Убей меня, если сможешь

Утро наступило, будто мир не заметил трагедии. Солнце пробивалось сквозь облака, слишком яркое, слишком живое. Дом, в котором недавно звучали смех, музыка и тёплые разговоры, теперь был наполнен мёртвой тишиной. Воздух будто стал плотнее. Стены пропитались болью, и она стучала в виски с каждым шагом. Чонгук стоял у окна, пальцы сжимали подоконник до побелевших костяшек. Он не спал. Ни секунды. Его глаза были сухими, но лицо — мертвенно серым. Позади, в тени комнаты, сидел Тэхён. Он почти не двигался. Его взгляд был направлен в пол. Он всё ещё слышал — в голове — удары сердца, кровь, смешанную с землёй, и крик, срывающий горло. Похороны были закрытыми. Никакой прессы. Никаких слов. Только дождь и чёрная ткань зонтов, как крылья мертвых воронов. Гробы стояли в ряд, как бойцы, ушедшие в последний бой. Чимин, Хосок, Намджун, Юнги. Их больше не было, и это не укладывалось в сознании. Ни у кого. Чонгук стоял, не шелохнувшись, с лицом, высеченным из камня. Он не проронил ни слезы. Только его дыхание выдавало, как много усилий требуется, чтобы удержаться от крика. Он стоял рядом с могилой Намджуна дольше всех. До самого последнего момента. Когда земля окончательно закрыла крышку гроба, Чон выдохнул — будто часть его сердца закопали вместе с другом. Тэхён стоял чуть в стороне. Его пальцы дрожали, ногти врезались в ладони, а в груди разрывалось нечто дикое, болезненное, безымянное. Он смотрел на надгробие Чимина и не мог перестать видеть ту ночь. Его лицо. Открытые глаза. Кровь. Слово «прости» навсегда застряло в горле. После похорон Тэ не сказал ни слова. Он просто ушёл. Молча. Без взгляда, без объяснений. Исчез. Чонгук смотрел ему вслед, не понимая, но не останавливал. Внутри него был хаос. Страдание, злость, вина, пустота. Всё перемешалось. Следующие дни прошли как в тумане. Чон действовал на автомате, но с абсолютной сосредоточенностью. Он начал охоту. Он не спал, почти не ел, не разговаривал по душам. Гук отдал приказ найти исполнителя. Пусть даже не Ли Чану. Хотя бы его пса. Хотя бы того, кто спустил курок. Кто убил. Он знал: того, кто вырвал у него семью, нужно вырвать с корнем. Тэхен брёл по окраинам города, сам не зная, куда идёт. Пустые улицы будто отражали его собственную пустоту. В глазах — пепел. В груди — выжженное поле. Боль, такая острая, что он порой забывал дышать. Он видел их лица — снова и снова. Чимин. Юнги. Намджун. Хосок. Их безжизненные тела, искажённые смертью, чёрт возьми, они не должны были так уйти. Не должны были умирать в доме, где должна была звучать музыка, где они хотели просто… отдохнуть. Ким остановился у какой-то бетонной стены, прижался лбом к холодной поверхности и сжал кулаки, будто мог так удержать разрывающее всё изнутри отчаяние. Он знал, что не имеет права на слёзы. Но внутри него — кричало. Кричало всё. Рвалось наружу. И тишина вокруг лишь давила сильнее. — Это ты должен был умереть, — прошептал Тэ в пустоту. — Не они. Ты. Шаги. Парень услышал их не сразу — приглушённые, осторожные. Но инстинкты работали лучше разума. Он обернулся, и взгляд его наткнулся на троих мужчин. Один — высокий, с коротко стриженной бородой, другой — с татуировкой на шее, третий держал руку в кармане, явно на оружии. Тэхён узнал их. Слишком хорошо. — Вот это встреча, — сказал один, прищурившись. — Мы думали, ты подох с остальными. — А я думал, вы умнее, — холодно ответил Ким. В голосе его не было ни страха, ни эмоций. Только тьма. Густая, как кровь, что вот-вот польётся. — Тебя ищет Ли Чану. Он не очень-то доволен. Ты что, забыл, на чьей ты стороне? Тэхен подошёл ближе, медленно, будто разглядывал их изнутри. — Я не на стороне никого, — сказал он тихо. — Я на стороне тех, кто теперь лежит в земле. А вы… вы выбрали быть пеплом. Первый полез за пистолетом. Не успел. Тэ рванулся вперёд, как зверь, освободившийся из клетки. Удары были молниеносны, выверены до боли. Один упал с горлом, перерезанным ножом. Второй — с выбитыми зубами и свернутой шеей. Третий выстрелил — пуля оцарапала Тэхену плечо — но тут же вскрикнул, когда лезвие воткнулось