«Буревестник»

19 сентября, 1960 г.

Солёный ветер стервозно трепал волосы во все стороны, подгонял гребни сине-чёрных волн к берегу, где они с грохотом разбивались об гальку. По посеревшему небу лихо проносились тёмные клочки туч, настолько быстро, что, казалось, их движение можно было сравнить с автомобилем на трассе. Скалистый утёс возвышался впереди огромной стеной, на его склоне росли редкие зелёные кустики, которые с трудом можно было разглядеть сквозь пелену рвущего волны на части ветра, который нёс холодные брызги в лицо, оставаясь во рту привкусом солоноватой свежести. Белые чайки низко носились над волнами, перекрикивая шум пены, бьющейся об валуны. Лето прошло, бабье лето тоже, наступала осень, приносящая с собой непогоду. По пляжу, вдоль линии моря, шли два человека. Первый, невысокий, с золотисто-русыми волосами, уверенно шагал прямо по гладким, огранённым волнами камням босиком, свободно и не морщась. Его спутник, высокий черноволосый парень в широкой, развевающейся на ветру рубашке, которая ярким белым пятном светилась на фоне серого пейзажа, аккуратно ступал по гальке в лёгких сандалях. Они держались за руки, мило о чём-то беседуя и очевидно направляясь к утёсу. — Мне нравится здесь… Не так помпезно, как в Севастополе, но всё равно очень симпатично. Народу только много, модным курортом становится, эх. Даже жалко уезжать обратно в Ленинград, хоть я и не люблю галечные пляжи. — Брюнет говорил с тихой грустью, постоянно оглядываясь на плещущееся за ними море. Рвущий и мечущий ветер, казалось, начинал слабеть. — Ну и шторм… — Разве это шторм? Максимум четыре балла, скоро совсем кончится, — улыбнулся русоволосый. — Да-а, Коктебель — дивное местечко, но мне, признаться, здесь было скучно. — Он оглянулся назад. — Видимо, до Узун-Сырта сейчас уже точно не дойдём. — Скучно? Вечно Вам без приключений не сидится… — грустная улыбка. — Вот и сейчас, уже через месяц уезжаете в эту свою Антарктику… Они остановились, потому что брюнет притормозил, рукой уцепившись за русого. Тот удивлённо встал, но после подошёл к первому, беря и вторую руку парня в свои ладони. — Прости меня, Кица… Ну не могу я так. Море… Оно зовёт меня, — Он серьёзно и с болью, внимательно смотрел в серые глаза напротив, ловя каждое выражение, каждый всплеск эмоций. — Прости меня, слышишь? Я вернусь. Я обязательно вернусь, я капитан, я справлюсь, ну? Ты вообще видел «Буревестник»? Водоизмещение восемнадцать тысяч тонн! — Да видел я Вашу баржу, — прикрывая слёзы усталостью, ответил Кица. — Не баржу, а дизельный электроход, — поправил русый, однако, взглянув на своего спутника, он продолжил: — Ты плачешь? Не нужно, ну, что ты? — Вы бросаете меня одного в Ленинграде, я не могу, Дэм… Целых два года… — Всё будет хорошо… Письма писать друг другу будем, ну? Дэм не успел закончить, так как брюнет внезапно шагнул к нему, легко сокращая расстояние между ними, и заключил в свои объятья, бессильно повиснув у него на плечах, сжимая их руками и зарываясь носом в пропахшие солью волосы. Парень осторожно прижался, также притягивая Кицу к себе и слегка поглаживая его по спине. — Вы обещаете, что вернётесь? — спросил тот, шепча эти слова на ухо русоволосому, а после чуть отдаляясь, чтобы видеть его лазурные глаза цвета морского штиля, когда солнце прямыми лучами отражает небо в воде, придавая ему этот особенный, густой и насыщенный голубой цвет. — Конечно, я вернусь. Не надо меня раньше времени хоронить. Кица с блестящими от влаги взглядом замер, а потом склонился к его сухим, обветренным губам, в нескольких сантиметрах от них замирая и слабо тыкаясь в нос своего капитана. Тот сам приблизился, целуя парня со всей своей любовью, успокаивая этим поцелуем, который тоже был солёным, но точно не из-за моря, плещущегося невдалеке от них. Дэм чувствовал вкус слёз, таких похожих на чистую океанскую воду, которая, кажется, текла по по его венам вместо крови. — Антарктида — это так далеко, — прошептал брюнет, уткнувшись в чужую макушку. — Может, Вы передумаете? Два года… Целых