«Буревестник»

г. Калининград Советская комплексная антарктическая экспедиция Кице Лавэнэ

Дорогая моя Кица!

Доброго здравия Вам! Я был на седьмом небе, когда получил Ваше чудесное письмо, бежал за почтой как сумасшедший и ни о чем не жалею. Шлю Вам это сразу после получения, пока чувства ещё не остыли. Дела на борту идут прекрасно, Балтика встретила нас настоящим болотом и моросью. Примерно на тридцатом меридиане восточной широты наши геологи провели первые измерения магнетизма Земли, сейчас привязаны к стенке уже в Калининграде, ждём шут знает чего, забираем на борт будущих полярников. Ничего примечательного не произошло, плывем нормально, не вертит и не заносит. Уже не терпится пройти Кильский и наконец-то выйти в Атлантику. Лично у меня дела идут не очень. Как Вы уже, вероятно, знаете, нам дали нового мичмана. Вот уж настоящая бестия! Совсем мальчишка, на вид ему вообще лет семнадцать, не больше, только-только из училища, ни черта не знает и не умеет. Вахту и ту несёт через пень-колоду, но мне почему-то его жалко. Выговоры, конечно, по расписанию, но отношение помягче как-то. Экипажу он не нравится, дескать, старый был лучше, а так «променяли дракона на бациллу». Понимаю их, не спорю, но учиться же где-то пацаненку надо, хоть он и плут ужасный! Сам чёрненький, глазки чёрные, видно что тоже немец, ещё фамилия такая — Кёниг. Потом ещё среди командного состава кто-то пустил слух, будто бы Вас не существует, любовь моя, а мне нравятся мужчины! Слыхали ли Вы большую чушь, mein Lieber? Это же просто смехотворные, оскорбительные бредни. Я так им и сказал: крысам, клевечущим на честных людей, на этой посудине не место. Ну они ничего, вроде как поулеглось, даже среди исследователей появились те, кто зовёт меня «дядей», не только мои матросы. Хотя дамы, каким-то образом попавшие в экспедиционерки, всё равно кокетничают. Женщины, что с них взять! Ну и в портах ещё есть такие леди. Капитаны для них — особенно лакомый кусочек, но нет, пусть с такими развлекаются юнги и механики. Не люблю я этого, бабы на корабле — быть беде. В остальном всё прекрасно, право, не волнуйтесь. За корреспонденцию спасибо, хоть и читать я её терпеть не могу. А ещё меня просто распирает от гордости из-за Ваших рассказов про школяров. Вы их явно недооцениваете, душа моя, я же слышал их игру, они все, как на подбор: Моцарты да Шуберты. С таким-то учителем, оно и понятно. Плохо, что мёрзнете, им ещё можно, гранит науки от холода твёрже или мягче не станет, а вот Вы и заболеть можете. Не носите своё пальто чёрное, оно худое, со всех щелей дует, лучше шинельку зимнюю натянуть. Про цензуру не волнуйтесь, чёрт с ней, Ваш чудесный немецкий им не обойти, ну а военной тайны тут как таковой и нет особо. Ну узнают какие-нибудь американцы про нашу экспедицию, что им с этого? Ручки-то коротковаты, до славного Союза им как семь вёрст до небес, и всё лесом! Бог мой, когда Вы напомнили про Висмар, я тоже будто утонул в воспоминаниях. Но Вы, как обычно, слишком уж скромничаете. Не Вы ли предстали перед нашей хилой торговой баржей светлым ангелом неземной красоты? Я глаз не мог оторвать, в толпе видел лишь Вас, а когда решился заговорить, чуть под землю не провалился от страха. Боялся, что не так поймёте, а оно вон всё как вышло… Да и не Вы ли похитили мой первый поцелуй в тот же день, на той самой Богом воспетой площади? Искры в Ваших глазах мне уж никогда не забыть, ведь тогда вы поцеловали меня робко, совсем невесомо, но уже с Вашим манерным пылом. Это всё Ваша фрицевская порода, её видно издалека, и в ней я нашёл то, чего ни за что бы не смог найти в русских девушках… Так сказать, золото арийской расы, хоть я и терпеть не могу это слово по понятным причинам. Но сколько бы я на Вас не смотрел, я никогда не смогу ассоциировать Ваше прелестное создание доброго гения с Рейхом и проклятыми фашистами. Вы гораздо, гораздо выше и прекраснее этого. Как уж мне было не вернуться? Вернулся, забрал из отчего дома. Надо отдать Вам должное, на русском Вы научились говорить быстро и почти без акцента, и я очень это ценю. Что ещё сказать, mein Lieber? Буду ждать от Вас новые весточки, слать когда смогу. Пишите побольше про Ленинград и детей, свои занятия да настроение. Всё ли хорошо? Денег хватает? С этим письмом высылаю Вам немного из жалованья, пишите, если потребуется ещё. Целую, вечно Ваш, Дэм 9 ноября, 1960 г.

