Господин моего сердца

       Монферратия. 1201г       Сон ли это? Сокджин не может понять и всё смотрит неверяще… Смотрит во все глаза, как крошится камень у дверной рамы, как содрогается дверь от мощных ударов. Разве во сне так бывает: так громко, что уши закладывает, так сильно, что стены дрожат, и так страшно в неведении о том, кто стоит за этой грохочущей дверью?       В комнате темно, хоть глаз выколи, но за дверью огни, что светом лезут через щель. Пламя повсюду — вся крепость им окружена, и красной тенью заглядывает в окно. Юноша много раз видел огонь в своих снах… Но сейчас он настолько осязаем, что чувствуется его сила и запах.       Дверь с грохотом падает, поднимая пыль осыпавшихся камешков, и в холодную комнату сразу затекает жар факелов в руках воинов. Юноша отступает к окну — если это люди его мачехи, он спрыгнет с башни не раздумывая. Но заходит только один, останавливая за собой всех взмахом руки. Рыцарь замирает, и принц понимает, что не слышит его дыхания. Мужчина опускается перед ним на одно колено, склоняя голову.       Сон ли это? Юноша много раз видел рыцаря во сне, но мужчина перед ним столь ощутим… Под дрожащими пальцами чувствуются сухие пряди белых волос, когда он несмело протягивает руку. Дрожь проходит по телу, молниями вспыхивая в каждом нерве. Всхлип срывается с губ, когда новый поток слёз льётся по щекам. Ослабевшие колени сгибаются от понимания, что всё наяву. — Мой принц, я вернулся за вами, — голос, слегка подзабытый от долгой разлуки, пускает мурашки по коже и новые слёзы.       Рыцарь поднимает лицо, он видит его глаза. И в этот самый момент Сокджин понимает, что любит его… Всегда любил, и будет любить до скончания дней! — Намджун!.. — тихо срывается с губ юноши, сильнее зарываясь пальцами в волосы мужчины. Он медленно оседает по стене, падая в руки рыцаря. — Намджун, мой храбрый рыцарь. Ты пришёл за мной! Я так ждал тебя… так давно. — Я увезу вас отсюда. Увезу в Ахен, император признает Вас королём. Вы — единственный законный правитель Монферратии. — Не нужно ничего, просто забери, просто с тобой! Лишь бы с тобой! — Я поклялся… — И ты сдержал клятву! Ты вернулся, а большего не надо!       Сокджин чувствует, на короткий миг лицом уткнувшись в изгиб крепкой шеи, как сильно сжимают его руки мужчины. Но всё же из объятий его отпускают. Намджун снова опускается перед ним на колено, прикладывая одну руку к груди, а во второй держа меч, выставленный вперёд рукоятью. — Я поклялся, что всегда буду оберегать вас. Жизни не пожалею, но восстановлю справедливость. Я — ваш верный рыцарь, ваш слуга и подданный, а вы — мой принц… мой король, за которого я… — мужчина поднимает свой взгляд, смотрит прямо в глаза Сокджину: — душу продам дьяволу!       Бледные губы быстро накрывают ладонью, тревожно смотрят в ответ. — Нет! Не говори так! Ты мой ангел-хранитель, мой Белый рыцарь и не можешь быть приспешником дьявола! — судорожно шепчет Сокджин, молясь про себя, чтобы Господь не услышал слов рыцаря.       Намджун выносит его на руках, ибо ослабевший от волнения юноша не может и шагу ступить. Впервые за долгие годы Сокджин видит стены вне своей комнаты, вдыхает спёртый воздух башенных лестниц. Он жмётся к груди в кольчуге, обхватывая крепкую шею, и ловит себя на мысли, что ничего не боится. Вокруг — затихающий бой, льётся кровь, горят дома, стонут умирающие, плач и крики повсюду. Рыцарь закрывает ему ладонью ухо, сильнее прижимая к себе, закрывая от всего, что происходит.       Вмиг всё затихает. Лишь треск огня и шум ночного ветра вокруг. Сокджина ставят на землю, но придерживают за талию, и лишь после того, как юноша открывает глаза, крепкая хватка ослабевает. Сотни рыцарей в один момент становятся перед ним на колено, выставляя мечи вперёд и покорно опуская головы. Взгляд принца падает на темноволосого рыцаря без шлема, в зелёных глазах которого стоят слёзы. — Кай! — Сокджин шепчет имя так, словно нашёл потерянного друга. — Мой господин! — и воин опускает голову, пряча скатившуюся по щеке слезу: даже такого жестокого мужчину растрогали эта встреча и свершившаяся справедливость. — Почему они на коленях предо мной? Я не король, они не могут присягать мне на верность, — принц смотрит на Белого рыцаря непонимающе. — Вы король по праву рождения, а они — ваши верные подданные, — более Намджун ничего не добавляет. Он отступает назад, сам опускаясь на колено. —Просите мира Иерусалиму: да благоденствуют любящие тебя! Да будет мир в стенах твоих, благоденствие — в чертогах твоих! — священник, стоящий с мечом в руках, вонзает его в землю наподобие креста, вознося молитву. — Будем верными и правдивыми, и наша вера и истина будет в вашем распоряжении.       Сокджин испуганно отшатывается, понимая, что слышит слова, которые произносит епископ при миропомазании. Он видит склонившихся перед ним рыцарей и тех, кто, шумя доспехами опускаются перед ним на колено, и застывают. Священники окружают его. На плечи в старой и рваной одежде опускается пурпурный плащ, а на запястья — драгоценные армиллы. Принц дышит судорожно, понимая, что его прямо сейчас коронуют. — Наш владыка! Король этого королевства и защитник веры в распоряжении ваших наследников и правопреемников в соответствии с законом. И да поможет нам бог! Аминь. — Аминь, — громогласно произносят коленопреклоненные рыцари, чьи голоса эхом проносятся над разрушенной и сожжённой крепостью.       Намджун поднимается с колен, рывком срывая тёмное сукно со шкатулки из слоновой кости, и раскрывает её перед епископом. Сокджин видит корону — тонкий золотой обруч, словно золотая лента с короткими зубьями, на концах которых алые рубины. — Будь руки твои помазаны… Будь грудь твоя помазана… Главу твою помазал святым елеем, как были помазаны цари, священники и пророки. Так будь и ты помазан, благословлён и освящён Король, чтобы править и править, Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. — Аминь, — снова проносится среди воинов, коих всё больше и больше.       На голову ошарашенного принца опускается корона. — Да здравствует король!