два года… — Он закрыл глаза, а прозрачные струйки потекли по щекам из-под ресниц. Дэм этого не увидел, но почувствовал. — Кица… Я не могу, я уже говорил сотню раз. Не бойся, — Он взял в ладони лицо парня, так, чтобы видеть его, — Советское судоходство идёт семимильными шагами. Я буду в полной сохранности. К тому же наша экспедиция уже не первая, и, надеюсь, не последняя. — Вы просто не любите меня, но мучаете, — брюнет отвернулся. — Люблю, — Снова притянул его к себе, — люблю сильнее, чем море. Они дошли до утёса. Ветра здесь почти не было, лишь иногда его отголоски приносили сюда волны, лижущие скалы и огромные камни, сложенные под ним неопрятными кучами. Кица забрался на один из них, чтобы вытряхнуть из сандалий песок и мелкие камушки. Дэм вдруг достал из сумки новенький «Зенит», наводя его объектив на парня. Тот обернулся, слегка улыбнувшись: — Папарацци изображаете, товарищ капитан? — Нет, просто хочу тебя сфотографировать, — ответил он, настраивая камеру. — Ты здесь похож на русалку… Или какого-то морского бога. Кица покраснел, а русоволосый несколько раз громко щёлкнул затвором фотоаппарата. Затем он встал, убирая камеру обратно и улыбаясь. — Идём. Скоро начнёт темнеть, а нам надо ещё дойти до дома, взять вещи и билеты и доехать до вокзала. — Да… — Брюнет слез с валуна, отряхивая брюки и подходя к своему капитану. Дэм улыбнулся, подавая ему локоть, за который парень тут же уцепился, и далее они пошли по пляжу под ручку, как странная, но очень счастливая женатая пара. — Мы будем часто слышать друг о друге, — снова мягко начал говорить капитан, поднимая глаза на высокого парня. Тот шёл, глядя куда-то вдаль, а ветер трепал его пышную белую рубашку, вдруг напомнившую Дэму морскую пену прибоя. — Первая остановка у нас в Калининграде, можешь писать сейчас туда, как раз к нашему приезду будет. Потом в Голландии и в Англии. Дальше… Кажется, в южноафриканском порту Кейптауна. Не помню сейчас, надо уточнить. Я буду писать в каждом перерыве, — продолжал русый, силясь успокоить своего спутника. — У нас очень хорошие радисты, радиограммы отправлять друг другу будем… — Это всё равно не то… — тихо ответил Кица, качая головой. — Я буду отправлять деньги на каждой остановке. Брюнет остановился и возмущённо взглянул на него, сверкая серыми глазами цвета морского гранита: — За кого Вы меня вообще принимаете? Думаете, мне нужны только Ваши деньги?! — Разумеется, нет, — Дэм примирительно улыбнулся. — Мне нужны Вы, капитан, — продолжал Кица, серьёзно смотря на него, — только Вы, Ваше присутствие, Ваши слова, Ваш дух… Я не знаю, как вынесу эти два года без Вас, мой капитан. — Keine Sorge, um Gottes willen, mein Lieber… — от волнения начиная говорить на немецком, пробормотал русоволосый, стараясь перестать краснеть, как девчонка, перед своим спутником. — Wie kann ich mir keine Sorgen machen, mein Kapitän, wenn Sie von mir zum anderen Ende der Welt segeln? — тоже на немецком, нежно и грустно ответил ему брюнет. — Готов слушать твой немецкий целую вечность, — вздохнул Дэм. — С твоим произношением можно забыть о мифах, будто это грубый и некрасивый язык. — Wenn der Kapitän will, spreche ich nur Deutsch. — улыбнулся Кица. — Не стоит, не утруждай себя. Пляж кончился, пара прошла вверх по склону длинного каменного карниза, под которым этот самый пляж и был размещён. Дальше начинался частный сектор, где обосновались в основном коренные жители — болгары и татары, а также прошедшие войну одинокие труженики. Со стороны утёса медленно опускалось в море жёлтое солнце, его лучи ласкали совсем успокоившиеся волны, которые сейчас лишь мирно накатывали на серую гальку побережья. Белые пушистые барашки пены выкидывали на поверхность зелёные нитчатые водоросли, чайки кружили над камнями, покрикивая друг на друга звонкими голосами. Всё было тихо и спокойно, и парни, красивые и молодые, были по-настоящему счастливы здесь, в крымской глубинке. Чтобы добраться до дома, где они останавливались на эту неделю, нужно было пройти вверх по проселочной дороге, затем