г. Ленинград ул. Рубинштейна, 23 Дэмонтаниэлю Келлерману

Дорогой Дэм!

Семь футов под килем! Господи, как же я был рад письму от Вас, мой капитан! Каюсь, пишу не сразу после получения. Глядя на дату, я возмущён, что письмо шло так долго! Вы, верно, уже давно ушли из Калининграда и даже Голландии. А я, как получил, ещё с час ходил и улыбался как одурелый. И дело вовсе не в деньгах, хотя за них большое спасибо! Мой капитан, Вы поставили меня в неловкое положение — ученики всё ходили и спрашивали, чего это я такой счастливый, но что я мог им ответить? Позже, я, конечно, рассказал им про Вас, зарекомендовал как своего доброго друга, даже прочёл отрывок из Вашего письма про плавание… Моя радость не знала границ, мой капитан. И я впервые за долгое время вдруг запел. Вы знаете, я стесняюсь своего голоса, хоть Вы и клянетесь, что я пою «как морская сирена», а вчера, вот, я сам запел! Как птицы, что счастливо щебечут весной, я ударил по клавишам фортепиано, и вся школа услышала «Катюшу» в моём исполнении… Я даже точно не знаю, мой капитан, почему именно её. Помню ещё с детства эту песню, я маленький был, когда русские брали Берлин, и она звучала со всех сторон… Я тогда ничего толком не понимал, только здесь, с Вами, узнал её и полюбил. Да, я очень хорошо пел вчера, славно, все подтвердили, ах, вот бы Вы слышали! Безумно интересны Ваши рассказы про море, мой капитан, готов сидеть, чуть дыша, и читать, читать, читать… Даже про того мичмана, уверен, Вы найдёте и на него управу. Не могу не поразиться тому, как быстро гнусные сплетни расходятся по людям! И ведь верят, верят и повторяют друг другу. Гиблое время! Иногда я думаю, мой капитан, что мы родились не в ту эпоху, мы должны были родиться гораздо позже… Можете себе представить начало двухтысячных? Верно, капитализм в своём самом ярком цвете, и мы с Вами, ничего не боясь и не скрываясь... Сердце болит за Вас. Надеюсь, всё и в самом деле поулеглось, хоть я и ни за что не пойму, как это Вы позволяете всем подряд звать Вас «дядей». Для меня это вопиющая фамильярность, развязность и пошлость. Ах, этот Ваш беспощадный морской жаргон. Однако Вы, мой капитан, ужасный льстец. До Моцарта и Шуберта моим ребятам так же далеко, как Америке, с Ваших слов, до Союза. Но они в самом деле очень старательны, жаловаться не приходиться. Вашего доброго совета слушаю, пальто висит в шкафу до лучших времён. Признаться, эта Ваша забота тронула меня едва не до слёз. Надеюсь, Вы тоже одеваетесь как следует, мой капитан. Снова Вы про Висмар, и снова льстите. Право, ну откуда в Вас эта возвышенная стилистика? «Светлый ангел неземной красоты», «прелестное создание доброго гения» — это что-то из Золотого века русской литературы, а я, признаться, был уверен, что Вы преданы социалистическому реализму. Только не подумайте, что я Вас ругаю, ни в коем случае! Мне приятно… Но Вы снова льстите, льстите и льстите! Между прочим, это был и мой первый поцелуй. И я горд, что отдал его именно Вам, мой капитан, потому что я бы не хотел, чтобы он принадлежал кому-либо другому. Про русский язык… Да, я понимаю, почему Вы, мой капитан, называете его «великий и могучий». Я учу его уже скоро полных пять лет, а и сейчас, стыдно сказать, брал в руки словарь, читая Ваше письмо. Надеюсь, Вы не сердитесь, что я пишу к Вам на немецком, но если в устной речи я уже наловчился, то с грамматикой у меня всё очень и очень плохо. Простите. В Ленинграде всё в порядке. Снег падал, падал, и наконец выпал, теперь на улицах пасмурно, но хоть не метёт. В школе тоже всё идёт как по маслу. Вы знаете, я говорил Вам, мой капитан, о том, что раньше преподавательский состав мне не доверял по понятным причинам, а ученики посмеивались над моим произношением. Нет ничего запутаннее и сложнее русских ударений, говорю Вам со всей уверенностью как человек, игравший Богом проклятого «Ночного Гаспара» Мориса Равеля. Я Вам клянусь, даже сами русские зачастую говорят абы как! Например, наша соседка часто может сказать «квАртал», хотя я точно помню, что Вы произносили это слово как «квартАл». Верю я, конечно, Вам. Так вот, о чём это я. Сейчас всё наладилось. Учителя хорошо ко мне относятся, дети любят… Я чувствую себя спокойно и легко, мой капитан. Сердечно желаю Вам того же. Кажется, вот и всё. С неудовольствием заканчиваю письмо, ведь мне кажется, что я сказал Вам слишком мало. Всё ещё преданно Вас любящий и ужасно скучающий, Кица 24 ноября, 1960 г.