***

Анжу. Франция. Год спустя — Я убью его! — Чимин рвёт и мечет, бурей врываясь в собственный шатёр. — Пусть он только подойдёт ко мне! — он разрывает на части цветочный венок и топчет ногами. — Как он посмел?! — Оставьте нас, — Бэкхён поводит рукой, отсылая испуганных слуг из шатра. — Чимин, успокойся. — Ты с ним заодно! Ты знал! — граф не сдерживается даже перед лучшим другом. — Нет, не знал. Как это вообще можно было знать?! Но я знал одно — Юнги любит тебя!       Ошарашенный Чимин замирает перед ним со странным всхлипом, а мокрые ресницы хлопают непонимающе. — Меня сейчас стошнит. — Чимин! Умоляю тебя! — Бэкхён в отчаянии, но он и представить себе не может, в каком большем отчаянии сейчас находится Юнги. — Просто выслушай. — Как?! Почему? — кричит юноша в слезах, размахивая руками. — Как граф Райли может любить меня… мужчину? Чем я это заслужил? Он опозорил меня, Бэк! — Чем же он тебя опозорил? — Бэкхён тоже закипает от несправедливых обвинений в сторону графа. — Тем, что любит тебя? Тем, что признался в этом, не боясь ни людей, ни Бога? Хотя бы за это Юнги заслуживает понимания и уважения! — Меня сейчас точно вырвет. Я блевать хочу от твоих слов. Ненавижу его! — Успокойся… — Как давно? — Что? — Как давно он… любит меня? — лицо юноши морщится, как от выпитого яда. — С первой минуты, как увидел тебя, — Бэкхён нехотя говорит всё это, ибо понимает: не он должен рассказывать о любви Юнги к Чимину, а сам мужчина. — Что-о-о? — Чимин снова ошарашен, а слёзы, что, казалось бы, отступили, накатывают снова. — Мне было пятнадцать лет, чёрт бы его побрал! И он был женат! У него сын, Бэки! Хёну было тогда два года! Как он мог меня полюбить?! — Я не знаю, — Бэкхён тушуется от ярости юноши и пугается его новых слёз. — Успокойся, Чимин.       Юноша чуть ли не воет от отчаяния: его опозорили этой проклятой любовью перед всем миром. Все, кто был на этом ристалище, наверное, никогда в жизни не забудут, как мужчина выбирал «дамой сердца» другого мужчину. О боже, как он пережил этот момент, не упав в обморок?! «Господин моего сердца» — слова снова вспыхивают в сознании юноши, вызывая новый поток слёз и щекочущий страх. Он смотрит на растерзанный венок, вмиг вспоминая, как его положили к его ногам. Его сердце сжимается от обиды и злости. Как Юнги мог так поступить с ним? — Чимин? — Бэкхён осторожно дотрагивается до юноши. — Прошу тебя… поговори с ним… — Нет! — Пожалуйста, Чимин. Ты не представляешь, как Юнги мучился от этой любви, как истязал себя за это. Но он любит, невероятно сильно любит! Поверь мне, я знаю о чём говорю. — Гореть ему в аду! — Чимин! — Не хочу слышать ничего ни о нём, ни о его порочной любви… — Любовь не может быть порочной! Ты не понимаешь этого. Это самое прекрасное чувство, которое только может испытать человек. И он слишком долго держал его в себе! Прости его!       Наверное, юноша разразился бы новым потоком проклятий и слёз, если бы в шатёр не вошёл сам виновник скандала. Юнги снял доспехи, оставаясь в одной суконной рубахе, заправленной в кожаные штаны. Мокрые волосы рваными прядями падают на лицо, а глаза, устремлённые на юношу, горят огнём любви. Теперь Чимин точно понимает природу этого странного сияния и выражения вечной тоски в его глазах — это отблеск безнадёжной любви.       Мужчина коротко кивает, словно просит разрешения войти, а Чимин резко отворачивается, злясь на себя за то, как сильно забилось сердце при виде Юнги и как неконтролируемо он краснеет. — Чимин, я прошу Вас покорнейше выслушать меня, — голос вызывает мурашки, и юноша сжимает кулаки. — Я оставлю вас, — тихо шепчет Бэкхён, приобнимая друга.       Он смотрит на Юнги, кивая ему в знак поддержки. Подойдя к рыцарю, Бэкхён мягко обхватывает его запястье: — Я горжусь тобой, Юнги. Скажи ему всё, что так сжигало тебя все эти годы. Я уверен, он сможет принять тебя.       Юнги лишь кивает в ответ, и Бэкхён исчезает за пологом шатра.       Что сказать любимому, когда тот даже смотреть на тебя не желает? Когда каждое слово вызывает в нём лишь отвращение, а твоё искреннее чувство — неприязнь? Юнги знал об этом. Знал, что Чимин не примет его, что не ответит на его любовь, и всё же рискнул. Но, видимо, зря. — Чимин, прошу вас…       Юноша даже не поворачивается к нему, выказывая своё полное недовольство. — …простите меня, — тихо заканчивает мужчина, отводя взгляд в сторону, не в силах смотреть на спину, которая, казалось, тоже излучает одну ненависть. — За что? — голос звучит столь неожиданно для Юнги, что он поднимает взгляд, хоть снова видит лишь прямую спину с горделивым разворотом плеч. — Я спросил: за что? Вы не ответите мне, граф? — и всё же Чимин оборачивается, давая мужчине увидеть на своё заплаканное лицо. — За что вы просите прощения? За то, что унизили меня? Оскорбили перед всеми вашим глупым признанием? Да как вы посмели?! Кто Вам позволил?.. — Вы! Вы мне позволили! — голос мужчины твёрд, но так и сквозит нежностью. — Что? Да как вы смеете… — Вы мне сказали быть смелым сердцем… Признаться человеку, которого я… люблю. Вам! — Да если бы я знал, что… — Чимин замолкает, жмурясь от слёз. — Прошу вас, не плачьте, Чимин. Меньше всего на свете я хотел бы видеть слёзы из ваших прекрасных глаз. — Замолчите! — Я люблю вас, Чимин! Больше жизни люблю! — Замолчите… Замолчите! — юноша в отчаянии закрывает уши ладонями.       Юнги умолкает, смотря на рыдающего юношу, сжимая в беспомощности пальцы и не зная, как убедить его в искренности своих чувств. Он устремляется к любимому, опускается перед ним на колено, обхватывая без разрешения руку, поцелуем припадая к нежной коже. Чимин настолько ошарашен, что сразу затихает, глядя широко распахнутыми глазами на мужчину. Рыцарь покрывает крошечную кисть быстрыми поцелуями, не сдерживаясь, опаляя кожу горячим дыханием, на несколько секунд прижимаясь к самой середине ладони… — Отпустите! — Чимин вырывает руку, отступая на шаг. — Не трогайте… не хочу. — Можете ударить меня, если хотите, обзывать последними словами, проклинать, но, прошу вас, не плачьте. — Юнги, — Чимин подходит стремительно, сам обхватывая руку мужчины и заставляя его подняться с колен. — Оберните всё в шутку, в розыгрыш! Скажите, что мы пошутили, заключили пари, и я проиграл! Пусть это дурацкое признание станет розыгрышем! Вам поверят. — Нет, — мужчина отвечает сразу твёрдым отказом, — никогда. — Но почему? Так мы сможем очиститься от позора. На меня хотя бы пальцем не будут показывать. — Моя любовь к вам — не розыгрыш, а моё признание — не театральное представление. Я никогда не считал и не считаю, моё чувство к вам позором. И я не шутил, говоря вам, что люблю больше жизни.       Юноша отшатывается, сбрасывая руки мужчины со своих ладоней, смотрит с ненавистью. — Убирайтесь! Не хочу Вас видеть… слышать! Уходите сейчас же! — Я буду ждать Вас на балу сегодня вечером. Свою победу на турнире я посвятил вам — господину моего сердца. Вы будете королём бала, и будете танцевать со мной. — Вы сами слышите, о чём говорите?! Я? Танцевать с вами? Как вы себе это представляете? — Я буду ждать вас… с нетерпением, — голос мужчины всё тише, пропитан лаской и нежностью, а глаза горят невероятным чувством. — Прошу, Чимин, не оставляйте меня. Господь видит, как я этого хочу, как я мечтал об этом… быть с вами.       Юнги смотрит пронзительно. Впервые Чимин видит мужчину таким взволнованным, таким… живым? Волосы его растрёпаны, бледные скулы теперь покрыты лихорадочным румянцем — отголоском пережитого сражения и волнения перед юношей. Глаза горят огнём, в котором переплетены и нежность, и страх, но прямо сейчас Чимин видит в них решимость и радость. Юнги действительно счастлив. Счастлив от того, что его сердце наконец-то открыто для любимого, что он может говорить о своей любви, может смотреть именно так, как давно хотел: открыто, с желанием и страстью, не скрываясь. Чимин смотрит на мужчину не отрываясь. Юноша тоже прямо сейчас признаётся Юнги: он напуган, он смущён, ему почти страшно. — Юнги, я не смогу выйти с вами на танец, не смогу стоять с вами рядом. Пожалуйста, не просите меня. Оставьте меня, умоляю. Юнги подходит близко, заворожённо наблюдая, как судорожно выдыхает дивный юноша, как блестит солёная влага на ресницах, а на скулах появляется румянец смущения. Чимин неотразим даже таким, бледным, заплаканным, напуганным неизвестным чувством. И когда мужчина снова обхватывает руку любимого, он не встречает сопротивления. Маленькая ладонь ложится на бешено бьющееся сердце рыцаря и дрожит, ощущая крепкие мышцы и жар кожи сквозь грубую ткань рубашки. — Никогда и ничего не бойтесь рядом со мной, Чимин. Не бойтесь, даже когда меня не будет рядом. Просто будьте со мной нынче вечером и не волнуйтесь ни о чём. Прошу. — Мне нелегко смириться с тем, что меня любит… мужчина, и мне противно слышать любовные признания из ваших уст.       Юнги сникает. Но кто говорил, что его любовь найдёт понимание и отклик в сердце юноши? Юнги знал, на что идёт, и отступать не намерен. Не сейчас так завтра, не завтра так через день, через месяц, год! Раз рыцарь решился произнести «люблю», то теперь добьётся внимания. Он покажет, каким любящим и заботливым может быть влюблённый мужчина. — Отдыхайте, любовь моя, а я с величайшим нетерпением буду ждать вас на балу, — и он снова без позволения целует руку юноши, откланиваясь после.