повернуть на первом перекрёстке и идти до первого почтового столба. Около него располагалась древняя, неказистая изба, которая, видимо, стояла здесь со времён Николая II, а то и раньше. Там жила старушка-божий одуванчик, которая за небольшую плату и помощь по хозяйству согласилась приютить их на время поездки в Коктебель. В целом парни чаще всего весь день гуляли по городу, ходили к пляжу, несмотря на быстротечное бабье лето, которое встретило их здесь. Старушка же любила по вечерам рассказывать про войну, про оккупацию города, когда вокруг везде гремели выстрелы. Сама женщина тогда ушла в партизанские отряды, и с этим было связано большинство её историй. Также Кица и Дэм узнали, что её муж ушёл на фронт, но так и не вернулся. Его объявили пропавшим без вести, однако старушка по-прежнему надеялась, что он вернётся и часто делилась с парнями своими мыслями по этому поводу: «Вот придёт мой Игнат, он вам покажет, что тут да как, виноградники починит… Он ещё много прибауток знает, небось, скоро придёт, ещё и вы послушаете!» Оба понимали, что Игнат скорее всего уже никогда не придёт, но рушить надежды женщины никто из них так и не решился. Они подошли к маленькой зелёной калитке её дома. Над крыльцом висел большой красный флаг Советского Союза, немного выцветший на солнце, но всё такой же красивый и чистый. Тут же стояли два чемодана, несколько узлов и саквояж. Из открытой настежь двери доносился запах чего-то вкусного. — Во сколько у нас поезд, душа моя? — спросил Дэм, оборачиваясь к Кице. — В 23:35 прибудет к станции, нам нужно часов до одиннадцати собраться и сесть на автобус до вокзала, мой капитан. Тот, кажется, прикидывал что-то в уме, когда на порог вышла старушка. В руках она держала поднос с дымящимися чебуреками — традиционное блюдо крымских татар. Сочное жёлтое тесто жирными пузырями блестело в свете заходящего солнца, и, казалось, сквозь него можно было видеть зернистый мясной фарш. Запах усилился. — Пришли, мои золотые? — спросила она, подслеповатыми глазами оглядывая парней. — Я вам тут чебуречков нажарила на дорожку. Возьмёте? Вкусные! — Спасибо, бабушка, но, наверное, не надо… Мы уже сейчас пойдём на автобус, расплатиться бы нужно, — сказал Дэм, кашлянув в кулак. Старушка поставила поднос на маленькую лавочку перед домом и замахала руками. — Бог с вами, не надобно мне ни гроша! Ни гроша, так и знайте! — Капитан переглянулся с Кицей. — Лучше чебуречков возьмите, вы ж мне как дети родные… Возьмите, не то я обижусь. — Дэм достал бумажник, отсчитывая пятьсот рублей. — Неудобно как-то, — сказал он, протягивая ей купюры. — Мы у Вас тут целую неделю как бедные родственники, надо и честь знать. — Да что же это такое, убери бумажки, кому говорю! — возмутилась женщина. Она уже завязывала выпечку в чистое полотенце, очевидно намереваясь отдать это всё парням. Дэм стоял сконфуженный, не зная, что ему теперь делать. Кица же не принимал участия в разговоре, он стоял отвернувшись, глядя назад, в сторону моря. Посмотреть было на что: оранжевое солнце плавно опускалось в воду, окрашивая всю Землю в такие же оранжевые цвета. С полей хрипло закричал петух. — Хорошо, мы возьмём чебуреки, — устало согласился капитан, которому старушка уже активно пихала в руки свёрток. — Но и Вы, будьте добры, возьмите деньги. Пригодятся же. Та недовольно приняла купюры, беря их в морщинистые руки и щурясь, разглядывая цифры. — Да ты, милый, видно ошибся. Тут пятьсот, а красная цена моей лачуги — пятьдесят рублёв, — сказала она, поднимая на них глаза. — Не ошибся, — Дэм улыбнулся, — возьмите, не торгуйтесь. Мы так и на поезд опоздаем. — Забирай, — упрямо ответила женщина, всучивая ему в руки все деньги, кроме затертой пятидесятирублевки. — Больше не возьму. Капитан не стал спорить, забирая банкноты обратно. Они сердечно попрощались со старушкой, после забирая все чемоданы и направляясь к станции. Женщина долго махала им вслед, пока дорога не повернула в город, где виднелись и новенькие жилые многоквартирные дома. — Вы как-то слишком уж легко