Баунти в ларьке и вдвоем до метро

– Все равно не понимаю, зачем ты на этого-то педика бумаги запросил? – Андреев смотрит на него бессмысленно-похмельным взглядом и так и не протягивает папку, плотно зажатую в руках. В то, что он ничего не понимает, верится замечательно. Идиот идиотом, крыса архивная. – А ты не думай слишком много, а то вдруг поумнеешь, начальство такого не любит, – "свою" папку Игорь все-таки вынимает из чужих рук, не удостоив вниманием слабые попытки сопротивления. Вслед несется неуверенное "козел". Полдесятого утра, а выбесить успел только одного "архивщика". Лениво работаешь, Игорь. Усевшись за стол и распахнув папку на первой странице, вглядевшись в неудачную бледную фотографию, все-таки задумывается. Разумовский для него облекается в какие-то стандартные клише – "гик", "молодой компьютерный гений", "тот рыжий" в конце концов. Не так уж это обидно, он и сам, наверняка знает, что рыжий. И гений. Педик – это что-то новенькое. Игорь примеряет "педика" к фотографии. Андреев расстарался (или обленился?), нашел что-то не с первой странички Яндекса, а, видимо, из студенческих времён. Разумовский выглядит на фото тощим, агрессивно-уставшим, совсем затравленным, состоящим из острого носа и огромных глаз с тенями под ними. Собранные в хвост волосы еще и усугубляют болезненный вид. По авторитетному мнению, Игоря никаким сексуальным контекстом от него не навевает вообще. – Пацан как пацан, сам ты педик, – озвучивает он своё запоздалое заключение уже явно отсутствующему в зоне слышимости Андрееву. – А я, кстати, тоже слышал, ходили про него всякие слухи. – Убийственный взгляд Игоря сержант Пономарев не понимает от слова совсем. – А чего? Он на публике ни разу с девкой не появлялся. – А ты, стало быть, много появлялся? Не отдел полиции, а кружок слежки за чужими членами. Съеби со стола. Девять пятьдесят. Двадцать минут рабочего времени на размышления о какой-то левой ерунде. ★ Интересные подробности в деле все-таки находятся. Тут не нужно быть самим Пуаро, чтобы предположить, что у мальчишки из детского дома за спиной окажется пара мелких криминальных историй. Игорь наивно предполагает найти кражу россыпи шоколадных батончиков, закончившуюся искренним раскаянием и щедрым подзатыльником воспитательницы. Но Разумовский умеет преподносить сюрпризы. Поговорить с ним не то чтобы необходимо, и история пятнадцатилетней давности не имеет никакого отношения к дню сегодняшнему... Но у Игоря есть чутье. Телефонный номер ему щедро выдали еще в первую встречу – даже не нужно бить по базе и получать разрешения на доступ к частной информации. Или записываться на прием через секретаршу. Но над кнопкой набора Игорь на несколько секунд зависает. От первой встречи остался какой-то мутный осадок, отдающий чувством вины и смущением. Вроде бы ткнул мальчишку носом в то, что он виноват и мог невольно помогать психованному террористу. А тот в ответ пообещал прикрыть Игорю задницу. Неравноценный обмен. Это смущение сбивает с мысли, которая крутится совсем-совсем рядом, но не может сформироваться. Чутье, будь оно неладно. Привет, Серега, я хотел бы поговорить о том, как пятнадцать лет назад... Смешная история вышла, кстати... – Добрый день, Сергей. Не собирался беспокоить, но возник небольшой вопрос в ходе расследования. Сможем обсудить не по телефону? ★ – Закажите, пожалуйста, что-нибудь, я все оплачу, это ничего особенного, я специально выбрал не самый дорогой ресторан, чтоб вам не было неловко... – Разумовский делает долгую паузу, наконец глядя Игорю в глаза впервые с момента появления. – Это прозвучало бестактно, извините. – Я заказал кофе и какой-то ужасный салат, – заверяет его Игорь. Слишком много нервов для незапланированного обеда с ментом не самого высокого звания. На Разумовского хочется шикнуть, чтоб он перестал суетиться, но есть ощущение, что он и правда перестанет и испугается окончательно. Как будто считав его намерение, Сергей откидывается на спинку стула, максимально отодвигаясь. С ним сложно. Совершенно не поймешь, пугает его лично Игорь, работа Игоря или вообще все происходящее вне стен офиса. Ладно, тогда ва-банк. – Вы меня боитесь? – Вас? – неожиданно озадачивается Разумовский. – Вас – вряд ли. А надо было? Очень невовремя приносят кофе, накорню подрезав эту, такую продуктивную, тему для разговора. Игорь дожидается ухода официантки и выкладывает на стол медицинское заключение. Белоснежный свеженький скан, ничуть не пожелтевший, но с угловатым шрифтом из двухтысячных. – Расскажите, что произошло? Слишком нелепая история в протоколе. Эти взрослые, они так любят что-нибудь напридумывать, чтобы свои задницы прикрыть, а на правду всем наплевать. – Мы с вами тоже уже взрослые, – Сергей возвращает ему листок брезгливым прикосновением, словно какое-то насекомое, но вполне спокойно поворачивается к окну, чтобы проводить взглядом несколько машин. – Всë, что написано, чистая правда, я воткнул в него карандаш. Пробил ладонь насквозь. Ровно по протоколу. – Немалое физическое усилие для подростка, правда? Разумовский в 14-15 представляется хорошо. Во-первых, Игорь видел фотографии. Во-вторых, в нём и так проглядывается до сих пор довольно хрупкая комплекция. – Скажем так – "отчаянное усилие". Можно я спрошу? Вас перевели в отдел... преступлений против детей? Или как это правильно называется? – Педофилия. Это называется педофилия. Почему против вашего педагога не завели дело? Если