Господин моего сердца

       Константинополь. 1204 год              Руины некогда величественного города встретили юношу унынием и пустыми улицами. Остатки населения либо покинули город, либо всё ещё прятались. Гела никогда не был в Константинополе, но даже так, смотря на разрушенные храмы и развалины дворцов, он понимал, сколь прекрасен был город. Влахерны были всё ещё в огне, когда телохранитель падишаха со своим отрядом подошёл к столице, и огонь, сжирающий прекрасный мрамор Августовской площади, виднелся с самого пролива.       Юноша привлёк много внимания своим колоритным восточным одеянием, прекрасным гнедым скакуном и великолепно украшенными ножнами булатного меча. Взгляд прохожих цепляли синие глаза, густо обведённые сурьмой, длинные чёрные волосы, струящиеся из-под чалмы, алеющие бутоном губы на золотистой от загара коже — Гела прекрасен в своей юной красоте. Всё же, спустя время и десятки любопытных взглядов, он прикрыл лицо краем чалмы: не нужно привлекать столько внимания к себе.       Расспросы о предводителе крестоносцев и герцоге Анжуйском тоже вызвали подозрение, и странных взглядов становилось всё больше. О графе Райли не было известно ничего, и юноша, с поникшим взглядом, приказывает отступить.       Его отряд расположился на восточном побережье пролива, в нескольких милях от разрушенного города, опасаясь нападения разнуздавшихся рыцарей, оставшихся без предводителя. Вокруг ярко горящих костров сидят бостанджи в тёмных одеяниях. Гела тонет в раздумьях о том, как поступить дальше: отправиться ли вслед за герцогом Бёном или вернуться в Алеппо и ждать повеления падишаха. — Господин, — отвлекает его один из стражников, — этот пытался пробраться к нам.       К ногам Гелы бросают тощего юношу в простых одеждах. — Я не прятался. Я шёл к вам, господин. — Чего надо? — Гела недоволен. Он шёл сюда не для того, чтобы кормить заморышей. — Я слышал, вы ищите господина Юнги. — Знаешь где он? Говори немедля! — Я — нет. Но знает господин Лаут… — Кто таков? Где он? — Господин Хосок — друг графа Райли. Его отряды расположились под Аташехиром, это к югу от Скутарии. — Можешь проводить нас? — Гела встаёт в нетерпении, попутно веля бостанджи готовиться к выходу. — Да, господин, только… — Ты будешь вознаграждён, не волнуйся. Но, если обманешь, тебе отрубят голову.       Мальчишка склоняется низко и чуть не целует песок, когда в ладонь ему падают серебряные монеты.       В темноте пыли не видно, но слышен топот и гул с тихим ржанием коней, когда отряд уносится в ночь. Гела не будет ждать ни минуты: перед его взором — заплаканное лицо светловолосого юноши с ясными голубыми глазами, полными боли и надежды, а в ушах — собственная клятва. И разве он сможет ночь переждать, будучи весь в сомнениях?