согласились на пятьдесят, — заметил Кица, когда они проходили по каменистой тропе среди деревьев к железному навесу остановки. — На Вас не похоже. — Всё просто: я оставил ей остальные деньги на подносе. Она придёт забрать его, а там все бумажки. Хочешь-не хочешь, придётся взять, — усмехнулся Дэм. Брюнет нежно посмотрел на него, улыбаясь по-особенному, будто радуясь этой усмешке парня. — И чебуреки небось где-то оставили? — Ну нет, чебуреки поедут с нами в Ленинград, — весело ответил он, рассмеявшись. К остановке довольно скоро подъехал новый, хоть и ужасно грязный «икарус». Пассажиров внутри почти не было, только какой-то старичок в длинном сером пальто, который мирно спал на заднем сидении. Парни, стараясь не шуметь, затащили чемоданы внутрь, русоволосый заплатил за проезд, и автобус понёсся прямиком по трассе в Симферополь, где и был расположен ж/д вокзал. По дороге Дэм вдруг вспомнил, что лет десять назад здание вокзала заново отстроили, сделав копией сочинского. Кица снова улыбался, слушая своего капитана и наслаждаясь одним звучанием его голоса. Этот странный, казалось, абсолютно бесполезный факт наполнялся смыслом только из-за того, что его озвучил именно Дэм. Длинная синяя полоса моря виднелась за окном «икаруса», лишь иногда прибрежные жиденькие деревца скрывали её. Автобус ехал, мерно покачиваясь и унося своих пассажиров в далёкую тишину, которая убаюкивала и ласково шептала в уши свои речи ветерком из приоткрытого окна. Жёлтая плотная штора развевалась от его дуновений, ещё сильнее раскрывая вид на море. Брюнет вздохнул, смотря в окно, а потом перевёл взгляд на своего капитана. Тот сонно моргал глазами, видимо, стараясь не заснуть. Кица опять улыбнулся, мягко чмокая его в щёку и шёпотом спрашивая: — Устали? Можете прилечь ко мне на плечо, немного подремать. Дэм не стал отнекиваться, опуская голову на округлое плечико парня, устраиваясь на нем поудобнее и прикрывая слипающиеся глаза. Кица нежно гладил его по голове, перебирая жёсткие, просоленные волосы, касался руками щёк с трехдневной щетиной и мурлыкал что-то ему на ухо по-немецки. Русоволосый улыбался во сне. Наконец брюнет всё же решился и тихонько коснулся губами приокрытого рта своего капитана. Тот вздохнул, открывая глаза и чуть сильнее углубляя поцелуй. Они оторвались друг от друга слишком быстро, каждый зачарованно глядел в глаза напротив. Волосы Кицы спадали вниз, и Дэм аккуратно убрал их ему за ухо: — Нас сошлют на каторгу за мужеложство, — полушутя прошептал он. — Пусть ссылают, лишь бы вместе, — ответил брюнет, не отрывая взгляда от русоволосого парня. Кица ласкал своего капитана ещё три часа, пока их автобус, покачиваясь, спешил в Симферополь, иногда тормозя перед пустыми остановками. Влюблённый брюнет смотрел на парня серыми глазами, в которых смешались грусть и тихое обожание. Не верилось, что он может уже так скоро покинуть его на долгие годы, и от одной этой мысли в уголках глаз собирались слёзы. Тёплый южный ветерок из открытого окна сдувал их с щёк так, что они не падали на прекрасное лицо Дэма, который снова мирно спал. Когда автобус прибыл на место, до прибытия поезда оставалось каких-то полчаса. Капитан, уже выспавшийся, бодро шёл по улице к возвышающемуся впереди белому зданию вокзала, и Кица едва за ним поспевал. Около белой квадратной башни с часами кружили голуби, оглушительно курлыкая. Пара спустилась вниз по лестнице, обходя красивую колоннаду и приближаясь к станции. Билеты были давно куплены, оставалось лишь дождаться поезда. Стрелки часов на башне приближались к тридцати пяти минутам двенадцатого. Плосконосый электропоезд, совсем новый, громко загудел, оповещая всех стоящих о своём приезде. Сиплый голос из гудков сообщил о прибытии «Симферополь—Ленинград», пока состав начинал медленно тормозить перед станцией. Кица и Дэм, подняв вещи, прошли к нужному вагону, отдали билеты кондукторше и легко заскочили внутрь. Через десять минут поезд тронулся, грузно скрипнув колёсами по рельсам, и, набирая скорость, понёсся по железной дороге вдаль.