Господин моего сердца

       Долина Луары. Франция. 1202г       Всю дорогу до замка Анжу Чимин не показывается из крытой повозки, в то время как вся кавалькада едет неспешным конным ходом, наслаждаясь прекрасной погодой. Свежий ветер, неяркое солнце и сочная зелень вокруг — самое то после бурной пирушки! Казалось, лорд Лаут должен был лежать ничком с дикой головной болью, но выглядел он бодрее всех, хриплым голосом и громким гоготом оглашая всю округу.       Юнги едет молча, нахмурившись и мало слушая кого-либо, держится близ повозки, где сидит его любимый, его прекрасный, нежный… колючий ангел. Сердце мужчины бьётся, трепыхается в груди, стоит вспомнить поцелуй, из-за которого он так и не смог уснуть. — Неужели всё так плохо, дружище? — неожиданно появившийся Хосок заставляет мужчину отвлечься от раздумий. — Вчера же всё было более чем недурно! — То вчера. Видимо… Я сглупил, Хосок, — обречённо выдыхает граф, пряча взгляд в сторону. — Только не говори, что ты его поцеловал!       Юнги молчит, всё также не смотрит, а у Хосока лицо вытягивается и глаза округляются. — Пресвятые небеса, ну ты даёшь, Юнги! Днём во всеуслышание объявил, что он в твоём сердце, а уже вечером целуешь. Да ты бы хоть дал своему ангелочку привыкнуть, смириться, он бы сам потянулся. Я видел это в его глазах вчера вечером. — Ты был пьян вдрызг, что ты там мог видеть? — огрызается граф, хоть понимает, что друг прав. — Э-э-э, вот здесь не совсем правда. Я выпил лишь малость — полбочонка эля.       У Юнги округляются глаза. — Пьяница, — как приговор звучит из уст британского графа, на что ирландец только смеётся. — Хватит ржать, Хосок. Видишь, у короля Монферратского голова раскалывается.       Оба смотрят на статного и бледного Сокджина, едущего в сопровождении герцога Анжуйского и тихо ведущего с ним беседу. Верный страж короля почему-то далеко позади. — Видать и он вчера переборщил со своим рыцарем, — снова хохочет рыжеволосый, качая головой. — Ты когда-нибудь дошутишься, Хосок, — итожит граф, умолкая далее, но минуты спустя всё же спрашивает: — Что мне делать? — Поцеловать ещё раз. — Что? — Юнги не знает: злиться ему на друга ещё больше или рассмеяться. — Понимаешь ли, он вчера не понял: понравилось ему или нет. Подозреваю, что ты — первый кто его целовал, — серьёзно говорит Хосок, замечая довольную улыбку друга и смущённый, опущенный взгляд. — Раз уж ты решился на это, прояви терпение. Никуда от тебя твой ангелочек не денется. А знаешь что? Попроси прощения за поцелуй. — Как? Почему? — Если разозлится, то точно неравнодушен к тебе, руку даю на отсечение. А если спокойно пошлёт к чёрту и заодно простит, то тут уж, дружище, ничего не поделаешь, — Хосок пожимает плечами, замечая растерянность друга.       Тем временем солнце всё чаще скрывается за темнеющими тучами и ветер заметно усиливается. За холмом уже сияют пики башен родового замка Анжу, чьи белокаменные стены с плоскими смотровыми крышами возвышаются над округой. Полноводная река Луара с ответвляющимися рукавами бурных ручейков протекает вдоль дороги, мягко уплывая в долину, где располагаются пашни и луга, а дальше темнеет молодой лес. Небольшая деревушка перед замком полна суетящихся людей, что, едва завидев благородных господ, срывают шапки, кланяясь в пояс.       Южная сторона замка является главным входом и состоит из трёх огромных округлых башен с широкими стенами меж них. Западная башня — сторожевая, выделяется средь остальных высокими зубчатыми стенами, а северная соединяет в себе и башню и донжон. Перед самим замком — обширный глубокий ров, в котором можно плыть на лодках. Он соединяется с рекой небольшим каналом, и даже сейчас можно заметить несколько одиноких парусов, спешно гребущих к замку из-за приближающейся грозы.       Первые раскаты грома раздаются уже тогда, когда путники добираются до моста. Бэкхён обеспокоено кидает взгляд на крытую повозку, где сидит Чимин, приказывая быстрее гнать до внутреннего двора, чем заслуживает заинтересованный взгляд короля Монферратского. — Ваш друг боится грозы? — безошибочно угадывает он, тихо спросив у молодого герцога. — Ох, невероятно. Слава богу, что гроза не застала нас далеко от замка. — А я люблю грозу, — мечтательно произносит Сокджин, смотря в темнеющее небо, — и не боюсь совсем. Перестал бояться, давно уже. «Когда жил совсем один в высокой башне и был ближе всех к этой грозе». — Я тоже, — улыбается юноша, пытаясь незаметно найти любимого взглядом среди всадников, и немного удивляется, замечая его рядом с Белым рыцарем. — Ваш… пфальцграф, барон Тироли, он ведь не просто возглавляет ваше войско, монсеньор?       Сокджин слабо улыбается, слыша имя своего рыцаря. Обида гложет его с прошедшей ночи, когда его пылкое признание в виде поцелуя было отвергнуто, и весь день от безрадостных размышлений болит голова. Краем глаз он замечает Намджуна, что едет в стороне и оживлённо беседует с Чанёлем. «Снова вербует нового воина-пилигрима. Он только о походе и думает, о битвах… а обо мне — никогда. Зачем ему глупые чувства, если слава будет окружать его после похода? Глупый король, глупая любовь, глупый я…» — Да, не просто. Барон возглавляет всё шествие. Он первым принял Крест Папы и провозгласил меня предводителем похода. Он как мой вассал, ставший пилигримом, принёс Крест и корону в мои земли, в мой родовой замок Казале в Монферратии. — Корону? — непонимающе переспрашивает герцог. — Вы хотите сказать… что не были коронованы в тот момент? — Да, — снова улыбается король, опуская взгляд, — Намджун… барон Тироли сам меня короновал от имени Папы Римского. — Сокджин затихает, вспоминая тот далёкий день, когда стоя посреди огня и битвы, на его голову опустили корону.       