*

      В предрассветных лучах солнца появляются очертания Аташехира — древней крепости, возведённой греками, не раз завоёванной арабами. Крепостная стена давно разрушена, а сам дворец рассыпается от старости. И хотя строение не потеряло величественных очертаний башен и куполов, вблизи оно выглядит как хибара.       Крепость располагается на самом берегу Мраморного моря, в небольшой бухте которого Гела видит несколько десятков галер, а за крепостью — сотни шатров для рыцарей. Отряд не замедляет хода коней, на всём скаку врываясь на старую площадь — единственное место, где журчит фонтан с прохладной чистой водой.       Хосок, вышедший из-под тени осыпающейся террасы, окунает руки в воду и окропляет лицо, когда слышит топот, отдающийся дрожью в земле. Не успел он отнять ладони от лица, как тонконогий скакун резво останавливается прямо перед ним. Мужчина медленно поднимает глаза, заметив, как за его спиной оживилась стража.       Гнедой скакун всё ещё нетерпеливо притаптывает, и рыцарь видит тонкую фигуру юноши, чьё лицо закрыто чадрой. Его чёрные волосы рассыпаются по спине и плечам от быстрой скачки. Сердце мужчины странно забилось, когда синие глаза пытливо и властно смотрят на него. Юноша зажимает узду своего скакуна, заставляя того замереть с тихим ржанием.       От Хосока не укрылся его беглый взгляд на прозрачные струи воды — видимо, путника мучает жажда. Он берёт стоящий рядом медный ковш, наполняет его чистой водой и медленно протягивает восседающему на скакуне юноше. Гела принимает подношение, и взгляд его, слегка удивлённый, смягчается, словно он улыбается под чадрой.       Тонкие пальцы цепляют край хлопковой ткани, стягивая её с лица, и Хосок готов поклясться, что его сердце никогда не билось столь сильно, как в этот момент. Даже в пылу кровавой битвы или в угаре разгульного танца, после чарки эля, он не чувствовал такой странной неги в крови, будто падает с обрыва в пучину красивой, мягкой, сладкой… смерти.       Умер ли он от той красоты, что узрел, или впервые почувствовал жизнь? Что было до этих синих глаз, до этих губ, блестящих от капель выпитой воды, до взгляда, в котором мужчина увидел всю красоту мира? Он так смотрит на дивного юношу, что сразу и не понимает, как ему в лицо плеснули холодной водой из медного ковша. — Эй, ты, скажи своему хозяину, что его желает видеть посланник великого падишаха Айюбидского государства, царя Дамаска, — высокий чистый голос юноши звучит высокомерно, мягкий акцент арабской речи завораживает, и лишь секунды спустя Хосок осознаёт, что обращаются именно к нему.       Рыцарь смахивает капли с лица, убирая мокрые рыжие пряди назад. — И зачем же он понадобился столь высокочтимому господину? — Хосок кланяется насмешливо, и глаза его щурятся озорно. — Это я скажу ему лично. Проведите меня к нему немедля. — Немедленнее некуда. Я тебя слушаю, гонец, — Хосок расправляет плечи, лишь сейчас осознавая, что слышит название города Дамаск — места, куда ускакал его друг.       Гела теряется лишь на секунды, а затем стремительно спешивается и кланяется легко, не спуская глаз с мужчины. — Прошу прощения, почтеннейший, но мне нужна ваша помощь… — Тебе или царю Дамаска? — насмехается мужчина.       Юноша проглатывает раздражение и поднимающийся гнев и всё же решает идти напрямую: — Графу Блуа, Пак Чимину.       То, как рыжеволосый мужчина реагирует на его слова, нравится Геле: он понимает, что попал в нужное место и к нужному человеку. — Чимин в Дамаске? Так? — Хосок стремительно подходит к юноше, и в глазах его — радость вперемешку с надеждой. — Значит, нас не обманули… — Так я смогу увидеть графа Райли? У меня для него послание. — Юнги отправился в столицу царства не более одного дня назад. Возможно, вы разминулись. — А его друг, герцог Бён? Я узнал, что он отплыл накануне. Чимин спрашивает о нём постоянно. — Они плывут за ним и условились встретиться в Хайфе. — Но… это же… — телохранитель в недоумении. — Да, на юге. Но в других портах крестоносцам точно будут не рады.       Гела даёт себе время обдумать, что делать дальше. — По какой дороге отправился граф Райли? — короткий вопрос, а юноша уже отдаёт указания разворачиваться. — Через Румейский султанат, далее — по устью Евфрата… — Это через степи Анатолии, — замечает Гела. Телохранитель явно озадачен и взволнован. — Тогда я поспешу. Чимин находится в крепости Алеппо, а не в Дамаске. Наперерез графу идут отряды аббасидов, что тоже направляются в крепость. — Юнги взял лишь один отряд… — И это очень глупо. Благодарю вас, господин Лаут, и позвольте откланяться.       Гела порывисто разворачивает коня, хоть руки дрожат от усталости и долгой скачки. Он кидает взгляд на рыцаря, а в сердце — странный стук, словно прощание с этим человеком — что-то неправильное. Но Гела лишь кивает почтительно, скрывая лицо за чадрой, пришпоривая скакуна, и скачет, вновь вставая во главе отряда бостанджи.       Гела просчитывает, за сколько времени он достигнет Газарта, если срежет по долине Низипа, и понимает, что может успеть к вечеру третьего дня. Но более всего юноша опасается, что рыцарь встретится с отрядами халифа. А уж кто окажется сильнее в их противостоянии — и думать не надо.       Час передышки для коней и людей в пройме небольшой речушки — и бостанджи скачут дальше. Да только гул, поднимающийся из-под земли, настораживает их. Густой пылью на горизонте клубится сухая земля, и в лучах послеполуденного солнца поблёскивают стальные латы и кольчуги — рыцари догоняют их.       Не проходит и четверти часа, как чуть более пятисот всадников нагоняют так и не сбавивших своего хода бостанджи, и Гела почему-то не удивлён, видя рядом с собой рыжеволосого рыцаря. Про взволнованное от неожиданной встречи сердце юноша старается не думать. — Я не оставлю своего друга одного, — голос мужчины звучит твёрдо, но в нём юноша слышит нотки довольства, словно рыцарь рад быть здесь, рядом с ним. Улыбка Гелы прячется за чадрой. Он делает лёгкий кивок в знак согласия.       Впереди тысячи миль пустынной земли с редкими оазисами рек и холмов… рядом друг с другом.

