Personal Relationships

      Во время их первого совместного ужина беседа прошла более гладко, чем ожидал Серхио. Молодые люди сразу же прониклись друг к другу симпатией, шутили, смеялись, и в общем царила атмосфера головокружительного возбуждения от предстоящего приключения. К концу ужина все объединились… конечно, кроме него самого. Он предпочитал наблюдать, а не принимать участие. Он заметил, что Ракель, сидевшая по другую сторону стола, тоже молчала, с серьёзным выражением лица откинувшись на спинку стула и слушая шутки без улыбки. Он подумал, не передумала ли она.       Наступило неловкое молчание, после того как тарелки были убраны и Серхио решил нарушить его, спросив.       — Почему бы нам не представиться названием города, который вы выбрали, и той ролью, которую вы будете играть в нашей операции?       Он кивнул женщине, сидевшей слева от Ракель, и она сказала.       — Можете называть меня Найроби. Я специалист по фальшивым банкнотам, буду отвечать за качество.       Следующим был его брат.       — Моё имя Берлин. Я заместитель профессора и буду вашим начальником, как только мы приземлимся.       Один за другим они оглашали свои названия городов и обязанности. Ракель была последней. Она неловко поерзала на стуле.       — Я здесь в качестве консультанта, — коротко ответила она.       — Какого консультанта? — спросила Найроби.       — По полицейским методам.       — Почему вы специалист по полицейским методам? –настороженно спросила Токио.       Серхио открыл рот, чтобы вмешаться, готовый неконкретно ответить, но Ракель не дала ему шанса. Она вызывающе вздернула подбородок и сказала:       — Потому что еще несколько месяцев назад я была инспектором в полиции Мадрида.       Серхио поморщился. Он хотел бы, чтобы она не выражалась напрямую, но должен был признать, что она мужественная. Внезапно последовала вспышка гневных криков, когда все возмущённо повернулись к нему.       — Какого чёрта, профессор! — крикнула Токио. — Ты привел сюда гребаного копа?       Он поднял руки, пытаясь успокоить их.       — Она больше не полицейский.       — Значит, она отвернулась от своих бывших коллег? Она чертова крыса, и ты думаешь, что мы сможем ей доверять? — Токио с презрением повернулась к Ракель. — Хуже полицейского может быть только продажный полицейский.       Темные глаза Ракель вспыхнули.       — Я не продажный полицейский.       — Да, точно, — рассмеялась Найроби. — Я уверена, что ты здесь, потому что ты такая честная.       — Леди, — сказал Серхио, слегка повысив голос. — У нее есть такая же веская причина быть здесь, как и у любого из вас.       — Я бы хотел послушать, — спокойно сказал Москва, и все замолчали, уставившись на Ракель.       Она сердито оглядела стол.       — Вы хотите знать, почему я здесь с вами, кучкой гребаных преступников? Хорошо, я скажу вам. Мой бывший муж, сукин сын, обвинил меня в преступлении, которого я не совершала, и приговорил к девяти годам тюрьмы. Профессор вытащил меня по дороге туда.       — Правда! — сказала Найроби. — О твоём побеге сообщили в новостях две недели назад. Вот откуда я тебя знаю.       — Да, — сказала она. — Это была я. Профессор дал мне второй шанс, и я им воспользовалась. И теперь я здесь.       Серхио откашлялся.       — Чтобы эта операция прошла успешно, жизненно важно, чтобы мы все доверяли друг другу.       — Как, черт возьми, мы можем ей доверять? — гневно сказала Токио. — Она, вероятно, здесь только для того, чтобы узнать о нашем плане, и при первой же возможности сдаст нас своим приятелям!       — Ты думаешь, я все еще преданна им? — так же гневно спросила Ракель. — Тем ублюдкам, которые знают меня двадцать лет, но которые верят, что я без сомнения продажна?       За столом раздался одобрительный шёпот, но Токио не поверила.       — Вы совершаете ошибку, профессор. Давайте вышвырнем ее сейчас, пока она не собрала больше информации.       