«Буревестник»

4 ноября, 1960 г.

Примерно семь часов вечера. На тихих ленинградских улицах уже было довольно темно, горели жёлтые фонари, а холодный, промозглый уличный туман активно пытался пробраться внутрь небольшой квартиры номер девять, дом двадцать три по улице Рубинштейна. Стёкла деревянного серванта на изящных ножках дрожали от каждого порыва ветра, который неумолимо свистел в приоткрытую крохотную форточку, иногда полностью снося её в сторону, на что та в ответ лишь жалобно скрипела. Абажур светильника около стола качался туда-сюда, то и дело норовя свалиться со своего места, но хозяевам было не до этого: главу семьи, Дэмонтаниэля Келлермана, собирали в плавание. В коридорчике стояли чемоданы и сумки, а около фортепиано уже образовалась целая баррикада из Бог знает откуда взявшихся вещей, по всей видимости, не вошедших в багаж. Если обойти все собранные в спешке предметы и пробраться на кухню, то можно было, наконец, найти и хозяев: Дэм сидел за столом, черкая что-то на бумаге и куря сигару, а рядом стоял Кица, стараясь выгладить тяжёлым и неудобным — зато электрическим! — утюгом белую рубашку русоволосого парня. Около них, на дверце шкафчика, уже висел капитанский мундир и брюки с идеальными стрелками. Здесь тоже были непонятные сумки, но, очевидно, на этот раз со стряпней. — Вы уверены, что мы ничего не забыли, мой капитан? — спросил брюнет, откладывая утюг и поднимая рубашку так, чтобы лучше осмотреть свою работу. Удовлетворившись, он повесил её на «плечики» рядом с мундиром, по дороге споткнувшись об ручку очередной сумки и чуть не свалив на пол примус. — Осторожнее… — Дэм встревоженно оглянулся, однако парень лишь отмахнулся, потирая локоть, — Я думаю, всё в норме. Прибраться бы здесь, а так ничего… — Я разберусь, — тут же ответил Кица, устало и грустно улыбаясь. Его капитан уезжал уже завтра, рано утром. От одной мысли сердце тревожно сжималось в груди. Дэм заметил его взгляд, поднимая глаза от бумаги и вставая. — Сыграй мне что-нибудь на дорожку, милый. — Сыграть? — Оба вышли из кухни, заходя в гостиную, где стояло фортепиано. Сверху на нем лежала маленькая кружевная салфеточка и ещё какой-то хлам из-за сборов. По скрипящей форточке хлопнула сильная рука Дэма, тут же закрывая её до конца. — Да. Может, Бетховена? «К Элизе». — Как скажете, мой капитан, — Кица улыбнулся, открывая крышку и кладя ладони на клавиши. С секунды тишина, а потом пальцы парня вдруг легко ударили по прибору, начиная свой неуверенный, тихий бег, иногда вдруг с силой нажимая на кнопки до нежных переливов, то замолкая, всё сводясь на нет, будто бы брюнет забыл ноты, но каждый раз снова возвращаясь к этой скромной, но изящной дорожке звуков, которая в какие-то моменты принимала даже тревожные, покрытые вуалью траура мотивы, позже снова сбиваясь на свой лёгкий и льющийся ручейком бег. Быстрые, плавные переливы меркли в воздухе после каждого нового ажурного удара по клавишам. Несколько минут игры, которая в какой-то момент вдруг оборвалась, будто на полуслове, не успев закончить свою нежную и грустно-радостную мысль. Кица убрал руки от доски, с той же светлой печалью взглянув на задумавшегося в молчаливом восхищении Дэма. — Прелестно, как и всегда… Я теряю ощущение времени, когда ты играешь. Может, ещё немного? Из того, что, например, тебе нравится? — спросил он, как обычно, не скупясь на комплименты. Брюнет лишь кивнул, таинственно улыбнувшись. Пальцы вдруг ударили по клавишам бодро и уверенно, заставляя мелодию будто возвышаться, торжественно падая вниз звонкими и праздничными звуками. Удары становились быстрее, вскоре сливаясь в единую мягкую и торжественную дорожку, до странного вдруг напомнившую капитану что-то. Удар, удар, искрящий счастливой трелью перелив и быстрые движения пальцев пианиста. — Что это? — спросил русоволосый, вслушиваясь внимательнее. Кица, не отрываясь от доски, по которой его ладони с лёгкой и сильной изящностью выигрывали идеальные, возвышенные переливы: — Марш Мендельсона, мой капитан. — Застенчивая улыбка. Звонкие дорожки усилились, брюнет играл почти не касаясь руками клавиш, настолько быстро они двигались, в конце вдруг опадая вниз после длинной дорожки. Упрямое наигрывание, плавное и свободное повторение переливов, осторожный и сильный звук. Кисти музыканта играли вместе с ним, наблюдение за ними было едва