*

      Ночью они устраивают привал вблизи горной деревушки Джизре. Гела не чувствует ног из-за пятидневной безостановочной скачки, потому слабо массирует их перед костром. Это не укрылось от Хосока — он откровенно не может отвести от Гелы глаз, да и не хочет. — Нужно опустить их в холодную воду, — мягко советует Хосок юноше, получая на это немного смущённый взгляд. — Идём, я отведу тебя к реке.       Гела не противится, а покорно идёт за мужчиной к небольшой, но глубокой речушке, возле которой они и устроились. Хосок стягивает с себя кольчужную рубаху, а вслед за ней и всё остальное, краем глаза замечая, как юноша отворачивается смущённо.       Всплеск воды позволяет понять, что рыцарь вошёл в прохладную воду, окунаясь в неё с головой. Лишь после этого Гела медленно стягивает кожаные сандалии, развязывает шнуровку шаровар и спускает их под длинными полами кафтана. Вода приятно холодит икры, и юноша ступает чуть глубже в реку. Рыцарь купается поодаль, не смущая его своим присутствием, и Гела решается оголиться полностью, так же погружаясь в прохладную воду. Он косится в сторону мужчины, стоящего спиной к нему, и не может отказать себе в удовольствии полюбоваться сильным телом рыцаря, гибкими перекатами мышц под кожей, широкими плечами и узкими бёдрами. Но не спешит признавать, что всё это волнует его. — Я до сих пор не знаю твоего имени, — слова рыцаря вводят Гелу в ступор, хоть ничего необычного и не произнесено — просто спросили его имя; но так сильно колотится сердце от этого. — Уён, — имя само сорвалось с губ прежде, чем он успел подумать, — моё имя Уён. — А мне кажется, тебя зовут Мерроу, — мужчина глаз с него не спускает, подплывая ещё ближе. — Дивное существо, обитающее в широких водах Северного моря — русалка. Прекрасное и столь же опасное. Ты позволишь? — спрашивает мужчина, но не дожидается согласия юноши, обхватив его за икру. Он подплывает чуть ближе, встает меж его стройных, разведённых ног. Грубые руки рыцаря мягко проходят по гладкой коже и тянутся выше. — Я помогу.       Улыбка Хосока — чуть хищная, а глаза смотрят лукаво, с прищуром. Мужчина наклоняется медленно к лицу юноши.       Сталь блеснула серебром в лунном свете и холодом клинка подобралась к горлу. Ещё одно движение — и Хосок получил бы смертельное ранение. — Обойдусь без вашей помощи, лорд, — вкрадчиво шепчет Гела. — Меня зовут Хосок, — отвечает тот, так и не двинувшись.       Долгие секунды они смотрят друг на друга, словно под дурманом, и сами не понимают того, что происходит с ними. Пальцы мужчины всё ещё держат ноги юноши, но замерли под водой. Лёгкий всплеск вдалеке заставляет Гелу вздрогнуть и убрать кинжал от горла мужчины. Он стремительно выходит из воды, наспех обматываясь одеждой, и уходит к стоянке ничего не говоря.       Хосок сам от себя в изумлении: что это было сейчас с ним? Влечение к… мужчине? Он признаёт грешки молодости, пару раз соблазнившись обольстительными бёдрами юношей, но чтобы сердце так стучало от синевы глаз — такое с ним впервые. Кожа саднит от острия клинка, напоминая, что всё это было наяву, вторя взволнованно стучащему сердцу.