Ракель закатила глаза.       — Ты идиотка? Если ты боишься, что я пойду в полицию и расскажу им о ваших планах, то вышвырнуть меня было бы самой большой глупостью. Если вы не хотите, чтобы я была в команде, ваш единственный вариант-держать меня здесь пленницей до окончания ограбления. Или убейте меня.       Серхио быстро вмешался, прежде чем Токио успела что-то придумать.       — Никто никого не убьёт! Послушайте, я знаю, что она не предаст нас. У меня есть веская причина доверять ей.       — Ах да? — Токио бросил ему вызов. — Какая?       Серхио посмотрел на Ракель — не его дело говорить о ее дочери, — но она скрестила руки на груди и мрачно посмотрела на Токио.       — Это не твое дело.       Токио повернулась к остальным.       — Что вы все об этом думаете?       Последовало неловкое молчание, затем Берлин выпрямился.       — Если Профессор говорит, что ей можно доверять, мне этого достаточно.       Серхио благодарно кивнул ему, а остальные неохотно согласились.       Токио бросила на Ракель злобный взгляд.       — Прекрасно. Но то, что мне приходится мириться с тобой, еще не значит, что ты мне нравишься.       Ракель равнодушно посмотрела на неё.       — Взаимно.       Серхио вздохнул.       — Действительно, ссоры в группе не нужны. Мы рассчитывать друг на друга в любой момент. Мы должны быть командой, как хорошо смазанная машина. Единственная песчинка в плане может все испортить.       Ракель фыркнула.       — Не беспокойтесь, профессор, я уберу вашу песчинку. Я иду спать.       Она встала и снова повернулась к столу.       — Да, и кстати… можете звать меня Лиссабон.

***

      В течение следующих нескольких дней они привыкали к ритму занятий, обедам и свободному времени. Была общая атмосфера доброжелательности и энтузиазма, и вскоре начали проявляться дружеские отношения — вначале Денвер и Москва в основном держались вместе, как и два серба, но уже через несколько дней люди начали объединяться в сплоченную группу. Серхио заметил, что их дух товарищества не распространялся на Ракель. Группа могла бы принять ее, но они никогда не разговаривали с ней, и Токио старалась быть неприятной. Это означало, что Ракель проводила большую часть своего свободного времени в одиночестве, избегая общества других только на занятиях и во время еды. Серхио был обеспокоен этим. Даже если Ракель не войдет в Монетный двор вместе с остальными, она будет дежурить в рубке управления вместе с ним, дежурить всякий раз, когда ему нужно будет поспать или по какой-то причине придется уйти. Остальные должны были доверять и уважать ее настолько, чтобы в случае необходимости подчиняться приказам.       Он никогда не умел разговаривать с людьми, особенно в группе, поэтому, кроме тех случаев, когда он читал им лекции, он в основном держался в стороне от разговора, довольствуясь тем, что слушал и вместе смеялся. Через несколько дней, он почувствовал, что ему нужно сделать усилие, чтобы заставить Ракель чувствовать себя более включенной, так как никто другой, казалось, не был склонен попробовать. В отличие от остальных, он никогда не сталкивался с полицией, поэтому не разделял их неприязни к ней-на самом деле он уважал и даже инстинктивно любил её. Он не хотел, чтобы она чувствовала себя одинокой. Поэтому он отбросил свои страхи и осторожно попытался завязать с ней разговор. Сначала она отказывала ему, давая только короткие ответы и уходила от него, но через несколько дней ее желание общения, казалось, стало слишком сильным, и она начала обмениваться с ним несколькими словами во время большинства перерывов. Во время их коротких бесед она то и дело удивляла его своим интеллектом и сообразительностью. Когда они говорили о занятиях, она проявляла интуицию и понимала его планы, что одновременно и впечатляло, и льстило ему. Через несколько дней их разговоры, хотя и оставались поверхностными, становились все длиннее и длиннее, и он понял, что начинает с нетерпением ждать их и что, он взял за привычку садиться рядом с ней за каждой трапезой. Он знал, что не должен так сильно сосредотачиваться на одном человеке, но по какой-то причине он чувствовал себя гораздо более комфортно с ней, чем с кем-то другим.       