Русский род.

Ночь… Небеса окутал саван холодного мрака, лишённый любой крупинки света, звёздочки или кусочка луны, ибо тучи затянули небосвод, будто оплакивая ушедший день. Холодный ветер нёс с собой облака дыма, пепла и жар ушедших пожарищ, прокатившихся по клочку земли ужасной волной. И только посреди выжженого города, где ранее кипела жизнь, а теперь остались горы трупов, пепел и кое-как восстановленная церковь, пусть покарёженная, с завалившимся крестом, ободранным куполом, от которого остался только каркас, с перекошенными иконами, наспех освещённая, чтобы отпевать бесчисленных покойников, с нехваткой гробов и саванов, оставшихся после налёта народа от края земли… Именно здесь, среди тишины, стоял тот, которому дали ровно ночь, на принятие решения. Умудрённый небольшим жизненным опытом, страна стоял возле иконы, шепча молитву, покуда золотые его кудри задевали старую, иссечёную острой саблей врага, кольчугу, под которой покоилась стёганая рубаха, перетекающая в перештопаные порты, подпоясяные бичёвкой на талии, заправленные в потерявшие подмётку сапоги. С первого взгляда и не поймёшь, что это сам Владимирское Княжество, который только мог ждать… Ведь в этот храм он сам когда-то созвал все княжества, объявив о выборе единственного князя, который поедет к тому, от чьего имени трясётся земля русская, а правители её должны лишь смиренно просить принадлежавшее по праву рождения. К тому, кто оставил на лице молодого князя след, в виде огромного безобразного шрама, тянущийся по лбу, левой щеке, продолжаясь на всём теле, останавливаясь у бедра. -…сохрани от внезапной смерти и всякой напасти мене, грешнаго, и помози невредимых доставлять каждого по его потребе. Аминь… — тихо молвил Владимир, озарясь крёстным знаменем, при этом чуть вздрагивая, ибо дверь церкви заскрипела, отворившись, пуская в помещение едкий смрад горящей плоти и пепла… — Князь… Лошади готовы… — тихо лепечет женский голос, который мужчина узнаёт… Суздаль. Пусть часто и соперница, и союзница, но сейчас, такая желанная. Да и не только она, хоть кто-то русский, хотя бы один единственный, кто проводит его в эту тёмную и ненастную ночь. — Иду, Суздаль, но обожди, ибо ночь так длинна… — вздыхает князь, в последний раз взглянув на родные иконы, тяжко вздыхая, чувствуя любимый запах ладана, знакомый с детства. От которого кружится голова, при этом… Не от тошноты, а от лёгкости. — И прошу… Дай свидеться мне с дочерью, в последний раз, ибо нет во мне веры, вернусь я живым, али убиенным… — почти шепчет князь, краем глаза замечая, как девушка покидает церковь, буквально на мгновение, входя в помещение уже с крохотным комком тряпья, скреплённый одеялом, дабы не развалился. Князь осторожно берёт дочь, украдкой глянув на Суздаль… Бесконечно голубые глаза, а по юному челу вьются светлые кудри, прикрытые платком, пока остальное тело скрыла рубаха, да сарафан в пол, с лаптями. Однако основное его внимание уделено любимой и единственной дочке, что тихо спала. Красненькое личико, с изображением человеческого лика на золотом треугольнике, было единственным, что открывали пелёнки. Ей всего два месяца… Два месяца жизни без мамы, без возможной независимости от захватчиков… Увы… Но жизнь такова. — Ты так прекрасно дремишь, свет мой. В покое, не ведая того змея чёрного, что лишил нас нашего дома, принадлежащего нам от прихода в этот мир… Молю, спи так же тихо, покуда не вернусь я… — шепчет князь, прижимая девочку к себе, чуть покачивая, пока руки его гладят юное тельце, успокаивая больше себя самого, стараясь отогнать липкий страх, ведь… Ему нужно выехать сейчас, покидая родной город, знакомых княжеств, чтобы отправиться в неизвестность, на два месяца пути, дабы вернуться с ярлыком на великое княжение… А что произойдёт с ним там, в столице иного государства? Убьют, отравят, а может и в плен захватят… Или хуже, отправят ещё дальше, в сухие степи, где могут жить лишь монголы, ибо людьми их назвать сложно… Не могли существа рода человеческого пройти половину мира на лошадях. Впрочем… Всё сейчас становиться менее важным. Ибо князь подходит к Суздали, отдавая ей своё маленькое сокровище, тихо говоря: — С Богом… — Да хранит тебя Господь. — крестит его женщина, когда мужчина сам выходит из церквушки, вдыхая полной грудью ночной воздух, что так освежал и проливал на разум луч света. Правда долго разглядывать и дышать ночью Владимир права не имел, быстро направляясь к белому коню, что пасся поодаль от здания, беря животное за узцы и начиная вести подальше от леса, резко кладя руку на пояс, где болталась железная дощечка, присланная ханом. Пайдза, своего рода охранная грамота, с изображением сокола, что защищала Владимира от убийства и прямого грабежа, ибо все знали, если убить человека с этой дощечкой, гнев хана быстро настигнет виновника, в виде задушевного разговора шеи несчастного с саблей и камнем. Убедившись, что эта грамота с ним, князь вскочил на коня, ударяя того по бокам, направляясь в далёкий путь… В Сарай-Бату, с ужасом вспоминая прошедший год… И этого хана.

***

Пожар… Огонь, смрад горящей плоти, грохот рушащихся зданий, треск костей и дерева… Но главное, что затмевает всё, довершая первозданную картину ада, крики. Вопли людей, которые настолько громкие, что всего остального уже не слышно, а ужасный запах живой плоти, горящей, дымящейся, ударяет в нос удушающим дымом, пока тело сковывает мороз… Именно сейчас здесь оказался совсем молодой княжич, находясь на просторной улице, совсем один, вооружённый лишь сломавшимся на половинки мечом, изорваной нательной рубахой, из стёганого льна, разрубленной кольчуге, поножах и сапогах, в крепкий февральский мороз, откуда шло чёрное войско… Что сейчас? День, ночь? Не ясно… Ибо небо почернело от горящего города, снег растаял, от крови и жара, пока парень думал, как сбежать, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь дымку и пелену слёз, посылая коня вперёд, прямо в сорванные с петель ворота, откуда шла новая волна кочевников. Дым душит… И кажется… Спастись уже невозможно… Неужели, он умрёт? Умрёт здесь, среди пожарища? Или всё же его вытащат, хотя бы эти кочевники… Мужчина почувствовал, как доски дрожат под копытами сотен коней, которые вошли в город. Наездники на этих лошадях, подобно бесчисленной стае саранчи, разлетались по городским руинам, начиная самый настоящий грабёж… И только один из их числа подъехал к теряющиму сознание правителю, что едва ли смог поднять глаза на кочевника. Его чёрный силуэт немного расплывался в дыме, превращаясь в бесформенную фигуру. И только ярко-золотые глаза, подобные солнцу, оставались видны, сияя, подобно небесному светиле. Этот человек что-то кричит, скорее всего самому Владимиру, одним движением руки накидывая на его шею прочную верёвку, ударив коня по бокам, пускаясь в быструю езду, пока за ним зашили князя Владимирского. Если бы он знал, что этот человек ещё на многие годы оставит мужчину с петлёй на шее, что будет затягиваться с каждым ордынским выходом.