Бумаги и перья — цепи и кости

      Матушка щедрая.       Всплеск, и в когтях бьётся крупная рыбина — из заботливой, протянутой материнской руки.       Патриция любила охоту, но её сильнее.       Принимала подарки, отплачивая обожанием.       Помощью сёстрам.       Матушка лечит раны.       Солёные поцелуи утешают разгорячённую кожу, укутывают укачивающей прохладой; обещаниями и невидимыми прикосновениями, удерживающих у поверхности, множества рук.       Волны кошками ластятся к бокам, щекочут пеной — периной.       Бинтами прячут оскал следа от клинка, смыкают в улыбки шрамов, стирают.       От них не останется следа.       Не единой метки.       Матушка знает, что Джонсон не любит отметины битв и ядовитых встреч.       Матушка помогает забыть плохое.       Нимб тонкого, щекочущего своим танцем потока воздуха кружит, цепляет края крыльев, подбираясь ближе. Играя с непослушными прядями волос — выискивая неправильные, внушённые чужими, мысли.       Прогоняя страхи; сомнения.       Их цепи лишают свободы.       Матушка защищает.       Воды громкие, озлобленные, в их руках корабль кажется детской игрушкой.       Море не нуждается в услугах чудовищ — не нуждается в помощи своих детей.       Ему достаточно сомкнуть ладони, чтобы превратить судно в обломки.       Матушка прекрасна.       Она великолепна в своей ярости — грациозна в мире.       Прозрачна, как призрак, скрывающий лицо под вуалью паутины пены.       Высока, как самая великая волна.       Её голос громок, как буря, но нежен словно ветер.       Руки тверды, но готовые принять в объятия.       Море — это Матушка. Матушка — это Море.       Сирена не спорит с истиной.       Зачем?       Только ужасный ребёнок будет не признавать догму Матушки.       Поговаривали о том, что когда-то Патриция была гнилым яблоком — слухи унесло Море, обратило в песок, смешав с осколками камней на самом дне, у края бездны.       Вода омыла яблоко.       До пустого блеска.