Однажды во время обеда Токио была особенно груба с Ракель, а остальные, как обычно, не обращали на неё внимания. Закончив с едой, она молча встала и направилась к выходу. Он быстро отодвинул стул и пошел за ней.       — Куда ты собралась?       — Прогуляться, — коротко ответила она.       Он помедлил.       -Не возражаешь, если я тебя провожу?       Она пожала плечами.       — Делай, что хочешь.       Они вдвоём вышли в серый и холодный день, несколько минут шли молча, пока он пытался подобрать нужные слова.       — Мне жаль, что остальные члены группы так неприятны к тебе.       Она ссутулилась от ветра и нахмурилась.       — На самом деле неприятна только Токио. Другие просто не любят меня.       — Я уверен, что они придут в себя, как только узнают тебя, — попытался он успокоить ее. — Им просто нужно перестать видеть в тебе женщину-полицейского и начать видеть в тебе человека.       — Ты хочешь сказать, что они не видят во мне человека?       — Они ничего не могут с этим поделать… Раньше у них был только отрицательный опыт общения с полицией.       — Да, — кивнула она, –я понимаю, почему они не хотят видеть меня здесь.       Она вздохнула и посмотрела в сторону.       — Ты не должен чувствовать себя обязанным говорить со мной только потому, что никто другой этого не делает.       — Я не чувствую себя обязанным, — заверил он ее. — Кроме того, мы все равно должны узнать друг друга поближе.       Она удивленно посмотрела на него.       — Ты хочешь узнать меня поближе?       Он поспешил объяснить:       — Нет… не лично, конечно. Но мы будем проводить много времени вместе в рубке управления. Нам нужно чувствовать себя комфортно рядом друг с другом, изучать привычки друг друга.       — О, — произнесла она беззвучно. — Да, конечно.       Некоторое время они молчали. Потом она повернулась к нему.       — Как же то правило, которое ты дал нам в наш первый день здесь? Никаких имен, никаких личных вопросов…       -… и никаких личных отношений, — добавил он.       Она кивнула.       — Да. Теперь я гадаю: как мы узнаем друг друга, не задавая никаких личных вопросов?       Он помедлил.       — Полагаю, нам придется придерживаться нейтральных вопросов.       — Какой, по-твоему, нейтральный вопрос?       Он задумался.       — Ну что ж… какой твой любимый цвет, например?       — Красный, — сказала она и подняла бровь. — Ты чувствуешь, что уже знаешь меня лучше?       Он провел рукой по волосам.       — Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. Возможно… возможно, вопросы полу личностного характера были бы приемлемы.       Уголок ее рта приподнялся.       — Вопросы полу личностного характера…       — Да.       — Не мог ли бы ты привести мне несколько примеров, чтобы я научилась различать различные категории вопросов? Я бы не хотела случайно нарушить правило и спросить тебя о чем-то личном.       Он почувствовал, что она дразнит его, но она все равно получила серьезный ответ.       — Хорошо, — сказал он, — нейтральный вопрос был бы чем-то вроде… ‘что ты любишь на завтрак? Или ‘ты любишь кошек или собак? ’       — Вопрос: существуют ли нейтральные, личные и полу личностные ответы на вопросы?       Он нахмурился.       — Я думаю, что ответ обычно соответствует категории вопроса.       Она одарила его предупреждающей улыбкой.       — Я не согласна.       — Ты не согласна?       — Возьмем, к примеру, твои нейтральные вопросы. Если ты спросишь меня, предпочитаю ли я кошек или собак, я могу сказать «кошек» и оставить все как есть. Нейтральный ответ. Но я могла бы сказать: я предпочитаю кошек в качестве домашних животных, но предпочитаю doggy style в спальне. Все еще нейтральный ответ?       Теперь он покраснел.       — Ты смеешься надо мной.       Она усмехнулась.       — Совсем чуть-чуть. А теперь можешь привести мне пример личного вопроса? Обязательно сделай это очень личным, чтобы я могла ясно понять концепцию.       Он покраснел еще сильнее.       — Я уверен, что ты достаточно развита, чтобы уметь различать личные и безличные вопросы, не нуждаясь в явных примерах.       — Не забывай о полу личностных.       Он подавил улыбку.       — Перестань издеваться надо мной.       -Итак, я попытаюсь задать тебе один из этих полу личностных вопросов?       — Конечно, — сказал он, слегка напрягшись.       — А как насчет этого: почему тебя называют " Профессор’?       — О, — улыбнулся он. — Это просто мое прозвище.       — Откуда оно?       Он помедлил, глядя на нее, но решил, что не помешает рассказать.       — В детстве я часто лежал в больнице. Медсестры знали меня очень хорошо. Я много читал и любил поговорить с людьми о том, что узнал. Через некоторое время одна из медсестер стала называть меня «маленьким профессором». Это прижилось, и прозвище осталось со мной на всю жизнь.       Она улыбнулась.       — Это мило. Какое твое настоящее имя?       Он покачал головой.       — Правило номер один, Лиссабон: никаких имен.       — Ты не обязан называть мне свое полное имя, я просто хотела бы его знать.       — Извини, — сказал он, — я не могу тебе этого сказать.       — Но это несправедливо: ты знаешь мое имя. Ты знаешь обо мне все. Что может быть плохого, если ты просто назовешь мне свое?       Он бросил на нее огорчённый взгляд.       — Я действительно не могу.       Она отвернулась от него.       — Ты тоже мне не доверяешь.       — Нет, это совсем не так!       — Хорошо, с чего бы это?       — Послушай, — сказал он, пытаясь объяснить. — Остальным я тоже ничего не скажу. Если я не следую своим собственным правилам, как я могу ожидать этого от кого-то еще?       — Прекрасно, — сказала она без всякого выражения. — Это не имеет значения. А теперь, если ты не возражаешь, я хочу побыть одна.       И с этими словами она отвернулась и пошла прочь, оставив его стоять на открытом склоне холма, чувствуя, что он испортил ситуацию.

***

      Она избегала его весь вечер. За обедом она села не рядом с ним, как обычно, а между Москвой и Берлином, которые были к ней менее всего недружелюбны, и он почувствовал разочарование. Он знал, что должен попытаться как-то помириться с ней, потому что это было важно, чтобы они хорошо работали вместе, но он понятия не имел, как это сделать. После ужина она встала и пошла в свою комнату. Когда он лег спать в ту ночь, ему потребовалось время, чтобы заснуть — его беспокоило, что она злилась на него, он предпочитал избегать ссор, поскольку это отвлекало от вещей, которые действительно имели значение. В конце концов ему пришлось использовать дыхательные упражнения, чтобы успокоить свои мысли достаточно, чтобы заснуть. Посреди ночи его разбудили звуки, доносившиеся из коридора.       Он открыл заспанные глаза и хмуро посмотрел на часы — 3.58 утра. Какого черта. Он с трудом поднялся с кровати и пошел по коридору к источнику шума: в комнате одной из женщин все еще горел свет, а из-за двери доносилась тихая музыка, сопровождаемая приглушенным смехом. Он еще больше нахмурился, открывая дверь. Токио и Найроби танцевали, одетые в странную одежду и очки, явно пьяные. Найроби надела на шею гирлянду волшебных огоньков.       Он откашлялся, и они замерли. Бросив на них самый суровый взгляд, он указал на часы.       — Сейчас 4.03 утра. Утром будет урок. Было бы здорово, если бы вы отдохнули перед занятиями.       