Personal Relationships

      В ту ночь он почти не спал. Мысленно он продолжал видеть выражение её лица, когда просил её уйти, и это разрывало его на части. Он чувствовал себя таким виноватым за то, что причинил ей боль, так злился на себя за то, что начал целоваться, когда должен был знать, что не сможет довести дело до конца, так стремился всё исправить. Дюжину раз он практически вставал с постели, чтобы пойти и извиниться перед ней, но он не думал, что это хорошая идея — остаться с ней наедине прямо сейчас. Он извинится завтра, в полу людной обстановке, например, на кухне или в саду, где-нибудь, где не будет слишком уединённо. Он извинится и объяснит свои доводы. Она ведь поймёт, не так ли, что ему нужно сосредоточиться на ограблении? В конце концов, операция была важна и для неё тоже — она нуждалась в успехе, чтобы вернуть свою дочь. Он ворочался в постели, охваченный страхом, что она не простит его, что они не смогут вернуться к нормальной жизни.       И под всем этим была другая эмоция, которую он отчаянно пытался игнорировать: глубокая, разочарованная тоска, которую он никогда раньше не испытывал. Независимо от того, как сильно он пытался отогнать это, воспоминание о поцелуе с ней продолжало вторгаться в его мысли. Он закрыл глаза и позволил себе, всего на мгновение, вновь пережить это — то самое мгновение, когда его губы коснулись её губ, удивление на её лице, быстро сменившееся радостью, ощущение её рук на его шее, ощущение её тела, прижатого к его телу… Он снова открыл глаза и заставил себя не думать об этом. Что заставило его хотя бы на секунду вообразить, что ему позволено думать о ней таким образом? И всё же — и всё же… Воспоминание о том, как он обнимал её, причиняло ему боль.       Проспав всего несколько часов, он с трудом выбрался из постели утром, страшась того момента, когда ему придётся встретиться с ней лицом к лицу, но зная, что ему нужно извиниться перед ней и попытаться восстановить их дружбу — если это ещё возможно. Он спустился к завтраку, а её ещё не было. Он не мог есть, пока ждал, когда она спустится, и когда она появилась, у него перехватило дыхание, и тоска внутри угрожала захлестнуть его, но он подавлял её. Когда она подошла к столу, её глаза на мгновение метнулись к нему, но выражение её лица ничего ему не сказало, и она больше не смотрела на него, когда села рядом с Найроби, которая, казалось, чувствовала себя сегодня лучше. Она не смотрела на него в течение всего утреннего урока, склонив голову над своими записями, и он не мог застать её одну ни во время обеда, ни днём. Когда она поднялась в свою комнату сразу после ужина, он с замиранием сердца понял, что она избегает его, и, конечно, он не мог её винить.       Поднявшись в свою комнату час спустя, он остановился в коридоре и долго смотрел на её дверь. Ему так сильно хотелось всё исправить между ними, но он знал, что не должен идти в её комнату. Если быть честным с самим собой, он должен был признать, что боится того, что может случиться, боится, что сломается и снова поцелует её. Он ненавидел это чувство, когда не мог контролировать себя. Он глубоко вздохнул, оторвал взгляд от её двери и вошёл в свою комнату. Видишь ли, именно поэтому они не могли быть вместе: она слишком сильно влияла на него. Это было опасно — это было ужасно — он не мог потерять себя. Поэтому он сел на кровать в полном отчаянии и приготовился провести ещё одну бессонную ночь, думая о ней.       Когда наступили сумерки, в дверь внезапно постучали, и он встревоженно поднял голову, его сердце бешено колотилось. Неужели это она? Что он ей скажет? Она здесь, чтобы наорать на него? Он почти надеялся, что это так, может быть, это уменьшит сокрушительную вину, которую он чувствовал. Он медленно встал и направился к двери, стараясь унять дрожь. Однако, когда он открыл её, там стояла не Ракель. Это была Найроби.       — Добрый вечер, Профессор, — сказала она. — Можно мне зайти на минутку?       Он колебался. — Я… Я не уверен, что это хорошая идея.       Она одарила его улыбкой.       — Не волнуйся, я не собираюсь снова пытаться соблазнить тебя.       Облегчённо вздохнув, он жестом пригласил её войти и закрыл за ней дверь. Она прошла на середину комнаты, затем повернулась к нему, скрестив руки на груди.       — Послушай, я просто подумала, что тебе следует знать. Лиссабон пришла поговорить со мной. Она уезжает.       Он вдруг почувствовал, как похолодел.       — Что?       — Она говорит, что уезжает завтра утром. Она не сказала мне, почему.       Ему казалось, что он быстро падает.       — Но… Но как же её дочь? Я собирался помочь ей вернуть дочь!       — Она сказала, что попытается сделать это сама.       — Но как она собирается выбраться из страны?       — Я дала ей адрес моего друга, который может помочь ей получить фальшивый паспорт и организовать её выезд из страны незамеченной.       — А как насчёт денег?       — Я дала ей денег.       — Что?!       Она пожала плечами.       — После того, как это ограбление закончится, я либо умру, либо окажусь в тюрьме, либо буду чертовски богата. В любом случае, мне больше не понадобятся эти деньги.       У него закружилась голова.       — Найроби, почему ты помогаешь ей уехать?       Она вызывающе вздёрнула подбородок.       — Потому что я не думаю, что любая женщина должна быть вынуждена оставаться в ситуации, в которой она больше не хочет оставаться.       Он с трудом сглотнул.       — Что… Что ты имеешь в виду?       Она снова скрестила руки на груди.       — Послушайте, Профессор, я не знаю точно, что вы с ней сделали, но я уверена, что это было что-то дерьмовое. После вчерашней ссоры…       — Ты это слышала?       Она фыркнула.       — Пожалуйста. Ты думаешь, я глухая? Моя комната прямо по соседству, и ты не был таким уж тихим.       На мгновение ему пришлось прислониться к стене, у него закружилась голова.       — Она действительно уезжает? — Прошептал он.       Она кивнула.       — Она сейчас собирает свои вещи.       Он бросил на неё умоляющий взгляд.       — Найроби… она не может уйти.       — А почему бы и нет?       — Потому что… потому что она мне нужна.       — Ты планировал ограбление без неё до последней минуты.       — Она мне не нужна для ограбления, — в отчаянии сказал он.       — Тогда почему?       Он с трудом подыскивал нужные слова.       — Она нужна мне, потому что… потому что… Найроби, она для меня всё. — Если она уйдёт, я не знаю, как я смогу справиться. — Он моргнул, когда его поразило ослепительное осознание. — Я… Я не думаю, что смогу больше жить без неё.       Она подняла брови.       — Ну, чёрт возьми, Профессор. Зачем ты мне это рассказываешь? Иди и скажи ей это!       Он заколебался, и она указала на дверь.       — Иди!       Его мысли метались, когда он вышел из комнаты и пошёл по коридору. С внезапной абсолютной ясностью он понял, что то, что он сказал Найроби, было правдой: он нуждался в ней. Он так боялся, что она отвлечёт его от ограбления, но теперь он видел, что это отвлечение будет ничто по сравнению с тем, что оно сделает с ним, если она уйдёт. Как он мог продолжать операцию, если он был разбит безвозвратно, если каждое его мгновение было наполнено сожалением о том, что он отпустил её? Он так боялся позволить ей стать для него более важной, чем операция, что не заметил, не увидел… она уже стала такой. Так какой смысл бороться с этим? И да, приближаться к ней было страшно — так страшно, что у него скрутило живот, — но он вдруг понял, что альтернатива была немыслима. Мысль о том, чтобы быть с ней, заставила его запаниковать, но это было ничто по сравнению с паникой, которую он испытывал при мысли о том, что больше никогда её не увидит. Он должен остановить её, чего бы это ни стоило.       Его сердце бешено колотилось, когда он добрался до её двери, но он чувствовал непоколебимую уверенность и, не колеблясь, постучал. Услышав её «да?», он глубоко вздохнул и открыл дверь. Она сидела, скрестив ноги, на кровати, складывая бельё из корзины на полу, и в тот момент, когда он увидел её, он почувствовал ещё большую уверенность в том, что не может отпустить её. Когда он вошёл и закрыл за собой дверь, она удивлённо посмотрела на него, но он заговорил прежде, чем она успела что-либо сказать.       — Ракель, — торопливо начал он, — я должен извиниться перед тобой. Вчера я вёл себя с тобой отвратительно, и я понимаю, что ты злишься, я понимаю, что причинил тебе боль и что ты больше никогда не захочешь меня видеть. Я понимаю, что ты хочешь уехать.       Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но он быстро поднял руку, чтобы остановить её.       — Нет, пожалуйста, дай мне закончить. Мне нужно тебе кое-что сказать.       Он лихорадочно оглядывался в поисках правильного способа начать. Самовыражение никогда не было его сильной стороной, и это было так важно — неправильные слова, и он потеряет её.       — Ракель, я всегда был человеком ума. Я ценил разум и рациональность превыше всего, потому что эмоции-это беспорядок, сложность и путаница. Вот почему в начале этой операции я создал для себя правила, чтобы не допускать никаких чувств. У меня был идеальный план, и ничто не могло его испортить.       Он смотрел на неё, пытаясь оценить её реакцию по лицу, но не мог прочесть выражение её лица. Он двинулся дальше, чувствуя, как сердце колотится в горле.       — А потом ты вошла в мою жизнь и перевернула её с ног на голову так, как я и представить себе не мог. Я… Я чувствую к тебе то, чего никогда раньше не чувствовал, то, о чём никогда не думал, что почувствую, и это ужасно, ошеломляюще и чудесно.       Он глубоко вздохнул и продолжил довольно отчаянно.       — Я люблю тебя, Ракель. Прости, что не сказал тебе вчера — я был дураком и идиотом и не до конца понимал, как много ты для меня значишь. Ты можешь злиться на меня, кричать на меня, бить меня — видит Бог, я этого заслуживаю! — Но не уходи.       Теперь его голос был мягким от волнения.       — Пожалуйста. Позволь мне загладить свою вину. Не уходи.       Она подняла брови.       — Ты закончил?       Он сглотнул.       — Да.       Её лицо вдруг расплылось в улыбке.       — Я никуда не уйду.       От облегчения, которое он почувствовал, услышав её слова, у него закружилась голова.       — Нет?       — Нет. С чего ты взял, что это так?       — Мне сказала Найроби.       Её улыбка стала шире, и она усмехнулась.       — Я думаю, что Найроби играла с тобой.       Он уставился на неё.       — Ты имеешь в виду… она солгала мне? Нарочно?       — Похоже на то.       — Почему?       Она усмехнулась.       — Я думаю, что ты скажешь именно то, что только что сказал.       Он был ошеломлён. Однако она казалась невозмутимой, когда медленно поднялась с кровати и подошла к нему.       — Итак… — она улыбнулась ему. — Ты влюблён в меня?       Он совершенно забыл о своём замешательстве, когда посмотрел на неё сверху вниз.       — Да, — прошептал он. — Отчаянно.       — Ты уверен? — Поддразнила она, используя вопрос, который он задал ей вчера.       Он улыбнулся и повторил её ответ.       — Вполне. Я не могу есть, не могу спать, и как бы я ни старался — и поверь мне, Ракель, я старался, — я не могу перестать думать о тебе. Мечтаю о тебе. Ты всегда у меня на уме. Вот уже несколько недель это была ты, ты, ты и только ты.       Её глаза сияли. Теперь она была очень близко к нему, но не прикасалась к нему, ожидая, что он сделает. Он колебался лишь мгновение, затем раскрыл ей объятия, и она вошла в них, обняла его, положив голову ему на грудь. Когда он крепко обнял её, его снова охватило то чувство абсолютной правоты, которое он также испытал в первый раз, когда она обняла его. Так и должно быть. Здесь её место — прямо здесь, в его объятиях. Он зарылся лицом в её волосы и попытался не заплакать.       Было так хорошо просто обнимать её. Он едва мог поверить, что она принадлежит ему, наконец, после всех этих недель тоски и страданий. Он закрыл глаза и наслаждался этим ощущением, её формой, её теплом. Вчера всё произошло так быстро, что он едва успел что-либо заметить, и теперь он был полон решимости наверстать упущенное, впитать каждую деталь. Он сделал глубокий вдох и вдохнул её аромат, который был таким прекрасным, тёплым и сладким, что ему никогда не хотелось прекращать вдыхать его.       — Почему ты оттолкнул меня вчера? — Прошептала она, уткнувшись ему в грудь.       Он крепче обнял её.       — Потому что я самый глупый человек на свете. Я думал, что мне нужно полностью сосредоточиться на ограблении — я не понимал, что для этого уже слишком поздно. Я не хотел терять себя, и я не видел, что я уже потерян. Ты можешь простить меня?       Она подняла на него глаза.       — Да.       Он колебался.       — Ты уверена, что не хочешь… Я не знаю, покричать на меня немного?       