Бэкхён слегка ошарашен новостью, хоть и пытается скрыть волнение, пряча глаза и сильнее сжимая поводья. — Но… разве не император Священной Римской империи должен признавать вассальных правителей?       Сокджин мягко улыбается, в то время как гром грохочет над их головами и первые скромные капли падают на красивое лицо короля. — Да, должен был. Но император поддержал моего брата, которому сейчас чуть больше трёх лет. Он был коронован в тот же год и в тот же месяц, что и я. Опекуншей была назначена моя мачеха, герцогиня Веронская.       Бэкхён тяжело сглатывает, подавляя в теле дрожь от услышанного: он привёз к себе в замок незаконно коронованного короля, сделал свой замок его временной резиденцией, а вслед за тем привёл чуть ли не огромное войско… Да, он знал о том, что король был изгнан, но то, что Сокджин пошёл против своего императора и принял корону от Папы Римского, давнего противника императора Священной Римской империи Оттона IV, герцог слышит впервые. Но вдруг его страх сменяется радостью, почти счастьем: герцог Анжуйский — друг и союзник короля вне закона, приютивший у себя всю его свиту и войско. Если королевский совет узнает об этом, а о таком точно все узнают, они будут против герцога Анжуйского как возможного наследника французского престола. И тогда… Свобода от бремени правления и уз ненавистного брака! — Я рад, — вырывается у молодого герцога, поднявшего лицо навстречу падающим каплям. — Рады? — тихо смеётся король, смотря на Бэкхёна, чьи охристые волосы темнеют от дождя, приобретая густой медовый оттенок, как и глаза, что действительно искрятся от радости. — Простите, чему? — Тому, что вы здесь. Вы и все те, кого я люблю. Добро пожаловать в Анжу, монсеньор, — и широкая улыбка зеркалит точно такую же, что на лице и у короля.       Дождь усиливается, превращаясь в настоящий ливень, в минуты накрывая всех и промочив до нитки. Господа торопливо заезжают под своды замка, спешиваясь и передавая своих скакунов оруженосцам. Намджун уводит отряды воинов к западу от ворот, за стены, где будет стоять войско пилигримов. За ним едут Кай и Хосок со своими галлогласами, что тоже разобьют шатры.       Юнги сразу же устремляется за графом Блуа, но Бэкхён останавливает его. — Не сейчас, мой друг. Я пока не знаю, что у вас произошло, но чувствую, что с Чимином не всё в порядке. — Это я виноват… — Кто бы сомневался, — пытался шутить герцог, но вид стоящего перед ним мужчины не допускает и намёка на шутки. — Мне нужно вымолить прощение, пока Чимин не покинул Анжу. — Думаю, в ближайшее время это будет невозможным. В такую погоду лучше не оправляться в путь, хоть до замка Блуа чуть более часа езды. К тому же я распорядился подготовить вам комнаты рядом, — неуверенно улыбается юноша. — Благодарю, — слабо улыбается граф, — но всё же я пойду к нему, не могу больше. Я долго ждал, слишком долго, не хочу больше ждать. Люблю его.       Юнги отводит взгляд. Судорожный вздох выдаёт его волнение, и Бэкхён смотрит нежно, как мать на своё дитя, мягко обхватывая руку мужчины. — Хорошо, Юнги, иди к нему. Но, прошу, не торопись и слушай своё сердце.       Мужчина исчезает в проёме огромных кованых дверей и поднимается по винтовой лестнице на верхний этаж, где, пройдя полупустую залу, выходит к узкому проходу к спальням и комнатам. Действительно, их покои рядом. Слуги суетятся в обоих помещениях, расставляя сундуки и раскладывая вещи.       Гром гремит и молнии сверкают за узкими окнами, что спешно закрываются плотными гобеленами. Зажигаются свечи. Хёну уже в комнате отца, приветствует его с улыбкой. В правом ушке колышется серьга с чёрным агатом. Каждый раз, когда мужчина смотрит на это украшение, сердце его заходится от волнения и нежности, вспоминая от кого Хёну получил этот подарок. Вот и сейчас глаза ищут светловолосого ангела, а голос чуть дрожит, когда он спрашивает о нём. Прислужник, учтиво кланяясь, сообщает, что господин Чимин спустился в банные комнаты.       Юнги сомневается лишь несколько долгих секунд, а затем решительно спускается на нижний этаж, где находятся прачечные и банные комнаты. Замок Анжу, самый большой на юге Франции, мужчина знает как свои пять пальцев, но сейчас буквально теряется в нём. Он рос здесь, когда в его родном Норфолке шла война между его отцом и дядей, — старший лорд Норфолк спрятал жену и сына в Анжу, что являлся родным для матери Юнги. Два года они жили в замке, опасаясь за свои жизни. Юнги видел, как рос крохотный Бэкхён, сам учил его ходить… Вспоминая всё это, мужчина мягко улыбается — эти стены помнят многое: радость, страх, ненависть, любовь…       Именно здесь, в Анжу, Юнги впервые увидел Чимина, совсем юного, маленького и немного напуганного, с огромными льдисто-голубыми глазами и этими греховными губами, от которых мужчина просто сошёл с ума.       С той встречи прошло пять лет. Пять долгих, мучительных лет для рыцаря, сгорающего от любви, умирающего от страсти, сходящего с ума от ревности, но ни разу ни словом, ни взглядом не выдавшего желания своего сердца — любить… Любить безумной, нежной любовью. Ибо сначала он был женат, а потом его возлюбленный проявил нетерпимость и открытую неприязнь к любви между Бэкхёном и Чанёлем. Тогда мужчина понял: его любовь не найдёт отклика, она безнадёжна. Да только этот турнир, этот чёртов Хосок… И Бэкхён, вечно шепчущий, что пора бы признаться. Всё сложилось так, что Юнги открылся. И теперь его прорвало, как плотину безудержным течением.       Всё, что копилось в сердце рыцаря столько лет, вся его нежность, вся страсть и обожание — всё торопилось выплеснуться наружу, грозясь затопить не только объект поклонения, но и самого мужчину, лишив его последних остатков разума. И чем, если не безумием можно назвать сей поступок мужчины — отправиться в банные комнаты, прекрасно понимая, что Чимин обнажённым лежит в кадке для купания?

