Баунти в ларьке и вдвоем до метро

Утро начинается не с кофе, а с понимания, что на гостевом шатком стульчике у его рабочего стола уже кто-то расположился. Игорь торопливо заворачивает за угол и замирает. Не то чтоб он хоть когда-то панически боялся посетителей, но. Яркая макушка слишком узнаваемая, даже сквозь грязное стекло двери. – Юля, – убеждает он себя. – Наверняка хочет поругаться и что-то разузнать для статьи. С этим же фальшивеньким мысленным "Юля" он закидывает в рот две жвачки и машинально приглаживает волосы ладонью. Сережа поднимает на него взгляд и бледно улыбается. – Ну и чего ты не позвонил, а сидишь... Развлекаешь дебилов этих, – мягко укоряет Игорь. Вышеназванные дебилы даже не пытаются вежливо отвернуться, и в гробовой тишине пялятся на них, ожидая шоу. Что там у них за "собачья" философия? Не собаки, а шакалов стайка. Только Разумовский, одетый в потасканное худи, бледный, как будто совсем не спавший, нервно вертящий в руках ключи от машины – Разумовский в этой истории не жертва. Он может выглядеть как угодно, но ощущается очень однозначно. И все остальные это тоже чувствуют, поэтому способны только тявкать издалека. – Пойдём, я тебе чаю налью, и поговорим. Не предложил же никто, да? Разумовский отрицательно качает головой и послушно даёт увести себя из общей комнаты на не менее общую кухню. Ничего, на ближайшие полчаса – личную кухню майора Грома. Чай в надколотой советской чашке он действительно принимает, и даже делает глоток. Из вежливости, не иначе. – Я хочу заплатить залог за мальчика. Мысленно выматерившись, Игорь старается изобразить строгое официальное выражение на лице. Не склеивается. – Его в убийстве обвиняют, ты же понимаешь, что это не шутки? Чашка осторожно, но все-таки ощутимо стукает донышком об стол. – Игорь, мы же вроде на днях обсуждали уже, как подростку нелегко отбиться от взрослого? Игорю очень хочется верить, что лицо он удерживает, а дернувшийся глаз можно выдавать за старую контузию. – Ты видел того Гречкина? – не обращая внимания на его проблемы, продолжает Сергей. – Думаешь, с ним бы справился мальчишка? Сколько там в нём веса, в пацане, кило пятьдесят, чуть больше? А чем он поджигал машину? Из карманных денег откладывал по сотке и купил ведро керосина? – Да я же не тупой, – наконец не выдерживает Игорь. – Это всë как на ладони. Только дело уже отдали Москве, не могу я его отпустить. Если бы можно было его забрать, пока... можно было. Я бы сам забрал под свою ответственность, но он же малолетка, а мы с тобой ему никто – ни брат, ни сват, ни чертов дедушка. Не опека даже. Сережа уже привычно отодвигается от него, откинувшись на спинку стула. Все в нём слишком прозрачно, неприкрыто, каждая эмоция. Надо выдохнуть и взять другой тон. – Его никто тут не обидит, Сереж. Он малой, его в общую камеру не посадят. Посидит неделю, как в санатории, дополнительное одеяло я ему выдал, поесть тоже принесу. Кто свои, из отдела, плевать на него хотели. Пальцем его никто не тронет, пусть посидит для собственной безопасности, голову остудит. – Ты просто не понимаешь... – сухо начинает Разумовский. – Что такое торчать неделю в клетке безо всякой вины? Да понимаю я, Сереж. Всяко лучше, чем он кого-нибудь камнем по башке огреет и сядет уже с полным на то правом. А выпустят его в любом случае, никто его вину не докажет, никто и не собирается. Он успевает вскипятить чайник заново и разлить кипяток по двум чашкам, пока Разумовский обдумывает какую-то мысль, закусив губу. – Игорь, что я могу сделать? Скажи мне нормально, словами, без юристов и этой вашей Москвы. Если надо кому-нибудь заплатить, то я заплачу любую сумму, это не имеет значения, у меня есть. – Ты оборзел совсем? – весело удивляется Игорь. Разумовский вызывает симпатию, которую уже невозможно в себе задавить. Посреди