Они пробормотали извинения, но, повернувшись и уходя, он услышал, как они хихикают, и не поверил, что теперь они отправятся спать. Он покачал головой. Он никогда не понимал других людей. Они знали, что утром у них занятия. Они знали, что занятия важны. Они знали, что устанут. Они были взрослыми людьми, вполне способными следовать этому, и все же они предпочли не ложиться спать и быть уставшими утром. Он этого не понимал, но он сделал все, что мог, и ему самому нужно было снова заснуть.       Примерно на полпути по коридору к себе он прошел мимо комнаты Ракель и остановился. Он слышал звуки, доносившиеся из-за этой двери? Он не мог себе представить, что у нее в комнате кто — то есть-никто даже не общался с ней. И все же это был тихий, но безошибочно узнаваемый звук отчаяния. Он поколебался, потом тихо повернул ручку и приоткрыл дверь всего на дюйм. Комната была темной, освещенной только светом полумесяца, падавшим через окно на кровать, где спала Ракель. Ему сразу стало ясно, что ей снится кошмар — она ворочается и кричит во сне. Он снова заколебался. Она разбудит остальных. Он быстро проскользнул в комнату и закрыл за собой дверь, затем подошел к кровати.       — Лиссабон, — сказал он мягко, потом чуть настойчивее: — Лиссабон.       Она, казалось, не слышала его. Он протянул руку, поколебался, потом отдернул.       — Ракель.       На этот раз она проснулась, вздрогнув.       — Что? — спросила она, садясь и растерянно оглядываясь. — Что происходит? Почему ты в моей комнате?       — Тебе приснился кошмар, — сказал он извиняющимся тоном. — Я не хотел тебе мешать, просто хотел разбудить. А теперь я пойду.       Он повернулся, чтобы уйти, но она протянула ему руку.       — Подожди… пожалуйста.       Он снова повернулся к ней, и она потерла лицо.       — Ты не мог бы остаться на минутку и поговорить со мной? Мне нужно что-то, что отвлечет меня от этого сна.       Он помедлил.       — Не уверен, что это разумно.       — О, возьми себя в руки, — огрызнулась она. — Что плохого в том, чтобы поговорить со мной пять минут?       Он задумался на мгновение, но не мог придумать, как выпутаться из этой ситуации, не будучи непростительно грубым. Он неохотно кивнул.       — Ладно. Пять минут.       Она бросила на него довольный взгляд.       — Ты что, так и будешь там стоять? Садись.       Когда она включила свет на ночном столике, он осторожно присел на самый край кровати. Последовала неловкая пауза.       — О чем ты хочешь поговорить? — наконец спросил он, и она пожала плечами.       — О чём угодно.       Он на мгновение задумался, потом неуверенно произнес:       — Могу я спросить тебя кое, о чем? Почему ты не рассказала остальным о своей дочери?       Она упрямо посмотрела на него.       — Это не их дело.       — Это заставит их больше доверять тебе.       — Я думала, мы не должны говорить ни о чем личном. Моя дочь-это личное, — ее взгляд стал отстраненным, когда она продолжила слабым голосом. — Вот о чем был мой сон… Паула. Она… она попала в беду, и я не могла ей помочь.       Он неловко откашлялся.        — Мне очень жаль.       — Нет, все в порядке, — вздохнула она, снова потирая лицо. — Это просто тяжело, понимаешь? Всю ее жизнь я присматривала за ней, а теперь больше не могу.       Он кивнул, и она продолжила:       — Я могу только надеяться, что моя сестра позаботится о ней.       Он нахмурил брови.       — Твоя сестра?       — Да, — ответила она, криво улыбнувшись. — Моя сестра сейчас живет с моим бывшим мужем. Разве это не звучит как мыльная опера?       Он помедлил.       — А ее… ее не беспокоит, что он обвинил тебя в хранении наркотиков?       Она сухо посмотрела на него.       — Ее это беспокоит? Черт возьми, она свидетельствовала против меня на суде.       Его брови полезли вверх.       — Что она сделала?       — Невероятно, правда? Моя родная сестра. Она так хотела произвести впечатление на Альберто — как он действует на женщин. Уж я-то знаю, когда-то он так на меня действовал.       