он не просто домогался, а довел до... Самозащиты. По тому, как едва заметно, но все-таки вздергивается бровь Разумовского, Игорь понимает, что сказал глупость. – Потому что дело завели на меня, – все-таки очень вежливо поясняет ему Сергей. – Вы бы кому поверили, деятелю искусства, подрабатывающему в детдоме "не денег ради, а по велению души", или беспризорнику? – Беспризорнику, – без колебаний, абсолютно честный ответ. Разумовский вдруг совершенно непривычно саркастически улыбается и придвигается ближе к столу. Игорь почти наяву слышит, как последний между ними хрупкий-хрупкий лёд крошится и уходит под воду. В кои-то веки сказал что-то правильное. – И как? Дальше было сложно? – Очень хорошо, – неожиданно заверяет Разумовский, опять невидяще упершись взглядом в окно. – Поставили на учет в милиции. Приезжала женщина из комиссии по делам несовершеннолетних, проверяла тетрадки, спрашивала, как дела. Анастасия Борисовна. То ли добрая была сама по себе, то ли верила мне больше, чем этим мудакам. И никто меня не трогал – понимали, что она опять приедет и будет расспрашивать. А потом сняли с учета и всë. Учился я хорошо и не дрался ни с кем, пока она ездила. Он поворачивается к Грому, пожимает плечами, спрятав ладони под скатерью, и можно поклясться, что болтает ногами под стулом, как полноценный подросток. – Вот так легко? – рискует усомниться Игорь. – Ну... Деятель искусства уволился сам. Ни разу больше не появился после этого. Остальные просто молчали. Ну как молчали... У меня за спиной болтали что-то, а напрямую никто ничего не сказал, кроме доблестной милиции – что не надо портить дяденьке карьеру, и он мне тоже жизнь испортит совсем на чуть-чуть. Компромиссы. – Дерьмо это первосортное, а не компромиссы, – огрызается Игорь, вызывая новую, сбивающую с толку, волну веселья. – А вы смешной. Максималист. Я вам поэтому верю. Но и вас тоже пнут сверху, чтобы сидели потише. Уже ведь пнули. Компромиссы, Игорь, двигатель современных товарных отношений. Пока Игорь пытается осознать, насколько реплика про "товарные отношения" все еще относится к предыдущему разговору и самому Разумовскому подросткового возраста, приносят какую-то неопознаваемую по виду еду. Кажется, на то, как Разумовский берёт вилку, пялится он совершенно беспардонно, потому что тот находит нужным произнести: – Не переживайте, теперь у меня четыре адвоката, самозащита карандашами – в прошлом. ★ Он действительно замечательно рисует. Слишком академично, возможно, на профанский взгляд Игоря, пытающегося начеркать в углу листа нелепую угловатую собаку. Но замечательно. – Вот это несущая конструкция, без неё крыша как будто в воздухе повиснет, а эти колонны можно упустить, если надо быстро, – Разумовский уверенно водит ручкой по его планшетке, превращая последний из распечатки протоколов в чёрно-белую зарисовку сталинского двухэтажного домика. Бумаги – ерунда, в офисе можно будет второй раз запустить на принтер, и вот они, чистые, неизмятые. Никаких важных документов с собой все равно не было. Да даже если б и были... Игорем владеет ощущение, что он на единственно правильном пути, словно собака, безошибочно взявшая след. Но то ощущение. А мозг говорит, что он торчит посреди бела дня в сквере, глядя, как Разумовский рисует разномастные домики. – Так вы сами проектировали свой офис? – Нет, – Сергей болезненно морщится, осторожно возвращая последний изрисованный лист. – У меня же нет академического образования. – А почему не получили? Почему программирование, а не художественная академия? – Чтобы зарабатывать. Кажется, только об этом и думал все пять лет, что доучусь, и буду зарабатывать, и выкарабкаюсь наконец из этого всего. Будете осуждать? Игорь не осуждает. Игорь проникается. Глупо, отвратительно, непозволительно. С его работой это нельзя, надо сохранять трезвую голову. Но Разумовский, который идет рядом, пронзительно-рыжий под редким питерским солнцем, совершенно беззащитный без очков и с длинными светлыми ресницами, и рассказывает, как воспитатели в детдоме у него отбирали карандаши – Разумовский вызывает желание кого-нибудь убить. Максимально мучительно и во имя справедливости. При этом сам он едва ли понимает, какие эмоции порождает, потому что рассказывает легко, и периодически даже смеется. – У меня должок за обед в ресторане, – Игорь бесцеремонно вытаскивает его буквально за шиворот из-под колес у велокурьера, и разворачивает лицом к киоску. – Выбери, что хочешь. Сергей удивленно тыкает пальцем в бело-голубой батончик, то ли действительно любимый, то ли первый попавшийся. Игорь исправно его оплачивает, неторопливо рассматривая отражение в витрине. – Помню, раньше такие киоски на каждом углу были, теперь уже совсем не осталось, – Разумовский вертит в руках шоколадку, но так и не решается открыть. – Сергей, а тебе никогда не казалось, что за тобой следят? Нарушая всю тщательно выверенную конспирацию, Разумовский вертит головой, а потом указующе взмахивает рукой в сторону примеченной Игорем машины. – Ага, это мой водитель. Ждет, когда мы закончим гулять. А что? Я могу отпустить, если нужно... – Блядь, – с чувством заключает Игорь. – Водитель, стало быть. А я тебя до метро провожаю. До Звенигородской, – зачем-то совсем глупо уточняет он. Разумовский разворачивается к нему, продолжая держать в руках шоколадку, дважды молча и озадаченно хлопает ресницами, и только потом начинает смеяться. Приехали, товарищ конспиролог.