*

      Бэкхён застаёт графа сидящим посередине шатра прямо на полу. Он всё так же тихо плачет, обхватив согнутые колени, пухлыми пальчиками стирая слёзы. — Чимин, родной мой, всё так плохо? — Бэк, — юноша утыкается в плечо друга, жалобно скуля, — что мне делать? — Возьми себя в руки! — голос герцога звучит слишком грубо и резко. Он хватает парня за плечи, чуть встряхивает его. — Хватит! Развёл здесь девичьи сопли и размазываешь слёзы. — Бэк? — Чимин вмиг затихает, широкими глазами смотря на друга. — Что «Бэк»? Ты, хоть на минуту представил, что пережил Юнги, что чувствует прямо сейчас, как он смотрит в глаза сыну? Хоть раз подумай об этом! Просто представь, насколько он храбр, насколько дошёл до отчаяния в своём безнадёжном чувстве, чтобы вот так открыто и смело сказать об этом. Он знал на что идёт! Знал, что ты не примешь его любви, что для тебя всё это… неприемлемо. Да что я говорю? Тебе противен сам факт существования такой любви!       Чимин, сглатывая ком в горле, чуть отползает от разгневанного друга, не в силах противостоять гневной тираде из уст Бэкхёна. — Не уважать Юнги, не признать его смелости и делать вид, что ты ничего не понимаешь, я тебе не дам! Делай как хочешь, но чтобы ты прибыл на бал во всей красе, в блеске шелков и драгоценностей! И чтобы достойно, с гордо поднятой головой, стоял рядом с Юнги! Позорить его отказом или, не дай Бог, бегством я тебе не позволю! — Бэки… — Чимин весь сжимается, по щекам текут слёзы.       Герцог выдыхает, пряча взгляд, пытаясь успокоиться. — Чимин, прости, но я всё сказал. И я надеюсь, что ты понял меня. Ведь дело даже не в том, что мужчина признался в любви мужчине, а в том, что один мужчина, зная, что всё безнадёжно, что нет ни единого шанса, нашёл в себе смелость признаться. И если уж не такая отчаянная любовь, то хотя бы такая отчаянная смелость заслуживает уважения. И, я прошу тебя, прими Юнги хотя бы нынешним вечером. На большее загадывать не будем.       С минуту оба молчат, слышны лишь утихающие всхлипы Чимина, Но вскоре юноша всё же поднимается на ноги, отряхивая помятые брюки, и осипшим голосом тихо спрашивает: — Ты мне поможешь? — Что? — герцог смотрит на него удивлённо, а Чимин поднимает заплаканные глаза, в которых некая озадаченность. — Я не знаю, что мне надеть.