Он пытался понять, но не мог.       — Но… он ведь насильник, не так ли?       Она печально кивнула.       — Иногда требуется много времени, чтобы увидеть чудовище внутри человека. Мне потребовалось очень много времени, чтобы увидеть это, и моя сестра еще не видела его таким. Но когда-нибудь это наступит. — Она покачала головой. — Я все еще хочу защитить ее от него. Даже после всего, что она сделала со мной, я не хочу, чтобы она пострадала.       — Ты хороший человек, — тихо сказал он.       Она подняла на него глаза.       — Я? Не похоже. Я чувствую себя такой неудачницей.       Он нахмурился.       — Почему?       Она сглотнула.       — Из-за Паулы. Я должна быть рядом с ней, а меня нет.       — Ты ничего не можешь поделать с тем, что с тобой случилось, это не твоя вина.       — Я не должна была позволить ему подставить меня. Я должна была быть умнее, я должна была раньше увидеть его таким, какой он есть на самом деле.       Он видел, что она расстроена, и это его встревожило. Она продолжила срывающимся голосом.       — А теперь Паула осталась с ним наедине, и я не знаю, что с ней будет.       Он разрывался между сочувствием к ней и неловкостью, вызванной ее горем.       — Ты знаешь… ты думаешь, он мог причинить ей боль?       — Я не знаю. Раньше он никогда этого не делал, но что, если он начнет вымещать свой гнев на ней теперь, когда меня нет, чтобы остановить его? — К его ужасу, по ее щекам потекли слезы. — Я ее мать, я должна быть рядом, чтобы защитить ее.       Он уставился на нее, не найдя слов. Плачущие женщины всегда заставляли его чувствовать себя очень неуютно, и он изо всех сил желал, чтобы Токио и Найроби не будили его. Он знал, что должен что-то сказать, но что?       Теперь она плакала сильнее, вытирая слезы.       — Вместо этого я здесь, и я никому не нужна. Все меня ненавидят, и никто мне не доверяет и это просто… — Её голос понизился до шепота.-…Я никогда не чувствовала себя такой одинокой.       Он отчаянно искал что-нибудь, что угодно, чтобы утешить ее. Затем…       — Серхио, — вдруг сказал он. Он не был уверен, что заставило его сказать это. Он знал только, что не может видеть, как ей больно.       Она подняла на него глаза.       — Что?        — Серхио, — повторил он. — Меня зовут Серхио. Я… я доверяю тебе. Ты не одинока.       Она перестала плакать.       — Ты мне доверяешь?       Он кивнул.       — Почему? Ты меня едва знаешь.       Он пожал плечами.       — Я не знаю. Просто хочу.       Она замолчала на мгновение, ее глаза смотрели на него с выражением, которое он не мог понять.       — Ну… спасибо. Серхио.       Услышав, как она произносит его имя, в его груди что-то вспыхнул. Никто, кроме брата, не называл его по имени уже много лет, и это было очень интимной. Он быстро встал.        — Я… Я должен идти, — пробормотал он. — Уже поздно, утром у нас занятия… тебе надо поспать.       Она кивнула, выглядя задумчивой.       — Да, нам обоим надо поспать.       Когда он отвернулся, ее голос снова прозвучал у него за спиной.       — Спасибо, что поговорил со мной.       Он не повернулся, просто продолжал идти к двери, бормоча.       — Нет проблем.       Она выключила свет.       — Спокойной ночи.       У дверей он еще раз оглянулся на нее.       — Спокойной ночи.       Он шел по коридору к своей комнате в полном замешательстве, вихре эмоций и мыслей внутри него, ни одну из которых он не мог понять, и все это заставляло его чувствовать себя неловко. Он подумал, не жалеет ли о том, что назвал ей свое имя, но потом решил, что нет. Когда он вернулся в постель, одна эмоция, наконец, взяла верх — это было не то чувство, с которым он был особенно знаком, поэтому ему потребовалось некоторое время, но, когда он повернулся на бок и закрыл глаза, он узнал. Он чувствовал себя странно счастливым.