, чтобы при любом движении открывать все такое же веснушчатое плечо или ямочку ключицы. и потому – на самом деле не только – олег взгляда оторвать не может. они не говорят об этом. они сидят бок о бок; в тесной и душной комнатушке, которую выбили только для них двоих. сюда не вместился даже письменный стол: советское чудовище с толстыми ножками и крупицами потрескавшегося лака. сережа не жалуется. олег тем более – что ему до каких-то там столов, когда сережа – солнце на ладонях – смеётся где-то у него на плече. каждое прикосновение отдаётся тёплом где-то в груди. когда сердце бьётся так отчаянно и быстро. сережу хочется спрятать. забрать от всех проблем, укутать в одеяла и никогда не допускать того, что он расстроится. олег знает, что это действительно невозможно, знает. но когда в плечо сережа сопит так доверчиво и обнимает так аккуратно; когда олег выводит на его спине круги неровные, нервные пальцами своими несколько грубоватыми; когда в их маленьком мирке больше никто не имеет значения; именно тогда – на самом деле ещё раньше – приходит осознание чего-то важного. весна обещала им счастье.