обычного цинизма, в котором Гром привык вращаться, кому-то вдруг стало не все равно. – Пришел в отдел полиции спрашивать, кому взятку дать? Не заводись, Сереж, я же сказал, все нормально будет с парнем. Я тебе слово даю – этого хватит, моего честного слова? Без денежных эквивалентов? – Хватит, – неуверенно соглашается Сергей. – А можно мне с ним поговорить? – Нельзя, – Игорь отпивает большой глоток чая, и морщится, обжигая язык. – Вообще-то нельзя, но можно. Я сегодня добрый и начальство на этой неделе ни разу до белого каления не довел. ★ Леша Макаров, выдернутый из камеры в переговорку, явно ожидает увидеть кого угодно, кроме Разумовского. Отрепетированное гордо-презрительное выражение курносого веснушчатого лица моментально ломается изумлением. Остается только надеяться, что оба они ничего лишнего не сболтнут, потому что вся встреча всё-таки происходит под протокол. Сергей начинает с нейтрального "Привет", мальчишка откликается умеренно вежливым "Здрасьте". Но сразу закрывается, переживший первое удивление, и теперь готовый выдать очередную защитную реакцию. Зато открывается Разумовский. Это оказывается неожиданно завораживающе. Не так, как на презентациях, которые Игорь мельком пролистал на ютубе. Там Сергей заикался, что-то читал с бумажки, чаще просто говорил максимально короткую речь и удалялся со сцены. Сейчас удаляться некуда. И снова ударяет под ребра этим слабым иррациональным ощущением опасности. Разумовский расправляет плечи, придвигается к столу, склоняет голову к плечу, о чем-то спрашивая, какую-то ерунду, эмоционально нейтральную. Чем ты увлекаешься. Какие хочешь сдавать экзамены. Леша отвечает. Но и он тоже чувствует. Они оба с Игорем чувствуют, что это уже не клетка, куда загнали двух зверей, чтобы наблюдать и писать протокол. Эта комната – с грязным бетонным полом, железными стульями, тусклым светом – она теперь принадлежит Разумовскому. Он вошёл в неё по своей воле и остаётся, поскольку посчитал нужным остаться. И Лешу тоже цепляет этим ощущением присутствия. Ощущением чего-то сильного и не враждебного – никто из них, никто, даже Игорь, не смог этого добиться. – Колоться ведь начал пацан, – с изумлением отмечает Пономарев. – Да в чем ему колоться, дебил, он же не делал ничего и не знает, – одергивает кто-то со спины. Игорь даже не оборачивается глянуть, кто. Если отойти от нелепых формулировок, то да, Леша и правда начинает говорить. Начав с сухого протокольного тона в рассказе о детском доме, быстро скатывается в нарастающую истерику (ведь правда рано его такого отпускать и предоставить самому себе), но не начинает реветь, прекрасно понимая, что за разговором следит половина отдела. – И что мне – сдохнуть? Всем нам сдохнуть для их развлечения?! Так теперь можно, да? Взять живого человека и просто его... Вместе с мальчиком, истерически захлебыващимся вдохом, наконец затыкаются все наблюдатели. Каждый чувствует себя немного причастным, немного виноватым, тем самым трусом, который мог протянуть руку, но не сделал ничего, ведь проще запереть мальчишку в камере. – У меня никого больше, кроме неё нет. Раньше она была, а теперь – никого нет и не будет, – заканчивает Леша. Таким жутким тоном, от которого волосы встают дыбом на загривке. Очень не хватает под рукой какого-нибудь Прокопенко, чтобы сбросить градус трагедии и заверить пацана, что все у него ещё будет. Семья, детишки, нормальная полноценная жизнь. – Я знаю, – очень спокойно отвечает ему Разумовский. Очень весомо. Это как хруст разбившейся об пол чашки, выводящий из сонного забытья. Первым вздрагивает Леша. Игорь теряет несколько секунд, не зная, на кого из действующих лиц смотреть. – Расцепите их. Быстро! – следует безликая команда. Протокол они нарушали с самого начала, не надев на Лешу наручники, но Игорь обрычал