*

      Месяц кривым серебряным рогом висит над огромным шатром, возведённым посреди широкого луга. Ночь вновь удивляет синевой, просвечивая сквозь себя тысячи звёзд. Светлячки пытаются соперничать с ними на земле, а цикады нещадно надрываются в кустах, извлекая барабанными перепонками высокий звук. Но начинается бал — светлячков затмевают свечи и факелы, а менестрели лютнями и бубнами напрочь заглушают всех жуков. Музыка, задорная и зазывающая, проносится по лугу, вылетая за пределы шатра. Нежные напевы флейты, звонкие колокольчики цимбалы подчиняются ритму бубна, выстраивая мелодию в такт.       Когда входят короли Людовик и Сокджин, мелодия стихает, а шатёр оглашается громогласным «Да здравствуют король Франции и король Монферратии!». Оба занимают места за широким столом в высоких тронных креслах. Людовик выглядит бодрым и заметно весёлым, а Сокджин, что и так выделялся красотой, вовсе неотразим. На нём парчовая туника до колен, бордового цвета, с короткими вышитыми рукавами, поверх нежно-розовой рубахи. Бледное лицо с утончёнными чертами обрамляют тёмные пряди волос. Глаза нежно-карего цвета сияют в пламени свечи, а губы, алые и влажные, тронуты улыбкой. Его рыцарь идёт за ним неотступно, становясь позади короля тенью. — Надеюсь, вам понравилось пребывание во Франции, монсеньор Монферратский? — Людовик учтив с гостем, признавая в нём не только посланника Папы, но и равного себе монарха. — Более чем! И, прошу вас, просто Сокджин. Оставим церемониал хотя бы на вечер, — мягко отвечает гость, на что Людовик кивает согласно.       Сокджин видит графа Райли, стоящего у противоположного конца шатра. Внешне мужчина крайне невозмутим, но король чувствует, какой шторм бушует внутри него, застывшего в ожидании. Он так завидует графу Блуа, такой белой, счастливой завистью: его мужчина решился на такой шаг. Сокджин откровенно восхищён графом. — Монсеньор, не находите ли вы поступок графа Райли безрассудным? — осторожно спрашивает Сокджин у французского короля. — Не вижу здесь ничего предосудительного: по-видимому, оба так решили пошутить меж собой. А может, лорду Норфолку просто наскучили женщины, — ровным голосом отвечает король. — Вы не находите чувства мужчины к мужчине чем-то дурным, неприглядным? — откровенно изумляется Сокджин, и красивая улыбка ширится на его дивном лице. — Возможно, в таком влечение есть что-то греховное, но никак не дурное, если оно не выходит за рамки двух людей, — теперь и Людовик улыбается, чуть изогнув правую бровь. — Правда ведь, монсеньор Сокджин? — на что тот кивает согласно.       Наконец в шатёр входят граф Блуа в сопровождении герцога Анжуйского и ещё дюжины юных прислужниц и слуг. Все разговоры, перешёптывания и даже музыка менестрелей мгновенно умолкают. Тихий вздох проносится среди толпы гостей при виде юношей: оба несомненно красивы, но юный граф сейчас невозможно прекраснее. Бэкхён чуть отступает назад, выдвигая своего друга перед собой, а прислужницы расправляют шёлковый плащ за спиной Чимина. — Смелее, Чимин. Помни — ты «король» и хозяин бала! Ты — «господин сердца», и твой рыцарь ждёт тебя! — тихо шепчет он за спиной графа. — Это абсолютно не прибавляет сил, Бэки, — цедит юноша в ответ, но делает шаг, направляясь к монархам для приветствия.       Небесно-голубая парча одеяния мягкими складками ложится чуть выше колен. Белый шёлк нижней рубашки выглядывает из-под коротких рукавов туники и распахнутого ворота у горла. Серый шёлковый плащ, вышитый голубыми и золотыми нитями, длинным шлейфом тянется позади. Светлые густые волосы мягкого пшеничного оттенка убраны над лбом, а в них вплетены цветы — те, что остались от растерзанной цветочной короны. Голубые глаза, немного опухшие и покрасневшие от слёз юноша прячет, прикрыв ресницами. В правом ушке серебряная серёжка с голубым топазом. Пухлые губы искусаны от волнения и оттого невероятно розовые, манящие, упрямо поджаты. Он заметно выдыхает, держит спину прямо, а носик чуть вздёрнутым.       Чимин задыхается, замечая направляющегося к нему графа Райли. Чёрт! Он и забыл, что «королева» турнира, то есть он, должен пройтись под руку со своим рыцарем, а после приветствия встать на позицию для танца. Юноша чуть задрожит, когда Юнги склоняется перед ним в поклоне, и сам отвешивает немного неловкий поклон, чертыхаясь про себя, что чуть было не присел в реверансе, как девушка. — Вы прекрасны, — шепчет мужчина немного девичий комплимент, отчего Чимин ещё больше смущается, но выпрямляет спину. — Благодарю, — совсем тихо говорит он в ответ, укладывая свою руку в протянутую ладонь мужчины, и оба под ритмичный стук бубенцов и колокольчиков с нежными переливами лютни, обходят круг, позволяя всем лицезреть победителя турнира и его «господина сердца».       Бэкхён наблюдает за ними, не в силах скрыть прущей из него радости. Пусть это и неправильно, но он молится Богу за то, чтобы у этих двоих всё случилось, чтобы они нашли друг в друге самое сокровенное и нужное, самое прекрасное и нежное — любовь. Бэкхён ловит взгляд серых глаз — Чанёль смотрит на него горящим, жадно ласкающим взглядом, буквально кричащим о своей любви. Бэкхён отвечает пламенным взором, самими губами шепча: «Я люблю тебя», — и оба понимают, что вряд ли усидят до конца бала.       Тем временем рыцарь и его «господин», провожаемые десятками восхищённых, изумлённых и насмешливых взглядов, обошли полный круг, держа друг друга под руки и встали в центре круга для танца. Распорядитель с высоким шестом, украшенным резьбой и лентами, сразу же громко объявляет: «Бассданс!».       Музыка начинается в особом ритме, который распорядитель задаёт глухим постукиванием шеста, и оба танцовщика склоняются в поклоне друг перед другом. Чимин паникует внутри, но стойко держится, то молясь, то чертыхаясь, и всё время напоминает себе, что его партия — женская. Весь их танец — это череда неспешных шагов, поклонов, реверансов и поочерёдных кружений вокруг оси, не размыкая рук. И всё же, несмотря на то, что оба были мужчинами, их танец не выглядел смешным или отталкивающим. Каждый смотрящий на них видит, сколь удивительно гармонируют друг с другом мужчина и юноша. Чёрный, до середины бедра жилет графа Райли, надетый поверх серой туники, подчёркивает стройность и силу мужского тела, а голубой наряд юноши мягко контрастирует с ним. Да и блонд графа Блуа рядом с брюнетом графом Норфолком смотрится невероятно впечатляюще.       Танец окончен, оба кланяются друг другу и музыка затихает. Король Людовик поднимается с места с кубком вина в руках, а вслед за ним и остальные. Он громогласно произносит тост за победителя турнира и его «господина сердца», на что Чимин снова вспыхивает румянцем, а Юнги мягко улыбается.       Когда с официальной частью покончено, юноша плюхается рядом с Бэкхёном на скамью, радуясь, что нет необходимости сидеть рядом с графом. — Чимини, это было волшебно! Вы такие красивые… — Замолчи, Бэк, иначе я заткну тебя этим пирожком. — Всё же, я счастлив, что могу видеть вас обоих вместе. Я очень счастлив за Юнги… и за тебя, — но поднесённый к его лицу вкусно пахнущий пирожок с мясом и гневный взгляд друга заставляют его умолкнуть.       Бал не затихает. Музыка льётся среди людского гомона и весёлого смеха, требуя ещё танцев. «Кэрол», — снова громко объявляет распорядитель, приглашая всех на танец. Чимин облегчённо выдыхает, зная, что более им с Юнги танцевать не нужно, но буквально давится воздухом, видя перед собой склонившегося в поклоне мужчину, приглашающего на танец. — Не откажите в милости станцевать со мной, — Юнги смотрит горящим взглядом, полным нежности, и юноша перестаёт дышать от волнения. — Не бойся ничего, идём со мной, — мужчина шепчет эти слова совсем тихо и Чимин, как заворожённый, встает обхватывая протянутую руку.       Они направляются к танцевальному кругу, где уже стоят пары, когда раздаётся мелодичный голос короля Сокджина. — Господа, вижу некую несправедливость в том, что только граф Райли танцует со столь миловидным юношей. Чем остальные хуже, неправда ли, мой дорогой друг Людовик?       Тот смеётся тихо, пряча улыбку за широкой ладонью, понимая, что именно задумал король. — Объявляю танец господ! — продолжает Сокджин. — Каждый, кто пожелает танцевать с юношами или же с мужчинами постарше, выходят в круг. А я личным примером воодушевлю всех, кто сомневается.       На этих словах король Сокджин встаёт с кресла, обмотав вокруг локтя пурпурный плащ, вышитый золотыми нитями, и стремительно подходит к темноволосому рыцарю из своей свиты. — Приглашаю тебя на танец, мой дорогой друг Кай. Не откажешь своему королю? — Сокджин мягко улыбается, протягивая руку зеленоглазому рыцарю. — Вы оказали мне честь, мой король, — не раздумывая соглашается Кай, обхватывая протянутую руку, и оба выходят в круг.       Все смотрят на новую странную пару, но король и рыцарь лишь смеются, вставая на позиции для танца.       Бэкхён перестаёт дышать, когда перед ним встает высокий сероглазый рыцарь с белозубой улыбкой и сияющими глазами. — Не откажите в милости станцевать со мной, милорд Бён, — и также протягивает руку, чуть подрагивающую в нетерпении. — С удовольствием, Чанёль, я станцую с тобой, любимый, — шепчет юноша, сияя взглядом медовых глаз и яркой улыбкой. Слишком яркой, чтобы не понимать, что между ними нечто большее, чем приятельское знакомство или дружба.

