Бьянка

С легким дыханием теплого вечера в распахнутые двери корчмы пришел запах костров и кислого кваса, отдаленный звонкий голосок, затянувший песню. Глухой стук по столу заставил Бьянку быстро обернуться. — Ну, еще по одной? — красный как рак Шеридан с хрустом зажевал огурцом выпитую чарку. Подбитый в недавнем бою глаз вспух и гордо синел на таком выдающемся фоне. Над столом пронесся нестройный одобрительный гул, оживленно застучали посудой — Полоски могли не пить месяц, но, дай только командир добро после выполненного задания, и остановить их могли только свои же подкосившиеся ноги. Да и то не всегда. — Что там поют-то? — пихнул ее в бок Яков, кивая на дверь. — Так ночь на Ивана Купалу, — удивленно отозвалась Бьянка, старательно следя за языком, — Неужто в Вызиме и того не празднуют? — Ну-у… — неопределенно повел плечами он и икнул. Это могло значит и да, и нет, и отвали, меня интересовали только карманы, а чем больше толпа — тем лучше. — Вот те и «ну». Бьянка торопливо опрокинула в себя гадкую чарку, чтобы подставить под струю снова разливаемой водки — отставать от товарищей ей не хотелось, хотя ее никто не заставлял. Спустя неприличное количество выпитого и приличное количество сожранного Коротышка, вперившись в Шеридана пьяным взглядом, произнес, почти не запинаясь: — Шери стукнули дубинкой и подбили левый глаз. А теперь ему косому из девчат никто не даст! За столом гоготнули и, прикладываясь к чаркам, стали посматривать то на Шеридана, то на Коротышку, предвкушая хорошее зрелище. Какая попойка — да без славной драки?.. Шеридан благопристойно опрокинул в себя водку, отщипнул кусочек черного хлеба, забрасывая в рот. Прожевал. Выплюнул: — Пусть мне ноги поломают кровь из носа будет течь. Ничево, что глаз подбитый, мне б женилку уберечь. Но вот ты, с-сабака, счас получишь промеж глаз!.. Полоскам становилось тесновато в корчме, поэтому они зашумели, задвигали лавками, поднимаясь, кто-то запел скабрезную песню, и Бьянка тихо по стенке вышла наружу, прихватив с собой бутылку — драться, как и глядеть на драку, сегодня не хотелось. Запримеченная днем дорожка оказалась куда извилистее, чем Бьянка думала. Или же это она перебрала — кто ж теперь разберет?.. Мягкая звездная ночь была полна огоньков, запахов, звуков — горели вдалеке костры, доносились песни, визг и смех, веяло речной свежестью. Бьянка шла прочь — в поле, и вскоре запружинила под сапогами трава. — Ну, с-сука, — зашипела Бьянка, силясь вытащить из бутылки пробку. Поднажала, с глухим хлопком вытащила и приложилась к горлу, обжигаясь. Вдохнула поглубже. В ночь на Ивана Купалу любили гадать. — Й-йа любила Сокыла — красивого, высокыго. Я любила всей душой, а он в солдатушки ушел... Солдатам какая жизнь, повезут — только держис-сь... Смолк ее звонкий, сильный голос, голос бывшей деревенской запевалы, но смазанный выпитым, и Бьянка, вдохнув свежесть ночи, приложилась к бутылке снова. В ночь на Ивана Купалу любили веселиться. — Говорят, что горя нет — горе начинается. У военного стола залётка призывается. Ох, залётка дорогой, как могли тебя призвать И куда ж такой молоденький поедешь воевать? Кончилось дыхание, выдохлась — и разозлилась сама на себя: куда ж ты годишься, раз за три года весь голос растеряла?.. Злость клокотала, жгло горло и желудок, и стояла страшная ночь, ночь на Ивана Купалу, последняя ночь перед тем, как четыре года назад пришли в их деревню и погнали на войну всех мужеского полу — всех оставшихся, кто способен держать дубинку и сам стоять на ногах. То было отчаяние проигрывающих. — Ох война, ох война, да что ж она наделала — Угнала милого на фронт, румяного, белого! Ой, война, война, война, да что ж она наделыла Взяла милого на фронт, а я осталыся одна!.. Голос сорвался, изошел на хрип, и Бьянка лишь сиплым шепотом выдохнула в свежую ночь: — Я не знаю, где убит, я не знаю, где зарыт Только знаю, что залёточка за родину погиб...