ли не приятнее самого марша. Мягкая и игристая концовка, в которой все мотивы будто ускорились, приобретая одну общую, сильную мысль. Дэм всё это время сидел, замерев и боясь пошевелиться. В груди с каждой новой дорожкой будто распускались белые, празднично-нежные цветы. Лилии… розы? Или, может, астры… Вот где он слышал эту мелодию, ну конечно. Свадебный марш. — Вам понравилось? — спросил Кица, убирая руки от клавиш и поворачиваясь к парню. — Больше всего мне бы хотелось, чтобы этот марш однажды зазвучал и в нашу честь. — Краснеющие щёки. — Mein Lieber, das… Das ist wunderbar… Ich bin begeistert, mein Gott… — пытаясь справиться с волнением, на немецком проговорил Дэм. — Danke, — улыбнулся брюнет, глядя на растрогавшегося капитана. — Ich schwöre Ihnen, dass wir, sobald unsere Hochzeit möglich ist, sofort heiraten werden und dieser wunderbare Marsch zu unseren Ehren gespielt wird, mein Favorit. — прошептал тот, беря ладонь Кицы в свои руки и целуя её. — Versprechen Sie es? — тоже сбиваясь на шёпот, спросил он, чувствуя снова подступающие на глаза слёзы. — Ich schwöre Ihnen. — серьёзно ответил Дэм, притягивая парня ещё ближе и целуя его в губы. Брюнет подался вперёд, обнимая шею капитана, пока тот уже почти расстегнул его рубашку, пальцами водя по груди и чуть сильнее углубляя поцелуй. Близость между ними заиграла новыми красками, когда внезапно со стороны коридора противно задребезжал телефон. Русоволосый с явным нежеланием разорвал поцелуй, сердито оглядываясь на аппарат, закатывая глаза и идя к нему. Кица тоже грустно вздохнул, запахивая рубашку обратно: момент был упущен. — Алло? Здравия желаю, — русская речь Дэма после нежного немецкого показалась топорной и грубой, слишком официальной. Из трубки что-то неразборчиво отвечал ему чей-то мужской голос. — Конечно… Да-да, всё верно… Готово? Превосходно… Завтра посмотрим… Да. До свидания. — Парень первым бросил трубку, печально оглядываясь на брюнета. — Кто звонил? — поинтересовался тот, аккуратно застёгивая пуговицы. — Старший помощник капитана. Сейчас весь экипаж на взводе, всем не терпится выйти в море. — Дэм с тоской проследил за действиями Кицы. — Уже почти девять… Через несколько часов отчаливаем. — Лицо брюнета приобрело белый, глубокий и печальный оттенок. — Уже так быстро… — Ты боишься? — Капитан подошёл к парню, ловя его ладони и заставляя остановиться. Затем провёл носом по шее, обжигая кожу горячим дыханием и напоследок прикусывая около ключицы. Кица шумно выдохнул, поднимая лицо к русоволосому и, улыбаясь, снова приспустил рубашку так, что она съехала на одно плечо. Они по-прежнему находились около фортепиано: брюнет сидел на стуле около него, а Дэм нависал сверху, вдавливая парня в гладкий бок музыкального инструмента. Оба изголодались по поцелуям, и теперь со всей напористостью и жадностью ласкали друг друга, требовательно притягивая к себе и делая не двусмысленные намёки. Капитан склонился совсем низко, губами касаясь плоской груди брюнета, пока тот, раскрасневшийся, обнимал его голову, пальцами зарываясь в волосы. Но опять треклятый звонок заставил их прерваться. — Да что же это такое… — Дэм неприлично выругался, а Кица испуганно поднял на него глаза. — Ни секунды покоя! Он с нескрываемой злостью сорвал трубку с рычага, грубо спрашивая: — Кто?.. Какой ещё новый мичман?.. Вы издеваетесь?.. При всём уважении, куда делся старый мичман?.. — Русоволосый потёр переносицу, поворачиваясь спиной к брюнету и продолжая что-то говорить. Кица тяжело выдохнул, возвращая рубашку обратно на плечи и вставая со своего места. Он знал, что теперь капитана замучают эти телефонные звонки от всего состава электрохода, да ещё от частей, и, не исключено, из правительства. О сексе можно даже не думать, лучше закончить приготовления и поскорее уложить Дэма хоть немного поспать перед плаванием. Три звезды на погонах — отличительный признак капитана первого ранга, ещё звезды на рукавах и ордена на белом парадном костюме. Брюнет поглаживал его руками, переворачивая пуговицы и расправляя складки. Чёрные ресницы сами опустились вниз, и из-под них незаметно скользнула дорожка слёз. Парень поднял голову, слабо, вымученно улыбаясь той печальной улыбкой, какую он всегда старался хранить на лице ради своего капитана. Вдруг, встрепенувшись, Кица направился в гостиную, вспомнив о чём-то важном. Из