*

      Густой пар стоит в большой комнате, лишённой окон — лишь несколько узких бойниц под потолком. Между тремя большими кадками суетятся прислужники с лоханями и вёдрами, наполняя горячей водой ещё пустые купальни, укладывая на их дно мягкие ткани для господ.       Чимин лежит в одной из таких с закрытыми глазами, откинув голову, вытянув ноги под водой и тонкими ручками обхватив бортики. За пределами замка бушует гроза, сверкают молнии и грохочет гром, которых юноша до смерти боится, а здесь, за толстыми стенами замка, он в безопасности, и сюда не доберётся ни дождь, ни ветер. Здесь тепло, тихо… Почему-то слишком тихо. Чимин распахивает глаза и не видит никого вокруг — полупустые вёдра стоят у кадок, а самих слуг и след простыл.       Всплеск воды и лёгкое колыхание вокруг заставляют юношу обернуться к противоположному борту и… Чимин задыхается. Абсолютно обнажённый Юнги опускается в горячую воду напротив него. Юноша пищит, жмурясь, и чувствует вибрацию воды, пускающую мурашки по коже. — Вы же не будете против, если я полежу в воде вместе с вами, Чимин? — в пустой комнате с каменными сводами голос мужчины отскакивает от стен тихим эхом. — Вы уже лежите, что ж вы спрашиваете, граф? — цедит сквозь зубы юноша, так и не открывая глаз. — Может всё же перейдёте в другую купальню? — Они ещё не наполнены, — Юнги почти шепчет, руками проводя по глади воды. — Возможно, кто-то просто прогнал слуг? — гневно заявляет юноша, всё-таки открывая глаза.       Юнги тихо смеётся, а затем смотрит пронзительно и шепчет: — Мне нравится именно эта кадка. — Тогда я пойду в другую, — Чимин поднимается решительно, но вспомнив, что тоже обнажён, резко садится обратно под тихий смех мужчины. — Останьтесь со мной, Чимин. Обещаю, я и пальцем вас не трону. — Только попробуйте сделать это, — вновь угрожает юноша.       Юнги смотрит вопрошающе: — Вы против, чтобы я вас не трогал?       Чимин прикусывает язык, понимая, что сказал глупость. Вовсе не это он имел в виду! — Нет. То есть да. В общем, я не хочу.       Юнги смеётся громче и, пользуясь замешательством юноши, движется ближе. — Не бойся меня, Чимин. Я никогда не причиню тебе страданий или боли, — мужчина так спокойно переходит на «ты», продолжая приближаться к юноше по миллиметру. — Я хотел поговорить с тобой… о вчерашнем. — Мы вроде бы договорились забыть об этом. — Это лишь ты захотел забыть, не я. Мне никогда не забыть того вечера, когда ты танцевал со мной, в моих руках. Никогда не забыть твоих дивных глаз, что впервые смотрели на меня так открыто, так доверчиво. Не забыть тепла твоей нежной руки, мягкости кожи, сияния волос… — голос мужчины всё тише, чарует своим тембром, волнует глубиной, и юноша замирает… В который раз замирает перед этим рыцарем, как заворожённый. А Юнги всё тише и ближе: — Никогда мне не забыть той ночи, той луны и звёзд, той сладости, что была меж нами. — Юнги… — Не забыть поцелуя, касания губ твоих, полыхания кожи под моими пальцами, смущения твоего, взволнованного дыхания… Мне не забыть тебя. Никогда. — Замолчите, — как-то тихо и слабо звучит из уст юноши.       Юнги совсем близко, так близко, что под водой соприкасаются стопы и икры, а над водой дыхание обжигает щёку. Чимин жмётся к бортику, прикрывает глаза, руками обхватывая себя за плечи, когда слышит: — Посмотри на меня, мой прекрасный, — длинные пальцы мужчины легко обхватывают его подбородок, заставляя посмотреть на себя. Юнги склоняется над ним, глядя в распахнутые от изумления глаза — Чимин абсолютно уверен, что его снова будут целовать. — Я хочу попросить прощения, — звучит, как гром среди ясного неба, для юноши (хотя за окнами действительно гремит сильный гром). — Ч-что? — Чимин ошеломлённо хлопает ресницами. — К-как? Почему? — За поцелуй. Я прошу прощения, что поцеловал тебя. — В смысле просите прощения… з-за поцелуй? Что это значит? Вы сожалеете, что это было? Сожалеете, что… целовали меня?! Да как Вы смеете?! — Чимин брыкается, разбрызгивая в гневе воду из кадки, а Юнги внимательно смотрит и молчит. — То есть какого чёрта Вы мне тут… объясняетесь… в любви, чёрт бы Вас побрал?! Хватаете за руки, целуете… а потом… извиняетесь? Сожалеете? Идите к чёрту, герцог Норфолк граф Райли или ещё куда подальше!       У Юнги сердце стучит бешено, и улыбка ширится на лице помимо воли: «Ах ты ж, старый чёрт Хосок! Если разозлится, любит значит? Любит!». Хоть лорд Лаут и не говорил про любовь, а лишь про неравнодушие, обезумевший от счастья мужчина хочет думать лишь так и не иначе. — Чимин! — он пытается схватить юношу за руку, но получает отпор.       Взбрыкнувший Чимин отталкивает его руками и ногами, раз за разом посылая мужчину к чёрту и его приспешникам. — Вы уж определитесь, благородный господин Мин Юнги, в своих чувствах и лишь потом объявляйте об этом всему миру, и не целуйте меня, доводя до болезни сердца и желудка. — Я люблю тебя безумно, — ошалевший мужчина тянется снова к любимому, но юноша ловко перегибается через борт купальни, падая на холодные камни пола.       Дрожащими руками Чимин оборачивается сухой тканью, в то время как мужчина предстаёт голый, во всей красе. — Я придушу вас сейчас за это, — цедит юноша, впиваясь в него взглядом, что снова дымкой сереет от гнева. — И прикройтесь, ради Бога. Хоть мы оба мужчины, мне не доставляет никакой радости смотреть на вашу наготу.        Чимин всерьёз гневается, но глаз не отводит от широких плеч, от сильных рук с бугрящимися мышцами, от крепкой груди с тёмными сосками и живота с тонкой полоской мягких волосков, бегущих к… — Прикройтесь, я сказал! — Чимин бросает в лицо мужчине другой кусок ткани, резко разворачиваясь и с шумом распахивая дверь, под которой испуганной стайкой разлетелись в разные стороны хихикающие юные прислужницы. — Больше в банные комнаты я ни ногой, — строго выговаривает своему слуге граф, — кадку принесите в мои комнаты. Как только погода уляжется, уезжаем сразу же. Но ливень не прекратился ни через день, ни даже через неделю, буквально заперев хозяев и гостей замка в неприступной крепости.

