Бумаги и перья — цепи и кости

      Патриция хмурится, поводит расправленными крыльями, как рассерженная наседка — вытягивая шею всматривается в рыбью фигуру приближающегося корабля.       Плохо.       Сёстры заметили его раньше.       Перекрикивая друг друга разносят весть, благодарят белёсый туман — взывают к Матушке.       Они выжидают, готовятся.       Старшая сестра должна указать.       Они знают то, что люди опасны — инстинкт и память.       Голод и ярость.       — Сестра! — встряхнувшись, распушив пух у шеи Джонсон спрыгивает, спешно перебирая лапами скатывается по мягкому склону, — Плохо! — отталкиваясь скользит между гнёзд, спотыкаясь натыкается на сестёр, — Старшая сестра! — вспархивает, чтобы забраться выше.       Ищет.       С громким шорохом перьев несколько сестёр срываются с края скалы; визгливо вскрикнув, замолкают.       Охотятся.       — Сестра! — сирена понимает — она опоздала.       Старшая сестра ушла первой, раньше, как загоняющий зверь.       Так поступают хорошие старшие сёстры. Помогают младшим.       — Плохо! — взмах и Патриция поднимается в воздух, — Плохо! — привлекает внимание сестёр.       Выше и выше; глухо к шипению и предостерегающим крикам.       Туман не был плотным или диким — по-кошачьи ласковый, заботливо скрывающий от чужих глаз.       Вуаль Матушки.       Горбатые потоки воздуха лижут перья, увлекая подталкивают — вперёд, к охоте, к еде.       К каменным клыкам — зубьям ловушки.       К сёстрам.       Крича, Джонсон облетает, бьёт потоками воздуха по воде, задевает одну из затаившихся старших сестёр, пытается прогнать.       Стрекочет и прежде, чем успевает расслышать ответ разворачивается, бросаясь к судну.       Последовавшую за ней тень, сирена не замечает.       Её сердце думает о другом.       — Плохо! — перевернувшись через голову, Патриция балансирует, не сдаётся, борется.       Приблизившись к кораблю взмывает выше — ближе к парусам.       Поворачиваясь кружит.       Её голос хриплый — не такой, как у сестёр.       Но звучный, предупреждающий.       Сквозь пелену и сводящее с ума волнение Джонсон не различает команду; мечется, едва не цепляя лапами флаг, выгибаясь стрекочет — разбивая перья о воздух.       Падает к палубе, но не касается досок.       Её сбивают — протаскивают, хватая мощными лапами за плечи проносят над фальшбортом.       — Сестра! — рывок.       Сирена не сдавалась.       Волны сошлись над их головами, смыкая зубы-пену.       Мир затих; обернулся булькающей тьмой и чужими крыльями — старшая сестра была зла.       Тянуло ко дну.       Скалилась — без когтей лягая Патрицию лапой в живот.       На поверхности, в блеклом свете судно развернулось, сверкнув знакомыми парусами, сменило курс, уходя прочь.       Воспользовавшись моментом, Джонсон вывернулась — укусила, толкнулась крылом, неосознанно целясь в тонкий нос старшей сестры.       В ответ старшая сестра резко разогнула лапы.       Поднявшееся со дна облако пузырей границей разделило их, материнской рукой, разнимая.       Выдохнув, сирена нырнула. Вращаясь, высушивая крылья дыханием Матери проплыла — она не хотела оставаться с старшей сестрой.       Неловко двигаясь, устремилась к поверхности, дальше.       Челюсти старшей сестры щёлкнули у самых птичьих пальцев.       Изгнание — Патриции придётся уйти.       Вновь.       Матушка простит, позволит вернуться, примет, как и сёстры.       Они запомнят, чтобы забыть.       Обиды присущи только людям — плохим людям.       Всё, что остаётся Джонсон — это следовать за кораблём, высоко, под барашками облаков.       Для них, она покажется точкой в небе.       Сирена так и не обернулась.       Она голодной чайкой преследовала судно; часами держась в стороне, отдыхая на обломках редких рифов и песчаной пыли пятен островов — воровкой заглядывая в воронье гнездо на мачте.       На крепких краях ещё улыбались старые шрамы от её когтей, а укрытые парусиной бочки внизу когда-то наполнили опустевший живот кислыми яблоками.       «Распутная Дева» хранила множество воспоминаний, историй — и Патриция была частью одной из них.       Слухом и крысой, пробравшейся, благодаря чужой руке в чрево кухни.       Джонсон искала, выслеживала одного человека — хотел убедится в том, что он в порядке.       Жив.       Помнит.       Застать канонира было сложно, казалось, он нарочно укрывался в деревянном животе.       Только, чтобы заставить сирену тревожиться сильнее.       Но стоило ему показать нос на палубе, как все обиды пропали, и сложив за спиной крылья Патриция обрушилась низ, приземлившись рядом — достаточно одного прыжка.       — Хорошо? — шажок, прикосновение кончиком крыла, — Ты — хорошо? — слова путались, плавились, смешиваясь с мыслями, — Пожалуйста? — попытка обхватить.       Как только зазевавшийся канонир развернулся, как «запястья» крыльев стиснули его щеки.       Чирикающая Джонсон не хотела потерять друга. Он был хорошим, интересным, добрым.       Пиратом.       Мужчиной.       Плохим в глазах Матушки — отвратительным, едой.       Но сирена видела в нём нечто другое — человека.       — Ты хорошо? — уже громче, сильнее сжимая, — Это было плохо — очень плохо! Старшая сестра заметила — это плохо! — держит, сопя от детского гнева, — Слишком близко к гнездам! — прокашливается, — Не надо больше, — останавливается, чтобы заглянуть в глаза.       — Пожалуйста.