ему в живот. Ким не остановился. Он бил, снова и снова, будто надеясь выместить на них всю ту боль, что разрывала его изнутри. Каждый хрип, каждый стон под его руками — был эхом утраты. Когда всё закончилось, он стоял посреди трупов, тяжело дыша, весь в крови. Его трясло. Он не чувствовал удовлетворения. Только опустошение. Тэхен посмотрел на свои руки. Они дрожали. Не от страха. От ярости. От горя. — Вас должно быть больше, — прохрипел он. — Где остальные? Где он? Никто не ответил. Мёртвые не говорят. И он снова пошёл вперёд — по грязной улице, оставляя за собой алые следы, как свидетельство того, что чудовище внутри него проснулось. И оно больше не заснёт. Ночь была густой, как сажа, и город будто затих, чувствуя, что по улицам ходит нечто тёмное. Тэхен шёл быстро, не оглядываясь. Внутри него всё гудело. Не боль — не страх. Что-то гораздо глубже. Голод. Он знал, что ещё остались те, кто служит Ли Чану. Он чувствовал их, как акула — каплю крови в океане. И теперь — только они имели для него значение. Ким нашёл их во дворе старого завода — пятеро. Один курил, трое смеялись, один что-то показывал на экране телефона. Безмятежность наивных убийц. Даже не знали, что уже мертвы. Он не стал тянуть. Не стал наблюдать. Парень вышел из тени — и превратился в бурю. Первый упал с проломленным затылком — удар ногой, чистый и резкий, как выстрел. Второму он вогнал нож под рёбра, и тот захлебнулся криком, прежде чем успел понять, что происходит. Третий, попытавшийся убежать, не добежал и двух шагов — Тэхен швырнул в него железный прут, и звук, с которым тот упал, остался в воздухе, как крик умершей надежды. Четвёртый умолял. Падал на колени, дрожал, называл имена. Но Тэ не слышал. В его ушах был только стук собственного сердца — всё громче, всё безумнее. Он склонился к мужчине и прошептал: — Я уже хоронил друзей. А ты… даже не человек. Он перерезал ему горло — медленно. Смотреть, как уходит жизнь, стало почти привычным. Почти. Пятый оказался крепче — выхватил оружие, выстрелил. Пуля прошла мимо, но едва не задела плечо. Тэхен сорвался в бег. Он врезался в него всем телом, повалил на бетон, вырвал пистолет и с хрустом сломал пальцы. Мужчина заорал. Но Ким уже душил его, пока тело не обмякло. Он сел посреди тел. Кровь стекала с его рук. Брызги запеклись на лице. И он — улыбался. Тихо, почти беззвучно. Словно всё, что случилось, — было единственно верным. Но в глубине груди — что-то дрогнуло. Осталась пустота. И лёгкое, едва слышное эхо — Чимин… Намджун… Юнги… Хосок… Тэ вскочил. Ему нельзя думать. Нельзя чувствовать. Нужно только идти дальше. Пока чудовище не замолчит. *** Коридоры были пусты. Все старались не попадаться ему на глаза. В груди всё гудело, словно челюсти, стиснутые так сильно, что скрип костей был слышен изнутри. Чонгук свернул в старую комнату, ту, где они раньше собирались. Дверь скрипнула — сухо и болезненно, как будто не хотела пускать. Там пылилось всё: кружки, остывшая атмосфера дружбы, старая доска с пометками и — полка, заставленная коробками. Он машинально открыл одну из них. Сверху лежал блокнот. Потёртый, в мягкой тканевой обложке. Чон не сразу узнал. Но когда взял в руки, понял — Юнги. Его блокнот. Тот самый, в который он записывал всё, что не говорил вслух. Он всегда держал его рядом, говорил, что «вещи становятся реальнее, когда ты их пишешь». Чонгук развернул первую страницу. Чисто. Вторую — тоже. А вот третья… «Иногда я боюсь, что никто из нас не доживёт до весны. Но, чёрт, если я умру, то хочу, чтобы мои братья знали — я верил в них до самого конца.» Рука задрожала. Гук сжал блокнот так сильно, что едва не порвал. Губы задрожали, дыхание сорвалось. Всё навалилось: кровь, тела, мёртвые глаза. Намджун. Хосок. Чимин. Но сейчас — Юнги. Тот, кто всегда держался сдержанно. Кто молчал, но был рядом. Кто спасал не словом, а взглядом. Кто писал, чтобы не кричать. Чонгук опустился на колени прямо на пыльный пол. Блокнот в руках. В груди что-то разрывалось, скреблось, выло. Он запрокинул голову назад, закрыл глаза. И сдавленный, почти звериный стон сорвался из горла — без слов, без смысла. Просто боль. Всепоглощающая, глухая, безысходная. — Простите… — прошептал брюнет. — Я не спас… Чон прижал блокнот к груди. А затем, медленно поднявшись, глухо выдохнул. Лицо было мертвенно спокойным. Голос — почти шепотом: — Я вырву его сердце. Каждого, кто знал. Каждого, кто молчал. Каждого, кто стоял рядом с Ли Чану. И Гук пошёл. Без колебаний. Без остатка прежнего себя. Кабинет был почти тёмен — только слабый свет от лампы, тень на стене и затхлая тишина. Чонгук сидел в кресле, склонив голову к плечу, будто пытался не заснуть, а раствориться. На столе — кипа документов, открытая папка с чьим-то профилем, сигарета, давно догоревшая в пепельнице. Он смотрел сквозь всё это. Сквозь бумагу, дерево, воздух. В дверь постучали. Чон не ответил, но та всё равно открылась. На пороге возник высокий мужчина — один из его доверенных людей, Минсу. Сдержанный, аккуратный, с тетрадью в руках. — Босс, ты просил держать в курсе по поводу сделки с Восточным сектором, — начал он негромко, будто чувствуя, что шумом может разрушить что-то хрупкое. Чонгук медленно оторвал взгляд от стены и перевёл его на него. Моргнул, как будто заново вернулся в тело. — Говори, — коротко бросил брюнет. Минсу подошёл к столу, разложил бумаги. — Они согласны на нашу цену, но хотят, чтобы транспорт прошёл через третий коридор. Там сейчас переброска оружия Ли Чану, это может быть рискованно. — Нет, — отрезал Гук. — Через первый. Если не устраивает — пусть ищут себе другого партнёра. — Понял. Ещё… — Минсу замялся. — Люди из западной точки запрашивают продление срока по поставке. У них… проблемы с… — Делай, как сочтёшь нужным, — тихо сказал Чонгук и устало провёл рукой по лицу. — Я тебе доверяю. Минсу кивнул, заглядывая в его глаза, и, не дождавшись разрешения, всё же спросил: — Ты… в порядке? Чон посмотрел на него долго. Прямо, холодно. Но в этой тишине было что-то другое — бездонное, как яма. — У тебя ещё есть работа? — Есть, — быстро ответил тот. — Тогда иди и делай. Всё остальное не важно. Минсу молча вышел, закрыв за собой дверь. Чонгук остался один. Тишина снова наполнила комнату. Он провёл ладонью по столу, машинально подвинул папку, открыл какую-то из бумаг — и снова закрыл. Всё плыло, будто время больше не текло, а застряло между ударами сердца. Брюнет положил голову на сцепленные пальцы. И снова — лица. Чимин. Намджун. Хосок. Юнги. Их смех, их шаги. Юнги, как он смотрел на него, в последний раз. И эта пустота внутри — будто душу вырезали ножом и оставили гнить в углу. Он не знал, сколько просидел так — секунду или вечность, — когда дверь вновь распахнулась. — Босс, — на пороге стоял парень, из тех, что обычно не суются без причины. Голос у него был сбитый, дыхание рваное. — Мы… Мы нашли кого-то. Чонгук медленно выпрямился. — Кого? — Того, кто… Кто, по нашим данным, получил заказ. На… на ту ночь. Мир внутри него вздрогнул, но не покачнулся — он застыл. Всё замолкло, как в последний миг перед взрывом. Мысли разошлись, как трескающийся лёд. Ожидание сжалось в кулак и вонзилось в грудь. Чон не знал, кто там, но в эту секунду хотел увидеть этого человека как никогда. Хотел врезать кулаком в лицо, вырвать из него признание, заставить почувствовать хотя бы долю той боли, что теперь ходила с ним по пятам, как тень. Кровь зашумела в висках, дыхание стало тяжелее, и пальцы невольно сжались в кулаки. Он не спрашивал больше ничего. Только кивнул. Подвал встретил его всё тем же запахом — кровь, сырость, металл. Его шаги были глухими, будто сами стены боялись услышать. — Где он? — спросил Гук, даже не глядя на сопровождающего. — В дальнем отсеке. Дверь открылась. И тогда он увидел его. Тело было привязано к стулу. Капюшон сполз с головы, и свет одинокой лампы выхватил знакомый силуэт. Наклонённая голова. Кровь на скуле. Руки — в ссадинах от верёвок. Чонгук замер. Дыхание вырвалось из него одним сдавленным рывком. — Тэхен… Тот приподнял голову. Глаза были полны боли. Но не страха. И Чонгук понял. Понял всё. Кто дал приказ. Кто выполнил. Кто предал. Мир рухнул снова. Но на этот раз — с грохотом.