*

      Замок насчитывает почти двести лет истории, но крепок и безопасен, а самое главное, удобен: сквозняки не гуляют по просторным залам и небольшим спальням, все три этажа каменных пролётов соединяются винтовыми лестницами, а между башнями располагаются проходы, так что нет необходимости выходить во внутренний двор. Покойный герцог Анжуйский заботился о безопасности, а герцогиня о комфорте.       Лучшие покои предоставлены королю Монферратскому, коего герцогиня встретила с широкой натянутой улыбкой. Графа Норфолка она не удостоила и этим, сухо поинтересовавшись здоровьем графини Райли, её родственницы по покойному мужу. Властная и строгая дама, моложаво выглядящая для своих лет, почтительно, но холодно приветствовала остальных гостей, но редко появлялась в общей зале, предпочитая проводить время в компании своей дочери. Обе женщины старались избегать и короля, и графа Норфолка, но часто посещали покои Бэкхёна. — Этот проклятый рыцарь, презренный мужеложец, снова здесь, — грубо высказывается герцогиня о Чанёле. В замке его не было, но был Юнги, а значит и бывший оруженосец где-то близко. — Не смейте так о нём говорить, мама! Он мой возлюбленный! — Побойся бога, грешник! Гореть ему в аду за то, что совратил тебя, сбив с пути истинного. — Я люблю его, и он останется со мной в этом замке. Больше я не расстанусь с Чанёлем ни за что!       Женщина затихает от услышанного, крепче сжимает жемчужные чётки меж пальцев, и тонкие брови заламываются от гнева и боли. Сильный голос графини слабеет, но сталь в нём не исчезает: — Мой единственный сын — прелюбодей и грешник. Нам никогда не смыть позора со своего имени… — Замолчите, матушка, вы рискуете вызвать мой гнев! — А что мне с твоего гнева? Ты довёл до смерти собственного отца! Он умер после того, как узнал… о твоём позоре. — Отец скончался от болезни… — Болезни сердца! Ты этому способствовал! Его смерть на твоём счету!       Бэкхён вскакивает с кресла, в котором сидит, и сжимается от подступающего гнева, впившись в подлокотники пальцами. Кулак с силой опускается на стол, заставляя греметь кубки и блюда на нём. — Не смейте, — шипит юноша сквозь сжатые зубы, — не смейте говорить мне о таком. В смерти отца нет ничьей вины, кроме воли Божьей!       Женщина всё также спокойна, холодности и властности ей не занимать, — ни один мускул не дрогнул на её лице, голос тих. — Пусть пока так и будет, милорд. Но, мой дорогой племянник Луи, король Франции, обеспокоен твоим будущим, — женщина знает, что наносит удар по своему сыну, и делает это с особым удовольствием. — Мне известно о его решении, и я полностью поддерживаю короля. Нам нужно готовиться к свадьбе, Бэкхён, и к возможной коронации. — Этому не бывать! Нет! Я не соглашался! — В начале сентября король прибудет в Анжу, дабы благословить войско пилигримов на крестный поход в Святые земли. Тогда же прибудет и посольство из Прованса с твоей невестой. У тебя нет выбора — ты женишься, и твоя супруга родит нам наследника. — Наследников могут родить мои сестрицы. Меня же оставьте в покое. — Они будут отпрысками других родов, не Анжу. Твоя обязанность как правителя герцогства, как мужчины, в конце концов, родить наследника! Свадьбе быть, и ты никуда не денешься от воли короля. — Чанёль будет жить здесь со мной! — Тогда меня здесь не будет! — Можете покинуть замок хоть сейчас же! Женщина медленно поднимается с кресла, впиваясь полыхающим от гнева взглядом в сына. — Ты променяешь собственную мать, родных и близких на этого… мужчину?! — Да! Ибо люблю его больше жизни! А у родных, как и у собственной матери, я не могу найти поддержи и ласки. Герцогиня стремглав покидает покои сына. А через три дня уезжает в летний дворец в округе Мэна, забрав с собой младшую дочь.

*

      Через несколько дней в замок возвращаются рыцари, и барон Тироли сразу же устремляется в покои своего короля — докладывать о размещении войск и их пополнении. Намджун широкими быстрыми шагами преодолевает каменные пролёты, арки, лестницы, с грохотом отстукивает по мрамору пола огромной залы и так боится признаться себе, что его гонит не долг рыцаря, а сердце… Сердце, что бешено стучит, разрывая кольчугу, грохоча на весь замок — так рвалось оно к своему возлюбленному! И вот он наконец перед ним, в сумраке великолепно обставленных покоев, освещённых золотистыми огоньками свечей. Мужчина опускается перед королем на одно колено, склоняет голову, не смея взглянуть в столь любимое, прекрасное лицо. — Майн конунг, — от волнения Намджун заговорил на германском. Голос рыцаря слегка дрожит, когда он обращается к королю.       Если бы сердце его так не стучало, если бы бушующая в теле кровь не застилала глаза и уши, он бы понял, почувствовал, что юноша перед ним почти не дышит, а прекрасные глаза застилают слёзы. — Встань, мой рыцарь. Я счастлив видеть тебя в полном здравии. — Мой король, войска — к северу отсюда, между Трелазе и Луарой. Вчера прибыли триста стрелков и семь сотен рыцарей с Жарзе. Днём ранее прибыли две тысячи пехотинцев из графства Корбен. Ваше войско, мой король, насчитывает девять тысяч пехоты, полторы тысячи стрелков и пять тысяч всадников-рыцарей. Ещё войска расположены вблизи Лавали, они ожидают выступления нашего похода и примкнут к войску тотчас.       Сокджин слушает вполуха, вернее, не слушает совсем. К чему сейчас эти цифры, зачем ему знать о снаряжении, готовности, если этим голосом он хочет слышать о любви?       «Скажи же, что скучал по мне…» — … ещё два отряда рыцарей размещены около деревни Сергре. К завтрашнему утру Вульф отправится с несколькими отрядами вперёд, дабы проложить основной маршрут…       «Хоть раз в жизни, прямо сейчас, скажи как скучал по мне, что тосковал без меня, что любишь меня!..» — … я лично занимаюсь закупкой оружия, а мои помощники строго следят за сбором провианта. Благодаря протекции короля Франкии мы имеем право собирать оброк с деревень, и тем самым пополнить запасы пилигримов…       «Я умирал без твоего голоса, все эти дни не видел твоих глаз… Это невыносимая мука для меня!»       