серванта была вынута небольшая аккуратная коробочка. Дэм стоял в коридоре, уже откинув от себя трубку телефона и теперь глазами разыскивая любимого. Тот подошёл к нему со спины, обнимая и показывая коробочку. — Смотрите, капитан, — Несколько раз крутанулась маленькая ручка, и из шкатулки внезапно плавно выехал миниатюрный подиум с малышкой-балериной. Заиграла та самая мелодия, какую сегодня первой играл Кица, «К Элизе» Бетховена, а балерина аккуратно, скрипя механизмами, закружилась в такт. — Что это? — спросил парень, уставившись на конструкцию. — Музыкальная шкатулка. Вам нравится? Может, возьмёте её с собой в плавание? — Брюнет склонился ближе к щеке русоволосого, кладя голову к нему на плечо. Тот повернулся к нему, тихо целуя своего возлюбленного. — Это превосходно, конечно, я возьму её с собой. С твоей игрой не сравнится, но чёрт побери, она потрясающая. — Ich liebe Sie von ganzem Herzen, mein Captain, — нежно прошептал ему на ухо Кица. — Ich beschwöre Sie, denken Sie immer daran, was auch immer passiert. — Mein Lieber, ich liebe euch auch. Sehnt euch keine Sekunde nach mir, ich bin immer mental bei euch, — ответил ему Дэм, уже снова норовя поцеловать парня, однако резкий, истеричный звонок заставил обоих вздрогнуть от внезапности. Капитан, ещё более озлобленный, поднял трубку, гаркнув туда «алло». Пока очередной звонивший что-то лепетал в аппарат, парень еле слышно шипел на немецком нечто вроде «verdammt, warum habe ich nicht das Recht, vor der Abreise Zeit mit meiner Liebe zu verbringen». Кица, родной язык которого был как раз немецкий, лишь тепло улыбнулся, полностью разделяя недовольство возлюбленного и надеясь, что человек по ту сторону провода ничего не смыслит в немецком. Стрелки часов незаметно приближались к десяти. — Пора бы спать лечь, — заметил брюнет, оглядываясь на отвечающего уже на седьмой звонок за этот вечер Дэма. Тот кивнул, быстро заканчивая разговор, вежливо послав собеседника к чёртовой матери. — Может, снова сдвинуть кровати на ночь? — спросил он, плюхаясь на свою кушетку. Его постель и Кицы стояли около стен друг напротив друга и были разделены небольшим ковром гостиной, чтобы не вызывать подозрений в случае чего. Бытовые доносы в их положении — страшное дело. Потому о чувствах в этом доме говорили лишь шёпотом и на немецком, ведь даже у стен есть уши, а брюнета все соседи знали как кузена капитана Келлермана из Лихтенштейна. На борту же каждый был уверен, что капитан помолвлен с прелестной немкой-затворницей, которая шлёт ему в каждый рейс страстные письма. — Если Вам угодно, — ответил Кица, сверкнув глазами. —Ich muss deine Wärme die ganze Nacht spüren. Nur wird es mich in der Antarktis erwärmen, mein Lieber. — понизив голос, сказал Дэм, хитро улыбаясь ему. — Sie sprechen gern Metaphern, mein Kapitän. Ich weiß genau, was Sie wirklich wollen. — шёпот около самого уха. — Du kennst mich wie immer zu gut. — Кровати были легко сдвинуты, капитан залез под ватное одеяло, поднимая глаза на парня и как бы приглашая лечь рядом. Тот кивнул, забираясь на простыни и садясь на постели так, чтобы Дэм мог положить голову к нему на колени, что он и сделал. Волос коснулись тонкие, музыкальные пальцы брюнета, который неспеша гладили их, расчесывая спутавшиеся пряди и снова начиная мурчать что-то на немецком. Капитан до сих пор точно не знал, что именно Кица шепчет в такие моменты, кажется, это какая-то песня или баллада из германского фольклора, но русоволосый отчётливо слышал там слово «Liebe». Портить эту сладкую, тягучую и тёплую, как мёд, атмосферу вопросами никогда не хотелось, и Дэм предпочитал оставить их на потом. Форточка снова открылась, тихонько скрипя в такт убаюкивающему голосу брюнета, который нежно пел что-то о любви, гладя волосы своего капитана, чёрное двубортное пальто таинственно выглядывало из шкафа в коридоре, на стуле лежала какая-то одежда, а жёлтый свет стеклянной люстры ласково оставлял блики на чудесных гжелевых зверях в серванте. Медленно, но глаза слипались, мысли путались, а невесомое пение Кицы сливалось в один прекрасный миг, секунду в океане времени, молниеносную вспышку в памяти, ту самую частицу, которую хотелось пронести в сердце сквозь годы, заботливо сохраняя её костерок внутри.

***

В шестой рейс дизель-электроход «Буревестник» вышел из Ленин­града 5 ноября 1960 года.