«Буревестник»

«Буревестник», в отличие от предыдущих экспедиций, вышел в море в гордом одиночестве, нагруженный аппаратурой для исследований. Балтийское море встретило спокойной, хоть и дождливой погодой, посеревшая от бьющих по ней капель вода спокойно плескалась около борта дизель-электрохода. Вечерело, через несколько часов намечалось прибытие в Калининград: оттуда следовало захватить ещё нескольких геологов, в том числе одного поляка. На следующий день экипаж надеялся пройти Кильский канал и пришвартоваться к берегам Голландии, где должны была произойти плановая остановка. Дэмонтаниэль Келлерман стоял на капитанском мостике, пристально глядя вперёд, в бескрайнюю морскую темень. «Буревестник» двигался вдоль береговой линии, были видны лесные массивы и небольшие островки, отрезанные от суши. Капитан был погружён в свои мысли, которые, в частности, вертелись вокруг Кицы. Во время прощания, когда жены моряков вышли на пристань, чтобы в последний раз пожелать удачи своим мужьям, брюнет лишь скромно стоял в стороне. Они с Дэмом уже попрощались, подальше от всех этих людей, около разгрузочного отсека порта. Кица подошёл и крепко-крепко стиснул русоволосого в своих объятьях, да так, что тот начал сомневаться, что он в самом деле сильнее парня в плане физической подготовки, а затем поцеловал, тихо, но со страстью, именно что называлось «как в последний раз». Они отдалились друг от друга нескоро, ещё долгие минуты простояв так, обнимаясь и тихо плача. Брюнет улыбался. Улыбался и желал «ни пуха ни пера», на что капитан весело отвечал: «К чёрту!». Кица ни разу за всё то время не упрекнул, не посетовал на грядущее одиночество и не сказал, что в море опасно и Дэму не следовало бы плыть. Он лишь нежно улыбался, хотя его глаза блестели от слёз, которые парень отчаянно сдерживал. И это было очень ценно для русоволосого, который умел видеть истинную отвагу. «Bitte, mein Lieber, weine nicht. Ich muss gehen, und du solltest nicht darüber trauern, denn ich liebe dich immer und überall, « — прошептал капитан, продолжая прижимать Кицу к себе. Он сам был близок к тому, чтобы разрыдаться, но держался изо всех сил, как и подобало мужчине. «Ich verstehe, mein Captain. Das einzige, was ich jetzt will, ist Ihre baldige Rückkehr. Sie wissen, dass ich Sie mehr als alles andere liebe, oder?» — Немецкие слова нежными и тихими звуками падали с таких желанных губ брюнета, который говорил со свойственной только ему любовью. «Daran habe ich nie gezweifelt, mein Lieber,» — Дэм первым сделал шаг в сторону. Кица замер, не двигаясь с места, а его фигура показалась какой-то маленькой и до боли одинокой. Таким же он был и на пристани, среди провожающих экспедиционеров людей, почти невидимка, но до самого конца капитан не мог отвести от него глаз. Парень улыбался. Всё это время он лишь самоотверженно улыбался, и именно таким, смущенным, тихим и до боли в груди наигранно счастливым его в последний раз и запомнил русоволосый. На борту тем временем личность капитана Келлермана была самой обсуждаемой темой. Причин для этого было немерено: слишком юный для руководителя такого ответственного мероприятия, безбожно красивый, с явно немецкими корнями, да ко всему прочему помолвлен с какой-то немкой. Насчёт последнего среди пассажиров поползли странные слухи, будто бы это лишь прикрытие, а на самом деле капитан любит мужчин. Основной аргумент — та самая немка так и не пришла на проводы, хотя весь экипаж мечтал увидеть женщину, покорившую сердце одного из самых завидных женихов морской части Ленинграда, с первого дня. Никаких доказательств помимо этого не было, но сама легенда заставляла исследователей настороженно относиться к Келлерману. Во время первого собрания Учёного Совета корабля капитан жёстко высказался по этому поводу, тонко намекнув, что опорочить честного человека ничем не обоснованными обвинениями и глупыми сплетнями — удел крыс, а таких гонят с судов в шею. После этого слухи прекратились, хотя кое-кто продолжал носить их в памяти. Тем временем «Буревестник» входил в Калининградский морской торговый порт. Келлерман руководил процессом, отдавая команды, пока электроход вставал на якорь, после чего парень вместе со всеми спустился на твёрдую землю, по которой ещё не успел соскучиться. К нему подходили городские чиновники, а также начальники рабочих отделений порта по выгрузкам. Учёные с оборудованием поднимались на борт, когда вдруг один из матросов сообщил, что можно забрать почту. Это обстоятельство заставило Дэма радостно встрепенуться, и вскоре он уже держал пачку адресованных ему писем. От адмиралтейства, из правительства Союза, указания начальства, несколько от коллег и бывших товарищей, почти половина — от подчинённых. Капитан пролистывал их, ища один единственный конверт, и вскоре натыкаясь на него. Вот он. Родное имя, выведенное на бумаге, адрес и почтовая марка с голубями. Келлерман поднялся на борт, закрываясь в своей каюте и только там вскрывая письмо. Внутри было аккуратно сложенное послание на красивой тисненой бумаге. Капитану уже нетерпелось прочесть, он развернул его, тут же с наслаждением погружаясь в идеально выведенные, каллиграфические строчки на немецком:

г. Ленинград ул. Рубинштейна, 23 Дэмонтаниэлю Келлерману

Дорогой Дэм!