Намджун не слышит, глаз не поднимает, вцепился в рукоять меча пальцами до побеления. Он своих слов не различает, хоть и говорит без умолку, пытаясь заглушить собственный голос сердца, что шепчет совсем о другом. — Я скучал по тебе, Намджун!       Мужчина замирает от слов своего правителя, произнесённых мягким голосом, медленно поднимает взгляд, не веря услышанному. — Я тосковал по тебе, мой храбрый рыцарь.       С волнением произнесённые слова не дают возможности притвориться, что предыдущих не было и Намджун их не слышал. Слышал! И каждое признание огнём течёт по его венам, заставляя мужчину рассыпаться на мелкие осколки от любви. Но рыцарь снова молчит, хотя достаточно было бы короткого «и я тоже», чтобы пламя в сердцах обоих разгорелось с невиданной силой. Но он молчит.       Секунды стали мучительными для короля. Он не сводит с рыцаря взволнованных глаз, а время меж них замерло. Сокджин ждёт… — И я… рад видеть… моего короля в полном здравии, — мужчина снова склоняется почтительно.       Сокджин выдыхает судорожно. — Отдохни от трудов и дороги. Ты заслужил мою похвалу, мой верный рыцарь, — отвечает он, лёгким жестом указывая, что мужчина свободен.       Но Намджун стоит как вкопанный, не шелохнётся, всё также коленопреклонённый. Король знает, чего ждёт его рыцарь, но обида и горечь разочарования не дают ему этого сделать. И всё же секунды спустя, кинув взгляд на мужчину, стоящего перед ним с видом побитой собаки, Сокджин протягивает чуть дрожащую руку. Его обхватывают трепетно, подносят тыльную сторону ладони ко лбу, а после припадают губами столь нежно и пылко одновременно, что у короля тихий стон срывается с губ и глаза блаженно закатываются от волнения в сердце.       Руку не отпускают, целуют и целуют, припадая к пальчикам, проводя по нежной коже губами. Сокджин не может сдержать себя, второй ладонью обхватывает лицо любимого, смотря ему в глаза, в которых боль и обожание. — И я тосковал по вам безмерно, — столь тихо шепчет Намджун, что взволнованному королю могло и померещиться. Но всё и даже большее понятно по глазам. — Намджун… — Мой король… Доброй вам ночи, — мужчина поднимается, в последний раз кротко целуя руку, секунду мешкает у стола позади короля и выходит.       Сокджин встаёт устало, зацелованной рукой проводит по своим губам, хоть так повторяя поцелуй. Он снимает корону, снова небрежно кладёт её на стол, но замирает, охая изумлённо. На краю лежит бутон красной розы, один-единственный цветок на тонкой плодоножке. Сердце подсказывает, что её принёс Намджун и оставил для него, не смея преподнести открыто. Слёзы крупными каплями катятся из глаз. Слёзы счастья — мужчина любит его! В этом нет сомнений!       Бутон розы ложится рядом с королём на подушку, и пухлые губы касаются нежных лепестков, словно губ любимого.

*

Хосок не сдерживается — хохочет так, что гобелены дрожат, несколько раз переспрашивая хмурого друга: —Как, как? Что ты ему сказал? — и снова сгибается в приступе хохота. — Но ты сам сказал… — На его месте я бы тебя просто утопил. Ах, Юнги, какой же он у тебя… горячий и холодный, весь такой… мягкий и колючий. А у него нет брата случайно? — Сестра. Но Сабин помолвлена. — Жаль. Друг, ты уж не серчай, но если у тебя с твоим ангелочком не получится… — То тебе точно ничего не светит! Чимин будет моим!       Хосок затихает и задорная улыбка исчезает с лица. Он смотрит на друга, что полон решимости. Юнги знает: Хосок лишь дразнит его, провоцирует на более решительные действия, и здесь нет ревности, лишь поддержка, пусть и такая своеобразная. — Так и будет, мой друг, я не сомневаюсь. Раз ты видишь в нём своё счастье, он будет твоим, — серьёзным голосом говорит ирландец, но улыбка вновь ширится на молодом лице. — Кто знает, может и на свадьбе вашей потанцую ещё. — Потанцуешь, — также улыбается в ответ мужчина. — Только если поженитесь этой осенью. Меня не будет во Франции, впрочем, как и в Британии. Я решил присоединиться к войску пилигримов и отправиться в Святые Земли, — неожиданно заявляет Хосок, чем невероятно озадачивает графа. — Этот Белый рыцарь так умеет убеждать? — Юнги сразу догадывается откуда возникло это желание.       Несколько секунд ирландец молчит, словно обдумывает, с чего начать, но после говорит почти раболепным голосом: — Никогда в жизни я не встречал столь сильного духом и одержимого идеей человека. Признаю, барон заразил и меня этим. — Что он тебе пообещал? Земли? Богатства? Власть? — Свободу! Свободу и ничего более. Намджун знает ей цену, ибо сам был зависим. Но ради своей идеи… — Скорее ради своего короля. Давай называть вещи своими именами: барон одержим своим королём. — Пусть и так. Но, признай, положить свою жизнь, мысли, сердце ради одного человека… Ведь всё это — этот поход, тысячи воинов, огромные расстояния и земли — всё это ради идеи, самопожертвования. — Думаю, здесь что-то другое, Хосок. Всё это не просто ради религиозного рвения или проявления доблести. Да, им владеют чувства — сильные, глубокие… Но какие и к чему? Возможно, к кому-то? — Я покорён им, Юнги. Достаточно нескольких дней рядом с Белым рыцарем, этим германским воином, чтобы увидеть его власть над другими ратниками, услышать его глубокий голос, в котором играет сталь, — и становится понятно, что лучшего военачальника мир ещё не видел. В нём жестокости столько же, сколько и преданности — своему делу, своим воинам. Я видел, как пред ним преклоняют голову рыцари, что благороднее него происхождением, и ни один из них слова поперёк его команды не скажет. Разве это не сила? — Ты променяешь свою родину, оставишь родных ради призрачной свободы и неизвестности в чужих землях? Не пожалеешь ли ты о своём решении, мой друг? Обратной дороги, скорее всего, не будет… — Юнги уважает решение друга, но всё же пытается