♫ «Kingdom Dance» From «Tangled»

      Кэрол — танец-хоровод, танец-цепочка, где все держатся за руки, парами прохаживаясь под ритм бубенцов — два коротких шага и невысокий прыжок, шаг назад, хлопок. Пастуший рожок выдаёт задорный мотив, а флейта дополняет его мелодичность. Стук барабана идёт в весёлый пляс с бубном, и даже нежные струны короткой лиры переливаются ритмично. Этот всеми любимый танец вызвал оживление среди гостей, то похлопывающих в такт ритму, то выкрикивающих танцующим слова поддержки.       Чимин чувствует, как сжимает его руку мужчина — тепло и мягко. Он уверенно ведёт его в танце, и решимость рыцаря нравится юноше. Незаметно для самого себя, Чимин поддаётся его уверенности.       Вращение вокруг партнера, хлопок, шаг обратно и снова короткий прыжок. Резкий взгляд вверх, и молодой граф обжигается огнём чёрных глаз, от которых сердце прыгает то ли испуганно, то ли радостно. Громкий дружный хлопо́к танцующих заставляет вздрогнуть, словно очнуться ото сна. Мягкий обхват ладони, сильные пальцы мужчины, и снова взгляд, словно молния. Они прошли почти половину круга. Ритм становится быстрее, прыжки, сопровождаемые весёлым смехом и громкими оханьями девушек, — чаще, хлопки — двойными и звучат всё громче, а выкрики танцующих — бойкими. И вдруг юношу крепко подхватывают за талию, отрывая от земли, от неожиданности Чимин громко охает. И снова чертыхается чуть ли не вслух: он забыл, что танцует женскую партию, и что его будут кружить. Мягко поставив юношу на землю, Юнги заглядывает ему в глаза с лёгкой усмешкой.       Снова поворот, хлопок, шаг назад, и опять крепкая хватка на талии, но теперь юноша сам цепляется за плечи мужчины. Краем глаза Чимин замечает Бэкхёна, что звонко смеётся в объятиях Чанёль, откинув голову назад, и счастливо кружится в танце, видит короля Монферратского, что прыскает со смеху, легонько толкая в плечо Кая кулаком.       Ритм не даёт расслабиться, требуя сближения пар и быстрого кружения. На этот раз хватка на талии сильнее прежней, Чимин практически прижат к мужчине, и рыцарь кружит его без зазрения совести так стремительно, словно хочет скрутить юношу всего. Пальцы Юнги впиваются в спину, а крепкие бёдра льнут требовательно. Голова кружится от всего — от ритма, от тесноты, от взгляда мужчины, от силы его рук. Чимин хочет прикрыть глаза, надеясь, что так станет легче, но горячее дыхание мужчины опаляет щёку, а хриплый, глубокий голос затекает в ухо: «Не закрывай своих дивных глаз, любимый. Дай мне полюбоваться тобой». Чимин распахивает глаза, не в силах произнести ни слова в ответ, и больше не отводит взгляда. Дрожащие колени не держат, и весь оставшийся танец он крепко держит руку Юнги, не отпуская.       Сердце никак не унимается, прыгая в груди, хоть танец давно закончен. Оно стучит то под горлом, то в желудке, не прекращая бить маленьким барабанчиком. Наверное, это оттого, что мужчина теперь сидит рядом и смотрит нежным взглядом, ухаживает за ним — подливает вина в кубок, притягивает ближе ароматные блюда, кладёт ему в тарелку сладкую землянику с листиками мяты и под столом пытается обхватить его руку… Юноша не сопротивляется. Чимин не сможет объяснить ни себе, ни кому бы то ни было, что с ним происходит. Он и сам не понимает, из-за чего сидит столь смирно и покорно принимает всё внимание мужчины, которого сам же грозился убить и проклинал ещё несколько часов назад.

♫ «Another Round For Everyone» From «The Witcher 3»

      Вино слегка бьёт в голову. Наверное, только этим Чимин может объяснить, почему вновь танцует с Юнги. «Бранль!» — голос распорядителя звучит громко и трезво среди полупьяного гомона пирующих. Все резво устремляются в круг для танца. Снова хоровод кружит пары, что в азарте танца сбрасывают все условности, из высокородных дворян превращаясь на время в простых мужчин и женщин, лихо отплясывающих «Бранль».       Снова рука в руке, прыгающие вперёд шаги, затем поворот лицом друг к другу, и обе руки цепляются подрагивающими пальцами. Невысокий прыжок на одной ноге, а другой — внахлёст друг другу щиколотками. И всё столь стремительно, в такт и ритм задорной музыке, где струны скрипки звонко доминируют над всеми остальными!       Юнги кружит юношу ревностно, не подпуская никого — ни девушек, ни юношей — и близко к Чимину, нарушая правила танца о смене партнёра в хороводе. Танцующим приходится пропускать их, отчего на пару смотрят странными взглядами. Но теперь и сам юноша не обращает на них внимания, ибо им полностью завладел мужчина. Юнги улыбается ему уголками губ, чуть щурит глаза, и взгляд его становится особенно пронзительным, обжигая невероятным огнём. Юноше нравится это внимание, эта обжигающая ласка.       Так странно, так непонятно и непривычно, но, чёрт побери, приятно до щекочущих мурашек и странной ответной улыбки на лице. Чимин возносит благодарственную молитву, радуясь, что в танце нет кружения, иначе пришлось бы снова позорно льнуть к мужчине.

*

      Сокджин попивает сладкое вино со специями, смотря сияющими глазами поверх кубка на своего рыцаря, что тоже не сводит с него глаз. Наверное, впервые за столь долгое время Намджун позволяет себе так любоваться своим королём, его нежным румянцем — то ли от выпитого вина, то ли от задорного танца, то ли от чего-то ещё — на высоких скулах. Сердце мужчины заходится от красоты улыбки, от мягкости и изящности движений, поворота головы, мерцания тёмных прядей в пламени свечей, и падает в бездну, в водоворот невероятного чувства, стоит только взглядам столкнуться через расстояние.       Сокджин снова танцует, на этот раз с миловидной девушкой, отчаянно стреляющей глазками в молодого короля, вызывая у того лишь весёлый смех. Намджун не ревнует, и никогда не ревновал. Он знает, что на такое чувство не имеет права, и всё же… Каждый раз, когда его нежной руки касается чужая рука, или взгляд прозрачно-карих глаз слишком долго задерживается на ком-то, сердце рыцаря сжимается от боли и безнадёжности. Но сегодня вечером он обласкан вниманием своего божества, своего прекрасного короля, и знает: эти взгляды только для него, эти судорожные, жаркие томные вздохи только из-за него, этот смех — высокий и сладостный — тоже для него одного. Намджун уверен, что сейчас, посреди шумного веселья и гомона десятков людей, его король видит только его одного. И от этого счастье разливается по венам, заставляя вновь появиться невероятным ямочкам на щеках.       Бэкхён полупьяно жмётся к любимому: сегодня он позволяет себе чуть больше, не стыдясь взглядов и перешёптываний, хоть герцог никогда и не стыдился, и особо не скрывал своей любви. Сегодня он невероятно счастлив, и пьян скорее от любви, нежели от вина. — Я не могу поверить, любимый. Ты только посмотри на них! Неужели… Возможно ли? Я сейчас заплачу, Чанёль, — на что мужчина тихо смеётся, крепче притягивая его за талию и мягко проводя по спине. — Я же говорил, что Юнги больше не выдержит. И вот к чему привела его несдержанность — к началу чего-то прекрасного, волшебного… к началу новой любви, — Чанёль ласкает серым взглядом любимого, шепча волнующие слова на ушко, так, чтоб не услышал никто. — К невероятному чувству, такому, которое я испытываю к тебе, любовь моя. И оно столь сильно, что я не выдержу — украду тебя прямо сейчас, посреди этого бала! Спрячу ото всех и буду любить долго и нежно. — Чанёль, — юноша горячо выдыхает, беспомощно повисая на плече мужчины, — уйдём отсюда.       Но тот лишь таинственно улыбается, смотря в любимые глаза и пальцами лаская руку под столом. — Юнги приготовил кое-что для Чимина. Думаю, ты не простишь мне, если из-за моего нетерпения пропустишь это. — Что… Что именно? — Увидишь, Бэки, мой прекрасный и нежный герцог.       А Юнги будто ждал слов Чанёля, жестом руки отсылая слугу. Минутой позднее полы шатра распахиваются, и внутрь входят дюжина слуг и трубадуров с музыкантами. Их появление сопровождается торжественной музыкой, что привлекает внимание всех без исключения. Тонкая свирель под методичный марш лютни и такт бубнов разливается по густому и жаркому воздуху, наполненному ароматами еды, вина и людского пота. Четверо слуг несут на своих плечах кресло с высокой спинкой, к ножкам которого прикреплены жерди.       Чимин также смотрит на необычное шествие, застыв рядом с Юнги, не отходящим от него ни на шаг. Но когда трубадуры окружают их, а кресло-трон ставят прямо перед юношей, тот изумлённо распахивает глаза и непонимающе смотрит на мужчину, а затем и на главного трубадура.       Струны лютни мягко перебирают пальцы музыканта, когда высокий, красивый голос громко напевает:

О, светлоокий, послушай, Как рыцарь о тебе мечтает.

      Чимин аж воздухом давится от услышанного, а мужчина рядом прячет улыбку. Все замирают в изумлении и ожидании.

Услышь же рыцаря признанье. Ведь большего ему не надо. Позволь стать тенью у порога. Хранить твой сон, уединенье, Любовью освещать дорогу… Ты — ангел! Ты — вдохновенье!

      Не успевает юноша опомниться, как его подхватывают под руки юные прелестные девушки и, осыпая лепестками цветов, отводят к трону для «господина сердца» и мягко усаживают на него. А между тем, трубадур продолжает красивым голосом:

Как роза в капельках росы, ты достоин восхищенья! Но к трубадуру холоден, ему не будет утешенья.

      Чимин заворожённо слушает нежную мелодию и оду трубадура в свою честь, смотрит на Чёрного рыцаря, что глаз, полных тягучего томления, с него не сводит. Юноша ему улыбается, пусть не так, как хотелось бы мужчине — нежно и влюблённо, — но озорно и восхищённо. Никто никогда не делал для него такого: не посвящал песен, не выбирал «королём» турнира, не смотрел таким взглядом, полным любви.       Чимин впервые видит, как преображается лицо мужчины от улыбки, обнажая зубы с дёснами, превращая глаза в тёмные щёлки, смущаясь от всего этого и свешивая голову набок. И он любуется, застыв в этом кружении, замерев посреди звуков и голосов.       В шуме и веселье не осталось незамечанным появление группы воинов, во главе с их рыжеволосым представителем. Хосок решительно продвигался вглубь шатра, и сразу стало понятно, что лорд Лаут довольно-таки пьян. Следом за ним идут столь же высокие и широкоплечие воины с длинными волосами всех оттенков красного — от огненного до цвета ржавчины.       Хосок склоняется перед королями, растягиваясь в пьяной улыбке. — Моё почтение, монсеньоры, и прошу простить за отсутствие. У меня была веская и весьма радостная причина — мои галлогласы прибыли, — размашистым жестом он указывает на склонившихся воинов, окидывая их гордым взглядом. — Эх, жаль не успели… Опоздали на турнир, иначе, клянусь мощами Святого Патрика, победителем был бы точно не британец! — хохочет громко ирландец.       Короли, тоже весьма довольные и пьяные, дружно выражают наигранное сожаление.       Намджун впивается оценивающим взглядом в галлогласов, отмечая их силу и рост. На каждом из дюжины предводителей отрядов суконные рубахи до колен, подпоясанные широкими ремнями, а волосатые крупные икры защищены наколенниками. На предплечьях и самих плечах — кожаные доспехи с металлическими нашивками. Высокие конусообразные шлемы прижаты к груди перед правителями. Намджун сразу оценивает воинов, делая для себя выводы, а в это же время Хосок сам не сводит глаз Белого рыцаря. На какое-то мгновение их взгляды встречаются, и в считанные секунды мужчинам удаётся понять друг друга. Лёгкий кивок Хосока и полуулыбка Намджуна — всё решено тут же: войско пилигримов ждёт пополнение. — Тихо у вас тут, — басит ирландец, смотря на галантно танцующих юных барышень и господ, — тоскливо. Здесь явно не хватает звуков моей волынки и скрипки. Пора растормошить это болото! Прошу прощения, монсеньоры, не в обиду будет сказано, — улыбается широко рыжеволосый, — но, по-моему, здесь не знают, что такое настоящее веселье.

♫ «Reel Around the Sun» Bill Whelan

      Мужчина подаёт знак, и протяжные громкие звуки волынки оглашают всё пространство. Ритм отличается от всех ранее слышанных, и звуки смутно знакомого инструмента кажутся таинственными и необычными.       Чимин всё ещё сидит на своём «троне», изумлённо наблюдая за рыжеволосым ирландцем. Казалось бы, это просто пьяные дрыгания ногами, но нет — это невероятные короткие подпрыгивания, вперемешку с быстрыми пружинящими шагами. Вмиг суровые воины светлеют лицами, и широкие улыбки обнажают белозубые рты. Они окружают своего предводителя, а из-за их роста другим зрителям приходится вставать на скамьи, чтобы увидеть диковинный танец «джига».       Корпус танцующего мужчины практически не двигается, лишь ноги всё время находятся в безумном полёте. Когда глухие барабанные ритмы вплетаются в мелодию волынки и скрипки, шаги и прыжки ирландца становятся более резкими в такт ударам. И это никого не оставляет равнодушным — вокруг столько одобрительных выкриков, свистков и смеха! Чимину остаётся лишь гадать, как вдрызг пьяный мужчина может вот так танцевать. Но теперь Хосок не один — к нему присоединяются двое галлогласов, в полном несоответствии своим весу и росту резво дрыгающих ногами, а потом ещё двое. Они кружатся в хороводе, и кажется, что танцоры снесут всё на своём пути. — Юнги тоже так умеет! — радостно выкрикивает Бэкхён прямо в ухо юноше.       Но Чимин всё равно переспрашивает: — Что? — дальше изумляться уже некуда. — Мой кузен лучше всех танцует «джигу», — с ещё большей гордостью заявляет герцог, а Чимин понимает, что вечер открытий продолжается.       Странный высокий возглас ирландца проносится, словно клич над головами танцующих, когда тот хватает за руку графа, что совсем не сопротивляется и затягивается в водоворот зажигательного танца под ускорившийся ритм барабанов. Чимин просто сидит с разинутым ртом, не понимая, где тот холодный британский лорд и кто этот горячий черноволосый рыцарь, что среди рыжеволосых воинов отплясывает с широкой улыбкой на лице. Юнги с Хосоком меж тем так притоптывают ногами, что выкрики и хлопки ладоней становятся всё громче. Юноша и сам не заметил, как оказался схвачен за запястье и утянут в сумасшедший танец, в объятия мужчины. — Не-е-ет, нет… Нет!       Но протеста юноши никто не слышит. Когда пальцы мужчины впиваются в его талию, Чимин набирает в лёгкие побольше воздуха, абсолютно уверенный, что его буду кружить… И не ошибается.       Горячий воздух струится вокруг мужчины и юноши, что зажмурил глаза от бешеной скорости кружения. Маленькие пальчики цепляются за широкие плечи; в конце концов пришлось просто обнять мужчину, прижимаясь торсом. — Юнги… — юноша выдыхает имя обессилено, лбом упираясь ему в плечо, а мужчина замирает, дрожащими пальцами обхватывая спину и затылок юноши.       Время и пространство искажаются, и Чимин перестаёт понимать всё происходящее вокруг, когда рыцарь поднимает его на руки, прижимая к своей груди. Все присутствующие громогласно поднимают кубки с вином в честь победителя и его «господина сердца». Протяжное завывание волынки дополняется таким же завывающим голосом ирландца, горланящим песню на родном языке, а когда к нему присоединяются с десяток других, не менее зычных голосов. Кажется, что полы шатра колышутся от силы их голоса. — Я хочу уйти, — тихо шепчет Чимин. — Да, — коротко соглашается Юнги, вынося своего любимого из шатра.       И почему-то голос Хосока в этот момент становится громче, а в его тоне проскальзывает усмешка.