Она усмехнулась.       — Нет, я не хочу на тебя кричать.       — Ты уверена? Я был так ужасен с тобой. Разве ты не злишься?       Она осторожно высвободилась из его объятий и сделала шаг назад.       — На самом деле я не была зла — скорее расстроена и сбита с толку. Почему ты поцеловал меня только для того, чтобы оттолкнуть через несколько мгновений? Но когда я немного успокоилась и подумала об этом, то поняла, что в этом есть смысл. И я думаю, что мне тоже нужно извиниться перед тобой.       Он удивлённо посмотрел на неё.       — Почему ты должна извиняться передо мной?       — Я вчера слишком торопилась для тебя, — смущённо сказала она. — Ты подарил мне такой сладкий поцелуй, и я сразу же начала раздевать тебя. — Она одарила его извиняющейся улыбкой. — Ты должен простить меня, Серхио. Я мечтала о том, чтобы поцеловать тебя в течение нескольких недель, и когда это, наконец, произошло, я стала немного… чрезмерно восторженной. Я забыла, что ты вроде как новичок в этом деле.       — Очень новый, — сказал он. — Я действительно никогда раньше не был влюблён.       Она мягко посмотрела на него.       — Это, должно быть, страшно, особенно для такого человека, как ты.       — Это так, — признал он. — Я в ужасе.       — Ну, тогда… — сказала она. — Как насчёт того, чтобы не торопиться?       — Всё, что захочешь, — быстро сказал он, но она покачала головой.       — Нет, — мягко поправила она его. — Это должно сработать для нас обоих. Это должно быть правильно и для тебя, я не хочу, чтобы ты чувствовал себя подавленным. Если мы двинемся слишком быстро, ты просто запаникуешь и снова оттолкнёшь меня.       — Никогда, — прошептал он. — Больше никогда.       Она посмотрела на него с такой милой улыбкой, что у него перехватило дыхание. Он осторожно протянул руку и убрал прядь волос ей за ухо, затем позволил своим пальцам медленно погладить её по щеке. Она закрыла глаза и прильнула к нему. Когда она снова открыла глаза и посмотрела ему в глаза, он взял её за подбородок и нежно приподнял её лицо. Он сделал шаг ближе и наклонил голову, чтобы слегка коснуться губами её губ. На этот раз она не торопила его — просто протянула руку и нежно коснулась его щеки. Он снова поцеловал её, на этот раз чуть дольше, заметив, какие мягкие у неё губы, как приятно чувствовать её руку на своей шее. Он гладил её по волосам, целуя её.       Через некоторое время она чуть приоткрыла рот, и он последовал её примеру. В тот момент, когда кончик её языка коснулся его, дрожь пробежала по его спине, и он почувствовал головокружение от чистой, головокружительной радости от этого. Это произошло снова, и всё его тело начало покалывать. Он обнял её за талию и притянул ближе к себе, когда их поцелуй стал глубже, одна рука на её пояснице, а другая в её волосах. Они медленно исследовали друг друга, и он наслаждался каждой секундой этого, его мозг гудел, сердце колотилось, колени ослабли. Ему нравился её вкус, ощущение её рта, тот факт, что он мог прикасаться к ней, прижимать её к себе.       Она потянулась и медленно обвила руками его шею, прижимаясь к нему всем телом, когда встала на цыпочки, чтобы поцеловать его глубже. Теперь обе её руки были в его волосах, и он крепче прижимал её к себе и целовал всё более страстно, минута за минутой. Он не мог насытиться ею, и когда её пальцы погладили его по затылку, он задрожал от восторга. Мгновение спустя она тоже задрожала, когда он провёл легким движением пальцев по её спине.       Они продолжали целоваться в течение долгого времени, полностью поглощённые друг другом, когда мир исчез. Для Серхио ограбление, его подготовка и команда были теперь очень далеко, и она была его единственной непосредственной реальностью. Ему казалось, что он провёл всю свою жизнь во сне, и она будила его немного больше с каждым поцелуем, заставляя его осознавать то, чего он никогда не осознавал, предупреждая его о том, что действительно имело значение. Этот день. Этот момент. Этот поцелуй. Её.       Наконец они остановились, и она снова обняла его, и несколько минут они просто стояли, держась друг за друга. Он не мог перестать удивляться тому, как невыразимо хорошо это было, как её тело так идеально подходило ему.       — Я всё ещё не могу поверить, что ты действительно любишь меня, — тихо сказал он.       Она крепче обняла его и улыбнулась.       — Ну, поверь мне.        — Я просто никогда не думал, что это возможно.       Она фыркнула.       — И всё же я была так очевидна.       — Ты?       Она удивлённо посмотрела на него.       — Конечно. Я всегда искала тебя. Все эти долгие, томительные взгляды. Весь этот флирт.       Он моргнул.       — Ты флиртовала со мной?       Она широко улыбнулась.       — Не могу поверить, насколько ты невнимателен. Я старалась не слишком много с тобой флиртовать, но иногда просто ничего не могла с собой поделать.       — Например, когда?       — На пейнтбольном матче. Или, когда я бинтовала тебе руку. Или, когда ты нёс меня домой, когда я вывихнула лодыжку и сказала, что у тебя красивые плечи. Боже, — она засмеялась, уткнувшись лицом ему в грудь и покраснев. — Мне было так стыдно за это потом. Это было так непривычно.       — Я никогда ничего такого не замечал, — удивлённо сказал он.       Она улыбнулась ему.       — Нет, я не думаю, что ты бы это сделал.       Он посмотрел на неё сверху вниз с нежностью в глазах.       — Я так рад, что вчера ты сказала мне, что влюблена в меня. Я бы никогда не догадался об этом сам.       Она теснее прижалась к нему.       — Я тоже рада, что хоть что-то сказала. Мы оба могли умереть от старости, ожидая, когда ты что-нибудь скажешь.       Он усмехнулся.       — Наверное, это правда. Знаешь, мне потребовалась целая вечность, чтобы понять, что я влюблён. Берлину пришлось указать мне на это. Я просто подумал, что у меня очень сильная тревога.       Она тихо рассмеялась, и они ещё несколько минут молча обнимали друг друга. Затем она глубоко вздохнула и отпустила его.       — Хорошо, — сказала она, делая шаг назад. — А теперь уходи.       — Что? — Растерянно переспросил он. — Почему?       — Потому что, тебе потребуется время, чтобы всё это обдумать, — улыбнулась она. — Я не хочу, чтобы ты снова волновался из-за меня.       Он почувствовал такой прилив благодарности, что это грозило захлестнуть его. Она всё поняла. Она действительно понимала, и ей было всё равно, она всё равно хотела его. Он заключил её в объятия и прижался к её губам долгим, долгим поцелуем.       — Ты потрясающая, — прошептал он, когда они оторвались друг от друга.       Она мягко опустила его голову и прижалась лбом к его лбу. Они долго стояли так, закрыв глаза, просто соединяясь. Затем она отступила на шаг и с улыбкой погладила его по щеке.       — Хорошо, иди.       Он наклонился для последнего поцелуя, затем повернулся, чтобы уйти. В дверях он оглянулся на неё, и она мягко улыбнулась ему, на что он ответил ей тем же. Затем он открыл дверь и вышел.       Когда он шёл по коридору обратно в свою комнату, его сердце было так переполнено, что он думал, что оно разорвётся. Повинуясь импульсу, он прошёл мимо своей двери и постучал в следующую. Найроби открыла её и широко улыбнулась, увидев его.       — Ну что? — Спросила она, сверкнув глазами. — Как всё прошло?       Не говоря ни слова, он обнял её, и она рассмеялась.       — Хорошо, я предполагаю довольно хорошо. Молодец, Профессор.       Он отпустил её, и она погладила его по щеке.       — А теперь не облажайся, ладно? Она хороший человек.       — Я знаю, — тихо сказал он. — Не буду.       — Хорошо, — улыбнулась она. — Приятных снов, Профессор.       — Спокойной ночи, Найроби.       Он вошёл в свою комнату и позволил себе упасть на кровать, уставившись в потолок, безумное, электрическое чувство радости пробежало по его венам. Он знал, что не сможет заснуть в течение нескольких часов, но ему было всё равно. Единственное, чего он хотел сейчас, — это прокручивать в голове последний час, снова, снова и снова, так он и делал, заново переживая каждый поцелуй, каждую ласку, каждое мгновение, проведенное в её обществе. Он чувствовал, что эти воспоминания были началом его собственной сокровищницы, и он ничего не хотел больше, чем заставить её расти, добавить к ней больше воспоминаний, запечатлеть каждый момент с ней и хранить его в безопасности, день за днём, день за днём. Глядя в залитую лунным светом темноту, он не мог дождаться завтрашнего дня, чтобы снова увидеть её. Отныне, он знал, все его завтрашние дни принадлежат ей.