уговорить его остаться. — С каких пор ты заговорил как девица? — смеётся Хосок. — Хотя я знаю: с тех пор, как в тебе забрезжила надежда на взаимную любовь. Именно она заставляет тебя беречься, сидеть тише мыши. — Твои слова были бы для меня оскорбительными, если бы действительно не были правдой. Да, я признаю: если бы Чимин отверг меня, если бы у меня не было той крохотной надежды, что есть сейчас, я бы не раздумывая отправился с тобой. Но у меня она есть, и я цепляюсь за неё, мой друг. Но у тебя же тоже есть за что цепляться — твоя семья. — Ты называешь семьёй огневолосую ораву лающихся меж собой, как собаки? У меня восемь старших братьев, Юнги, и ещё столько же младших. А возможно, и ещё столько же родятся. Мой отец неугомонен в свои годы, но его пять жён и десять любовниц вполне довольны… — хоть рыжеволосый и смеётся, в глазах его видны затаённая боль и страх. — Не думаю, что моё отсутствие кого-то огорчит. Может быть, мать… самую малость. Думаю, мои братья точно обрадуются, если я сгину в далёких землях. И я точно знаю, что обратной дороги не будет. — Так останься со мной, Хосок, в моих землях. Ты был мне другом долгие годы и останешься им навсегда. — Доживать свой век на службе у британских господ? Быть наёмником за гроши и их же пропивать в тавернах? — Быть моим другом, крёстным отцом моего сына и желанным гостем в моём доме, — Юнги всё же пытается уговорить друга, на что получает широкую улыбку. — А-а-а, мой друг! Я знаю, что ты всегда мне рад, но такая скучная жизнь мне не по нраву. То ли дело война — битвы, сражения, сила… — И смерть, — тихо добавляет Юнги, — на войне нас ждёт смерть. — Она всегда нас ждёт, — также спокойно заключает рыжеволосый, — но есть выбор, как нам её встретить. Я выбрал войну. Так что, Юнги, будь другом до конца и не пытайся меня удержать. Свой выбор я уже сделал.       Юнги молчит. Он понимает, что просто теряет друга, но и заставлять его не может, поэтому лишь надеется, что Хосок сам передумает. Но последующие слова ирландца лишают его и этой надежды. — Я отправил гонцов к моему отцу и братьям и вызвал два отряда моих галлогласов. Здесь со мной лишь часть моих воинов. Также я велел набрать добровольцев, желающих отправиться в этот поход. У меня будет свой легион — так сказал Намджун. — Я буду молиться за тебя, мой друг. Чтобы ты, несмотря на то, что едешь на войну, нашёл мир в сердце и покой в душе, а может даже и любовь, — Юнги улыбается другу, протягивая руку, на что незамедлительно получает ответное пожатие.       Война и любовь? Как совместить эти понятия, хоть столько раз война начиналась из-за любви, а любовь жестоко обрывалась из-за войны. Желать найти любовь на войне — всё равно что пожелать больному новую болезнь — сильнее и глубже той, которой он болен. Но что окажется сильнее: противостояние мечей или противостояние сердец? Как найти покой и мир там, где лишь хаос и борьба? Видимо, Юнги и сам не до конца понимал смысла своего пожелания, но он его озвучил. А небеса услышали.

*

      Дожди наконец прекратились, уступив место солнечным дням. Казалось, природа просто умылась, смахнув пыль летних дней, и распустилась ещё ярче. В садах Анжу благоухают цветы, раскрываясь новыми бутонами, и Чимин наслаждается их ароматами. Его любимые белые пионы отцвели, но жасмин — распустился во всю силу, не давая ночами спать из-за столь густого аромата. Кусты белых роз искрятся прозрачными каплями росы. Их пышные бутоны чувствуют себя превосходно, как и сам Чимин.       Юноша умело избегает встреч с Юнги, но в мыслях прятаться от мужчины он не может — они одолевают его, одна противоречивее другой. Как могут чувства рыцаря быть столь сильными, в то время как живой пример Чанёля и Бэкхёна перед глазами?       Чимин всё время думает об этом. Однажды ночью ему приснился их танец и поцелуй. Сейчас, спустя время, от этого не так противно, хотя юноша сам себе врёт. Ему и тогда не было противно, просто… всё так сразу: и признание, и танец, вино, поцелуй… Чимин встряхивает волосами, прогоняя смущающие мысли, и только сейчас вспоминает, что рядом бегает Хёну, а он так бессовестно думает о его отце. — Чимин, наконец-то я застал тебя, — Юнги так неожиданно появляется перед ним, что юноша теряется. — Ты бежишь от меня, прячешься, не хочешь видеть меня. — В-вовсе нет. Моё почтение, граф. — И тебе, мой прекрасный, — улыбаясь кланяется мужчина.       Чимин задыхается от его наглости. — Какой я вам прекрасный?! Я не позволю… — Мой прекрасный, — с нажимом на первое слово поясняет Юнги, на что юноша ожидаемо вспыхивает. — Да как вы смеете?! Я не ваш и никогда таковым не буду! — Ты помнишь это место, Чимин? — слова мужчины сбивают с толку. — Что? — Именно здесь я впервые увидел тебя, сердце моё, в этом самом саду, пять лет назад.       Чимин вспыхивает моментально, но теперь не от гнева, а от смущения. Румянец заливает его скулы, а губы подрагивают в судорожном выдохе. Это правда было здесь — в саду Анжу, возле кустов жасмина, накануне дня рождения Бэкхёна, как и сейчас. И то, что граф вот так просто называет его ласковыми словами и смотрит нежным взглядом, волнует невероятно. — Тот день был такой же: то же небо, то же солнце, те же цветы… Но для меня с того дня всё другое — ярче, острее, ароматнее, ибо во всём мире один лишь ты. Твои глаза — моё небо, твоя улыбка — моё солнце, ты весь — мой цветок, нежный и колючий. — Не говорите так. Мне этого не нужно. — Чимин не смотрит на мужчину, что объясняется ему в любви. Юноша сопротивляется, но страх снова накатывает на него и сковывает разум. — Позволь мне высказать то, что у меня на сердце. Я не задержу тебя надолго.       Юноша молчит, и Юнги воспринимает это за согласие. — Я был сражён в самое сердце. Да, я был женат, и у меня уже сын, но никакое благоразумное объяснение, никакие внушения, что это неправильно… нехорошо, не могли остановить моего влечения к тебе, мой прекрасный. Я ничего не мог с собой поделать. Я полюбил тебя. Люблю сейчас и, боюсь, буду любить вечно, нравится это тебе или нет. И буду любить даже вопреки тебе. — Граф… Юнги, прошу вас. Это невозможно. Я не приму такую любовь. Не нужно более слов… — Я прошу о шансе, Чимин.       