*

      Чимин, наверное, слишком пьян, но всё же он не может не признать, что ему нравится это лёгкое головокружение. Сердце бьётся столь сильно, что заставляет юношу крепко сжимать пальцы и торопливо перебирать ногами, направляясь к своему шатру. Мужчина следует за ним неотрывно, хоть и не столь стремительно, и его сердце грохочет не меньше.       Бэкхён и Чанёль давно уже исчезли, и граф чувствует, что сегодняшнюю ночь снова проведёт в шатре Хосока, слушая его храп. А хотелось быть в другом месте — рядом с прекрасным юношей. Сейчас он так близко, что ещё один шаг — и можно обнять его со спины, прижать к себе, прикоснуться губами… — Граф Райли, благодарю за всё, и позвольте откланяться, — юноша заметно дрожит, застыв у самого входа в шатёр. — Не стоит, Чимин. Но вы меня снова огорчаете. — Да? Ч-что случилось? Я сделал… что-то не так? — Вы больше не называете меня по имени, а я так надеялся на вашу благосклонность.       Юношу знобит ещё больше. Он чувствует, как горят его щёки, а пальцы мёрзнут. — Эм-м… Да, доброй ночи, Юнги. Сегодня был тяжёлый день… и длинный вечер. Или наоборот. — Сегодня был самый счастливый день в моей жизни. И самый волшебный вечер из всех, — Юнги делает несколько шагов ближе, Чимин всё так же стоит на месте. — Волшебный? — юношу начинает слегка лихорадить от близости мужчины, чьи глаза, даже в такой темноте, сияют ярче звёзд.       Юнги делает ещё один шаг. — Невероятный, — мужчина шепчет тихо, а у юноши волнение подступает к горлу… Или тошнота? — Сегодня мне пришлось проявить немалое усердие, — продолжает рыцарь также вкрадчиво тихо. — Я сражался… добивался победы, и не одной.       Чимин перестаёт дышать, горло сжимает непонятной тревогой, и ни слова, кроме короткого: «Да?» — не выходит наружу. Глаза, что от волнения становятся дымчатыми, смотрят, не отрываясь от мужчины, приблизившегося непозволительно близко. — Я ведь достоин награды? — вкрадчиво шепчет Юнги. — Награды? — Да. Моей награды. — Несомненно… достойны награды, — еле выдавливает из себя юноша, не чувствуя под собой ног. — Вы же наградите меня, Чимин? Вы сами признали, что я достоин. — Я? — юноша сбился, какая по счёту волна мурашек пробежала по его телу от голоса мужчины, сколько раз в глазах темнело от силы, исходящей от Юнги, и его напора. — Наградить? Ч-чем?       Ладони мужчины обхватывают его лицо, мягко, и в то же время нетерпеливо. Горячее дыхание мажет по пылающей скуле юноши. Секунды остались до прикосновения к самим губам, и, кажется, есть время и возможность оттолкнуть, убежать, скрыться за пологом шатра, но Чимин стоит как вкопанный. Он и под пытками не сможет объяснить, почему не сопротивляется. Юнги застывает в миллиметре от желанных губ и смотрит, любуется, не верит, что всё это наяву. Полуопущенные ресницы юноши дрожат, щеки пылают под его ладонями — Чимин невероятно прекрасен и трогателен в своём смущении… И мужчина целует. Припадает к мягким губам, сминая их в сладком отчаянии, прижимаясь осторожно. Он не давит, не вторгается, не требует раскрыть рта — юноша сам это делает, в попытке вздохнуть. И когда рыцарь касается влажности его языка, когда чувствует сладость губ с лёгким привкусом вина и земляники, то просто сходит с ума. — Чимин, любовь моя, мой нежный, — хриплый шёпот затекает в уши.       Юноше с трудом удаётся сделать глубокий вдох прежде, чем его губы снова накрывают страстным поцелуем, захватывая в плен рук.       Крохотная толика сознания бьёт набатом, отдаваясь болью в висках, крича на весь мир, что его целуют против воли, и целует мужчина! Его первый поцелуй принадлежит мужчине! Принадлежит Юнги! Наверное, именно это осознание заставляет юношу упереться кулаками в грудь рыцаря и попытаться оттолкнуть его. Всего лишь лёгкий нажим, но Юнги тут же останавливается, отодвигаясь от любимого. Губы, мокрые от поцелуя, обдувает ночная прохлада, заставляя вновь задрожать. Чимин не поднимает глаз, когда пальцы мужчины мягко ласкают его скулы, а сам он вновь припадает в коротком поцелуе, нежном и невесомом. Шёпот заставляет дрожать колени, и сердце прыгать под горлом. — Я люблю тебя…       Юноша всё же находит в себе силы поднять взгляд и убрать руки мужчины от своего лица, на полшага отступая назад. — Нет, — дрожащим голосом начинает он, и слёзы подступают к уголкам глаз. — Ваша… награда… Вы её получили. Завтра я забуду то, что было сейчас. Забуду этот вечер и этот проклятый день, что принёс мне только разочарование. И вы тоже забудете. Слышите? Я требую… Не смейте больше подходить ко мне, смотреть на меня, говорить со мной. Не смейте! Прощайте, граф, — юноша на шатающихся ногах направляется к шатру и исчезает за плотной тканью, оставляя влюблённого мужчину одного в ночи.       Чимин дрожит всем телом и дышит судорожно, глотая воздух ртом, чувствуя, как подкатывает тошнота к самому горлу. Секунда, и юноша сгибается в приступе рвоты, выплескивая из себя весь великолепный ужин и сладкое вино пиршества в его же честь. Юный прислужник испуганно стоит над ним, держа его волосы и подставляя горшок для опорожнения, вытирает холодную испарину со лба. Чимин задыхается, но почему-то радуется, что блюёт сейчас, мечтая вместе с рвотой стереть следы поцелуя на губах. «Будь ты проклят, Юнги — мужчина, укравший мой поцелуй! Ненавижу!»