всех достаточно зло, чтобы никому уже не захотелось с ним связываться ради формальностей. Вездесущая сука Пономарев кидается к двери, чтобы оттащить от Сергея разревевшегося Лешу, который плотно уткнулся тому в плечо. Но Игорь быстрее, первый в отделе по всем физическим нормативам. – Я тебе локоть выбью, мразь, если вздохнешь без разрешения, – обещает он. Сергей и Леша не обращают никакого внимания на содрогнувшуюся дверь, в которую оказывается впечатан зубами злополучный Пономарев. Разумовский гладит мальчишку по голове и что-то говорит ему – не слышно. Уже не для протокола. ★ Открывая дверь, он явно ожидает застать какую-то иную картину. Только поэтому Игорю приходится бросить недобитого соперника с так и не сломанной рукой – тот с грохотом обрушивается на пол. – Извините, – зачем-то выдает Разумовский, обводя всех недоумевающим взглядом. Кристально искренним, совершенно сшибающим с ног то будоражащее чувство опасности, которое овладело Игорем полчаса назад. – Вы его теперь спросите, что он подозреваемому сказал?! Что он сказал ему?! – вякает с пола Пономарев. Игорь наугад пинает его ботинком, продолжая смотреть в лицо Разумовскому. Тот опускает взгляд, нервно пройдясь руками по карманам худи, не находит ни ключей, ни смартфона, закономерно отнятых перед входом в камеру, и просто засовывает руки глубоко в карманы, закаменев плечами. – Я предложил ему податься на грант по информатике. Он сказал, что немного этим интересуется, а я являюсь одним из учредителей конкурса... А что, вы тоже заинтересованы? – ни в его голосе, ни на лице не проскальзывает и тени иронии или насмешки. Только искреннее изумление в ответ на матерную тираду с пола. – Ну всë, поигрались и разошлись, – решительно объявляет Игорь. – Допрос нам ничего нового не показал, мальчика в камеру, Сергея я провожу сам. ★ – ...И потом у меня подросток в истерике, миллиардер в истерике, ведущий специалист отдела тоже в истерике – колотит не-ведущего лицом об дверь допросной! Игорь, ты вконец охуел, или мне все же подождать чего-то ещё поинтереснее?! Прокопенко продолжает нервно ходить по кухне и каждый раз, оказавшись за спиной, вызывает фантомное ощущение надвигающейся затрещины. Но на самом деле только продолжает ругаться. – Пустяковая же ситуация. Вы это понимаете, и я это понимаю. Ну? Что он сделать мог? Гвоздь ржавый мальчишке передать? Пистолет? Заточку? Да не смешите мои подошвы. – Это ладно. Ладно ты пустил... Этого. Своего рыжего. А коллегу на кой черт было избивать, Игорь? Мне какой рапорт теперь писать? Что у меня два сотрудника разодрались до кровавых соплей, не сойдясь во взглядах на методы допроса?! Ряд из пельменей получается идеально ровный, хотя и короче предыдущего. Игорь окидывает его любовным взглядом. – А так и напишите, суть передает хорошо. Я бы и сам лучше не сказал. Прокопенко наконец опускается на опасно скрипнувший стул, наливает себе заварки из цветастого чайничка и делает глоток из кружки, не разбавляя. Морщится. – Я-то напишу. А ты мне объясни, Игорь. Мне, не кому-то там сверху. Чтобы я тебя понимал. Потому что, бог свидетель, я не понимаю и терпеть вот это так дальше не хочу. Теперь уже Игорь тяжело вздыхает и выцеживает остатки заварки в свою кружку. Разбавляет кипятком. – Слушайте. Да не знаю. Я почувствовал что-то. Что я на правильном пути. Нащупал что-то. Как будто маячит на самом краю зрения, и не поймать, а тут увидел. У меня чутье. Прокопенко согласно кивает. Слишком согласно, слишком расторопно, чтоб это не было сарказмом. – А твое "чутье" оно отсюда растет, – палец выразительно ударяет по виску, – или отсюда? – на выразительный жест пониже пояса Игорь несколько раз изумленно смаргивает не хуже самого Разумовского. Но ответить не успевает – Прокопенко, махнув на него рукой, уходит курить на балконе.