Чимин испуганно вскидывает глаза. — Прошу тебя дать мне эти дни и ночи, — продолжает Юнги, — пока пилигримы не покинут Анжу. Я сумею доказать, что достоин твоей если не любви, то нежной дружбы. О большем я не попрошу. — И вы не будете меня больше целовать? — серьёзно спрашивает юноша, смотря прямо в глаза мужчине. — Только если ты сам захочешь, мой прекрасный, — пылкий шёпот срывается с губ мужчины, смотрящего в голубые глаза возлюбленного. — Хорошо, — легко соглашается граф, кивая головой в знак согласия. — Я согласился только потому, что хочу дать вам понять: у вас ничего не получится. Ни сейчас, ни через два месяца.       Руки Чимина захватывают в плен длинные пальцы мужчины, подносят к губам. Юнги глаз не сводит с юноши, пока целует его ладонь, любуясь дрожащими ресницами и ярким румянцем на скулах. — Благодарю, любовь моя. — Можно как-то… без таких слов, пожалуйста? — Нет, не могу. Они из сердца, противостоять которому у меня больше нет сил.       Чимин лишь вздыхает. А после напрягается, затылком чувствуя пристальный взгляд. — Юнги! Здесь Хёну, — тихо шепчет он мужчине, и оба видят застывшего мальчика, что смотрит на них озадаченно, но с широкой улыбкой. — Отец? — Хёну кланяется почтительно, как и слуги позади него.       Чимин понимает, что они до сих пор держатся за руки, и поспешно одёргивается. — Да… Хёну, тебя Хосок… лорд Лаут ждёт. Он отвезёт тебя в лагерь пилигримов.       Счастливый возглас мальчика, прыгающего от радости, оглашает весь сад, а Чимин дуется. — Ну да, конечно, это ведь не цветочки со мной нюхать, а находиться меж сильных и смелых воинов-рыцарей. Предатель Хёну, оставляешь меня… Ты же обещал, что уедешь вместе со мной в Блуа! — О, простите меня, прекрасный Чимин. Я приеду, я обязательно приеду… вместе с отцом. Вы же его тоже приглашали, — радостно тараторит мальчик, не замечая, как юноша вновь заливается краской.       Чимин действительно вспомнил о своём приглашении только сейчас, и свои слова о дружбе. Чёрт! Но взять обратно свои же слова он не может. Так что, видимо, граф Райли будет его гостем. — Я уеду после дня рождения Бэки. Вы же можете приехать в любое приятное для вас время, граф.       Мягкий кивок головы и улыбка уголками губ завораживают юношу. Он в который раз задаётся вопросом: почему он так боялся Юнги? Что такого пугающего и отталкивающего находил в этом мужчине? Но ответ нашёлся сразу — казнь его жены, матери Хёну. Чимину не хватает смелости спросить об этом у самого Юнги.       Они неспешно идут по саду вдоль пруда, в котором под вечер распускаются белые и розовые лилии и юркие сизые уточки ныряют под воду. Чимин позволяет себе расслабиться и просто идти рядом.       Юнги рассказывает многое: про цветы у него на родине, что цветут в это время, про вековые ели, что окружают его родной Норфолк, сколько поколений живут в замке Райли, и в каждом слове его — любовь. Чимин ловит себя на мысли, что слушает голос графа затаив дыхание и понимает, что готов слушать ещё долго, утопая в бархате и глубине баритона с хриплым рокотом.       Мужчина говорит о своём сыне — много, долго, почти безостановочно, и юноша начинает улыбаться, сам дополняя слова Юнги своими наблюдениями за мальчиком: о нём он и сам готов говорить часами. Но вот рыцарь осторожно касается той самой темы, о которой так боится спросить сам юноша. Чимин замирает, прячет взволнованный взгляд и слушает навострив уши. — Моя покойная жена… Не могу сказать, что она была плохой матерью. Она постаралась вложить в Хёну лучшие, по её мнению, качества: честолюбие, твёрдость, властность — то, что непременно должно быть у сильного мужчины, будущего правителя, лорда, — Юнги умолкает на несколько долгих секунд, смотрит на притихшего юношу. — Я знаю, тебе известно про казнь моей супруги и про то, что этот приказ отдал я, хоть и мог как лорд Норфолка помиловать её. — Граф снова молчит. Мысли отображаются на его лице, взгляд чёрных глаз выражает некое сомнение, но мгновение спустя то же спокойствие и отрешённость. — Но как сын и брат я не смог её простить. Поэтому я лишил Хёну матери. И этот грех будет на мне до конца моих дней.       Чимин почему-то вспыхивает от этих слов: — Это правда, что вы сами были при смерти от её действий? — юноша смотрит строго и дышит учащённо, глубоко. — Да, — Юнги слегка удивлён. — Хёну рассказал?       Чимин лишь кивает головой в ответ. — Меня спас лишь случай, — уточняет граф, — вернее, моя неуклюжесть: я просто обронил кубок, сделав не больше двух глотков. Мне потом сообщили, что я лихорадил несколько дней, пока не определили противоядие. — Тогда вы поступили правильно! — Чимин смотрит прямо и говорит, чуть задыхаясь. — Потому что ваша супруга лишила бы Хёну не только деда и дяди, но и отца. И никто не имеет права вас за это осуждать, в том числе и я!       Юнги снова смотрит пронзительно, взглядом благодаря за поддержку, что много для него значит. Да и сам юноша испытывает некое облегчение. Захотелось просто взять мужчину за руку, но юноша так пугается своего внезапного порыва, что внезапно отступает от Юнги. — Вернёмся в замок? Хёну уже, наверное, ждёт нас, — тихо просит юноша.       У мужчины сердце падает от слова «нас»: впервые они обозначены вместе, как что-то единое, целое, и Юнги это невероятно нравится.       Весь оставшийся день рыцарь не отходит от юноши, да и Чимин не прячется, находя общество графа совсем ненавязчивым, ибо мужчина больше не говорит о своих чувствах. Они говорят о разном: обсуждают мечи, пока Юнги посвистывает своим клинком в воздухе, соревнуются в стрельбе из лука, изучают новые карты, привезённые из Китая, и делают ещё много столь интересного, что Чимин опомниться не успевает, как наступает вечер.       