С момента Вашего отъезда прошло всего ничего, а я уже чудовищно скучаю. Боже, надеюсь, мы сможем списываться как можно чаще, и эти два года пролетят незаметно и стремительно. Как Вы, мой капитан? Что кушаете, чем заняты? Морская болезнь не мучает? Впрочем, Вы же не первый раз в плавании, но я всё равно очень за Вас волнуюсь. В Ленинграде всё хорошо, снег метёт днями, а по вечерам в нашей школе проводят небольшие концерты с выступлениями ребят. Я, как педагог, всегда присутствую. Конечно, ученики играют не так чисто и идеально, как хотелось бы, но они очень стараются, я стараюсь оставаться с ними до конца, хвалю и даю советы. По утрам в классах холодно, сидим в верхней одежде: пальцы примерзают к клавишам! Но, думается, это всё сущие пустяки по сравнению с тем, что творится сейчас в Северном Ледовитом океане. Штормит? Или «всего четыре балла»? Не мёрзнете? Я всё время волнуюсь, что положил для Вас недостаточное количество тёплой одежды. Вы себе не представляете, как тяжело возвращаться в квартиру одному. На Ваше имя иногда приходит корреспонденция, всё отправляю Вам с этим письмом. Я теперь стал чаще задерживаться в школе допоздна, думаю даже взять дополнительные часы: вечера перед сном без Вас как никогда утомительны, а проводить их в доме, где всё пропитано Вашим присутствием, невыносимо. Не спасают ни радио, ни телевидение. Вчера я снова пытался настроиться на Вашу волну и услышать хоть что-нибудь о Вашей экспедиции, но, к сожалению, мои усилия тщетны: да, все поют о заслугах Советского Союза в освоении Антарктики, однако о самих экспедиционерах ни слова. Я понимаю, военная тайна. Вы тоже, пожалуйста, не сболтните ничего лишнего в письме, Вы же знаете о почтовой цензуре. Я не верю в секретность нашей переписки, потому просто молю Бога за Ваше здравие и добрый рассудок. Чего доброго, ещё на каторгу отправят. Вам нельзя на каторгу, там нет моря, а без моря Вы увянете так же быстро, как цветок без солнца. Я знаю, что это правда, мой капитан. Потому и не держал, и никогда не буду держать Вас в Вашей страсти к дальним плаваниям. Мне бы ни за что не хотелось стать для Вас лишним грузом. Потому я ничего не сказал об этом во время прощания, старался улыбаться Вам. Вы, может, не знаете, но с тех пор не было ночи, когда бы мне не снилась наша первая встреча. Вы помните? Там, на берегу Балтийского моря, в Висмарском порту? Я пишу сейчас, и Вы будто стоите перед глазами, точь такой, каким я Вас тогда увидел: молодой, совсем мальчишка, подтянутый и красивый, как солнце. Вы совсем недавно закончили Вашу морскую академию, и теперь должны были проплавать полных пять лет, чтобы получить капитанский чин… Я, признаться, просто остолбенел, когда увидел Вас впервые, подумав, что не врала молва, когда утверждала, что русские парни просто чудо как хороши. А когда Вы заговорили со мной на чистейшем немецком с лёгким непонятным акцентом, я уже был покорён. Тогда мне, конечно, было ещё неизвестно, что Вы — настоящий полиглот, знаете немецкий и русский в качестве родных языков, в совершенстве владеете французским, английским и итальянским, а также немного говорите на голландском и португальском. Куда уж мне, юноше-музыканту из германской глубинки было до Вас! Вы тогда поинтересовалась, как добраться до ратушной площади, и есть ли там хоть что-нибудь стоящее Вашего внимания. Я ответил, что разумеется есть, таинственно улыбнувшись, помните? Мы провели вместе весь день вплоть до вашего отъезда, но Вы пообещали вернуться за мной. И через два месяца Вы в самом деле вернулись и забрали меня с собой в Союз. Я таю от восторга, когда думаю об этих чудесных днях, мой капитан. Даже не верится, что вот уже прошло почти пять лет… Молю Вас, пишите мне! Даже одна строчка осчастливит меня на весь день. Всё ещё безмерно Вас люблю, Кица 7 ноября, 1960 г.