*

      Ночь почему-то безлунная, и ветер свеж. Видимо, скоро дождь, и Сокджин радуется этому. Он любит дождь, любит свежесть, аромат мокрой травы и влажной земли.       Этот вечер останется в памяти Сокджина, наверное, навсегда. Сегодня всё было именно так, как он и хотел: веселье, танцы, взгляды и улыбки — всё было прекрасно. Но всё же есть кое-что, что ему хотелось непременно сделать.       Сокджин снимает корону с головы, легко оставляя её на небольшом столике. Он который раз задумывается, глядя на золотой обруч с рубинами и жемчугами: «Откуда эта корона у Намджуна? С какой головы он её снял, и где эта голова сейчас висит?». Юноша знает: его рыцарь жесток и беспощаден, но только лишь к тем, кто жестоки к его королю. И то, что гасконский граф Санс так быстро переменил своё решение относительно благородного происхождения короля Монферратского, — тоже дело рук его рыцаря… Его храброго, сильного и такого красивого Белого рыцаря.       Казалось, пир ещё не окончен. Звуки волынки и завывание лорда Лаута, горланящего песню, говорят о том, что ирландцы ещё, по-видимому, не дошли до нужной кондиции, чтобы упасть там же крепким сном. Сокджин тихо смеётся с них: всё-таки лорд Хосок забавный и красивый мужчина, к тому же невероятно горячий. — Мой король, всем ли вы довольны? Всего ли вам хватает?       Голос Белого рыцаря заставляет улыбке расцвести на лице Сокджина, но всё же король наигранно хмурится, оборачиваясь к нему. — Нет, — строго говорит он.       Намджун застывает с испуганным взглядом. Он тут же опускается пред ним на колено и горячо шепчет: — Простите меня, мой король. Только скажите, и всё будет выполнено тотчас же. — Встаньте, барон, и сделайте то, о чём я повелеваю.       Намджун смотрит взглядом полным решимости, руку приложив к сердцу. — Приказывайте, мой король. — Я желаю, чтобы ты, мой рыцарь, станцевал со мной… Здесь, сейчас, — Сокджин улыбается мягко, нежно смотря в глаза мужчине, протягивая руку своему рыцарю: — Потанцуй со мной, Намджун.       Белый рыцарь застывает, глядя то на протянутую руку, то на прекрасное лицо своего короля, а по телу его протекает волна тепла и мурашек от одного только голоса Сокджина, от его ласкающего взгляда. Король не ждёт пока опомнится рыцарь, сам тянется к нему, накрывая его плечи своими ладонями. — Я никогда не танцевал, мой король, — Намджун стоит как истукан, замерев перед юношей. — Я научу, — нежно шепчет Сокджин. — Будь смелее, обними меня руками за талию. Так… Теперь шаг вперёд, ко мне, да… Молодец.       Намджун судорожно выдыхает, руками оплетая тонкую талию, чуть хмурится, делая деревянный шаг вперёд, и злится на свою неловкость. Но Сокджин ведёт его уверенно. — Шаг в сторону вместе со мной. Почувствуй моё тело, мой ритм, «биение моего сердца, любимый». Отдайся мелодии…       Но в этот самый момент завывания Хосока становятся особенно визгливо-высокими, и Сокджин смеётся, откидывая голову назад, сильнее сжимая плечи мужчины. — Правда ведь лорд Лаут невероятно веселый человек? Такой забавный, — король широко улыбается, прижимаясь крепче. — И сильный рыцарь, — кивает мужчина согласно. — Если бы лорд и его галлогласы выступили в поход вместе с нами, войско пилигримов было бы практически непобедимым…       Но Сокджин не даёт ему договорить, пальцами накрывая губы рыцаря. — Прошу, Намджун, не будем о походе сейчас. Не хочу. Пожалуйста. Хочу, чтоб в эту ночь ты думал только обо мне, — шепчет тихо юноша, приблизившись к лицу любимого, смотря в его бездонные чёрные глаза, мягко проводя по чувственным губам мужчины кончиками пальцев.       Да, Сокджин пьян, но ещё больше он пьян этим мужчиной, этим каменным истуканом с чёрствым сердцем, которое он не может растопить ни ласковым взглядом, ни нежным словом. И даже сейчас, сжимая его, тая воском в его сильных руках, смотря так откровенно в его глаза, крича о своей любви, его рыцарь глух и слеп или притворяется таковым. — Я всегда… всё время думаю только о вас, мой король, — горячее дыхание опаляет пальцы, и губы мужчины касаются их, словно целуют. Прикрытые глаза скрывают огонь страсти и любви, сжигающий изнутри.       Музыка, доносившаяся издалека, затихла, погружая ночь в долгожданную тишину. Их танец замер, но руки всё также держат друг друга, и взгляды не отрываются, не в силах скрыть чувств. Сокджин медленно тянет ладони вверх: по груди, плечам, крепкой шее, обхватывая широкие скулы. Намджун не шевелится. — Мой рыцарь в очередной раз выполнил моё повеление беспрекословно. И достоин награды. — Награды?       Мужчина слегка хмурится в недоумении, но не дышит, когда Сокджин на цыпочках тянется к его лицу и шепчет у самых губ: — Моей награды… за танец, — и кротко, невесомо касается губами его губ. — За верность… — он снова припадает к губам, но уже крепче, чуть сжимая их в полноценном поцелуе. — За любовь!       Рыцарь сам тянется в ответ, сам припадает, сжимает юношу крепко и целует пьяно и счастливо, ошеломляюще сладко и отчаянно. Сокджин несдержанно стонет, и Намджун словно очнулся в тот же миг, разрывая поцелуй, убирая руки короля со своих плеч. Он прячет горящий взгляд, пытается успокоить бешено бьющееся сердце, крепко сжимает зубы и всё дальше отходит от короля. — Намджун? — Сокджин дрожит и вновь тянет руки. — Доброй ночи, мой король, — рыцарь уходит стремительно, оставляя дрожащего юношу одного, и совсем не замечает, как катятся слёзы по его щекам. — Доброй ночи, любимый, — тихим всхлипом шепчет в темноту король. Одинокий, влюблённый король.

*

      О, эта синяя ночь, что накрыла живописные луга и рощи над старинным городом Сарты. Сколь многое эта ночь видела и слышала: как дрожит в лихорадке светловолосый юноша, укрываясь под огромным одеялом, словно хочет спрятаться, а Чёрный рыцарь всё бродит возле его шатра не в силах уйти; как совсем тихо плачет молодой король, один, на широкой постели, заплаканными глазами глядя на свою корону, сияющую в пламени свечи, и ненавидя её всем сердцем, а Белый рыцарь ушёл… убежал так далеко, как смог, подальше от соблазна любить. Но всё же эта ночь была для двоих, что прижимались друг к другу пылающими телами, в который раз признаваясь в любви и делясь поцелуями. — Чанёль, мой любимый, ты моя жизнь… Моя награда… — Я? — тихо смеётся мужчина, прижимая к своей обнажённой крепкой груди юношу, мягко поглаживая его взмокшую спину, и оба всё ещё дрожат от пережитой эйфории. — Скорее наоборот, любовь моя. Ты, ты — моя награда, Бэки! Хоть я и не знаю, чем тебя заслужил. — Мы не будем сейчас с тобой спорить, кто кого заслужил, Чанёль, — тихо смеётся Бэкхён, пальцами зачёсывая взмокшие рыжеватые пряди ото лба. — Главное, мы есть друг у друга, и я молюсь день и ночь, чтобы так оставалось всегда… Навечно. — Навечно, Бэки, навечно, — шепчет мужчина, мягко опрокидывая любимого на спину, заглядывая в глаза пронзительно, затягивая в упоительный поцелуй.       И в этот момент оба напрочь забывают, что «навечно» бывает только на небесах.