Стоя на смотровой площадке западной сторожевой башни, они смотрят, как садится солнце за горизонт. Чимин замирает — более романтичного момента не найти. Но удивление застывает в глазах юноши, когда он слышит от Юнги не очередное признание в любви, а очень интересный и необычный рассказ о солнце и луне, о звёздах на небе, о календарях древних народов. — Астрологи древнего Вавилона считали число шестьдесят священным и пользовались шестидесятеричной системой. Именно от них нам достались в наследство шестьдесят минут в одном часе, шестьдесят секунд в одной минуте, триста шестьдесят градусов в окружности, триста шестьдесят пять дней в году. — Правда? — удивление юноши граничит с разочарованием. — Знаешь откуда сами цифры к нам пришли? — Нет, — отвечает Чимин, смущаясь своего незнания. — Из Аравии. А сами арабы позаимствовали их из Индии. А буквы, которыми мы пользуемся, знаешь откуда? — Да, римляне создали латинский алфавит. — Молодец, Чимин, — мужчина улыбается ему, как ребёнку, у которого проверяет уроки. Чуть ли по светловолосой макушке не треплет! — Но латинский алфавит создан на основе древнегреческого, а тот, в свою очередь, позаимствован у финикийцев. — Греки? Ф-финикийцы? — юноша не скрывает, что впервые слышит о таких странах. — Это древние цивилизации, от которых мало что осталось, но они, напротив, оставили нам достижения своих культур. Думаю, тебе было бы интересно узнать о них, — всё также мягко улыбается граф. — Наверное, — неуверенно произносит юноша, а в голове только мысли: «А где признания в любви? Сейчас солнце сядет, а он мне про цифры и буквы будет рассказывать? Так он будет меня соблазнять?». Да только юноша от собственных мыслей дёргается и спешит добавить: — Может вы расскажите мне о них?       Юнги улыбается ещё шире и обхватывает руку любимого: — Расскажу. Очень многое расскажу, только останься со мной. — С-сейчас? Ночью? — голос Чимина чуть дрожит, и странное волнение проходит по телу от одной только мысли остаться наедине с мужчиной ночью.       А сам Юнги смеётся, притягивая к своей груди юношу: — Если хочешь, маленький, останься, — а после затихает, всё так же удерживая его в своих объятиях.       Чимин замирает. Оба смотрят, как последние лучи солнца ослепительно сияют у горизонта, превращаясь из золотых в ярко-красные, и всё небо разукрашивается всполохами. Может больше тогда других слов и не надо?

*

— С днём рождения тебя, мой ангел, — тихим шёпотом доносится до сонного юноши.       Бэкхён ещё не совсем покинул объятия Морфея, когда его встречают другие, более сильные и сладкие. — Сегодня самый счастливый день, — шепчет мужчина, сгребая Бэкхёна, прижимая его полусонного к своей груди. — Ровно двадцать три года назад на землю спустился маленький ангелочек, и получил красивое имя Бэкхён, такое же прекрасное, как и он сам. И с тех пор мир не знал более дивного юноши, что только одним взглядом чудесных глаз делал всё вокруг прекраснее. — Чанёль, что ты с утра меня смущаешь? — потягивается в его руках сонный именинник, на что Чанёль лишь тихо смеётся. — Ты лежишь обнажённым в моих руках, после страстной и сладкой ночи, а смущаешься моих комплиментов? — Чанёль, ох, прошу тебя…       Но мужчина не даёт ему договорить, перекатывая на спину, смотря на любимого — в его чуть бледное, исхудавшее лицо, с растрёпанными волосами, отливающиеся тёмным мёдом; в сияющие глаза такого же сладкого цвета; на губы, зацелованные им же, чуть припухшие и искусанные. И всё это — только его! — Люблю тебя, мой ангел. С днём рождения, Бэки, — и под тихое оханье юноши, Чанёль надевает на его безымянный пальчик подарок — серебряное кольцо с невероятным зелёным камнем, гладким и матовым. — Чанёль? Это… — Это нефрит, — мужчина ложится рядом с юношей, мягко притягивая его к себе. — Его называют камнем судьбы. Я нашёл его в Лондоне, в лавке одного восточного купца. Как только я увидел его, то понял, что это кольцо должно быть у тебя на пальчике. — Оно прекрасно, Чанёль, — шепчет Бэкхён, глаз не сводя с великолепного подарка: камень притягивал взгляд сизо-зелёной глубиной, а серебро — чернеющим ажуром. — Спасибо, любимый. — Купец сказал, что такой камень нужно дарить тому человеку, в ком уверен как в спутнике жизни, — Чанёль шепчет ещё тише, и сердце юноши от волнения бьётся чаще, когда он крепче сжимает любимого. — Тому, с которым хочешь прожить всю свою жизнь. С тобой, ангел мой. — О, Чанёль! Ты делаешь мне предложение? — Бэкхён аж вскакивает на постели, разрывая объятия, и смотрит изумлённо. — Хочешь, чтобы я стал… твоим супругом? — Да. Очень хочу. Бэки, выходи за меня, будь со мной рядом до конца моих дней. Я люблю тебя безмерно. — Чанёль! — юноша выстанывает имя мужчины, падая ему на грудь, обнимая за шею. — Я согласен, любимый. Я буду с тобой столько, сколько отпущено мне Богом на этой земле! — Ты делаешь меня слишком счастливым, мой ангел. Таким счастливым, что мне порой страшно. Но я готов идти против всего мира ради тебя. — Не надо никуда идти, — сипло шепчет Бэкхён, глотая слёзы счастья, прижимаясь к почти что мужу, — не пущу! Из замка, из этой постели, никуда! — Куда мне от тебя деться? — снова смеётся Чанёль. — Не плачь, ангел мой. Нет мне жизни без тебя, — и нежными поцелуями покрывает всё лицо юноши, стирая слёзы губами, прижимаясь крепко. А после — любит страстно, сходя с ума от красоты юноши, сияющего в утренних лучах солнца.       Оба знают и чувствуют, что это не просто новый день — день рождения молодого герцога, — а начало чего-то большего… Начало новой жизни. И сейчас, выстанывая имя любимого, отдаваясь ему без остатка, цепляясь за него, как за единственно важное, Бэкхён уверен, что этот день — первый в череде бесконечных счастливых дней их жизни, и что всё будет именно так, как он и задумал.       Да только юноша позабыл, что богам свойственно шутить над замыслами людей.