*

      Позади — сотни миль пустынной долины Анатолии и Румелии. К концу второго дня всадники достигают устья реки Евфрат. Сухая безжизненная земля сменяется плодородным чернозёмом и радует глаз сочной зеленью полей с небольшими стадами овец. Жители деревушки, через которую они проезжают, не видели отряда рыцарей, но слышали, что они проходили южнее их земель два дня назад. — Значит, Юнги решил уйти ещё глубже, в степь. — Хосок смотрит на юношу задумчиво. В последнее время он делает это постоянно — смотрит, не отрывая глаз, любуется. — Превратность судьбы в том, что граф будет проезжать мимо Алеппо и, думаю, даже не зайдёт в город, поспешив уйти ещё дальше. Но меня радует одно: граф Райли не встретит аббасидов. — Тогда и мы поспешим. Привал на час, — коротко выкрикивает мужчина приказ, спешиваясь с коня.       Хосок удивляет самого себя, протягивая руку юноше, чтобы помочь спешиться. Гела соскальзывает в объятия рыцаря, но его не спешат поставить на землю. На мгновение перед глазами Хосока встаёт лицо друга, и слова его звучат в ушах отчётливо: «Когда-нибудь я повторю тебе эти же, только что тобой произнесённые слова, когда твоё сердце будет пылать от любви, сжигая тебя от сильного чувства…». Рыцарь чуть отшатывается, словно от огня, убирает руки, испугавшись тех чувств, что уже одолевают его. Уён смотрит непонимающе, и, гордо вздёрнув голову, отходит к своим бостанджи.       Уже ночью, лёжа под сияющими звёздами, Хосок со страхом протягивает руку к своей груди, накрывая сердце, и замирает от изумления. Оно бьётся, словно птица в полёте, взволнованно и трепетно. От груди исходит жар, и Хосок выдыхает обречённо, усмехаясь над самим собой: поздно прятать взгляд от синих глаз, внутри его сердца уже искрится любовь.

***

Румейские степи. 1204 год        Глоток воды приятно растекается по нёбу, и Юнги чувствует живительную силу влаги, прочищая горло, передавая флягу едущему рядом крестоносцу. Позади — три дня в Румейских степях, и скоро перед ними возникнут оазисы долины Евфрата. Юнги не жалеет ни себя, ни воинов — гонит по безжизненной степи под палящим солнцем и жарким ветром. Но промедление для него подобно смерти: ждать теперь, когда судьба столь щедра к нему, он не может. — Господин, мы можем спуститься чуть южнее и срезать путь, минуя устье реки, — предлагает Юнги один из воинов. — Там ещё суше. Выйдем прямо к крепости Алеппо и наберём там новых лошадей и еды. — Заходить в Красную крепость мы не будем. Мне нужно как можно быстрее в Дамаск. Но пойдём южнее.       С рассветом снова отправились в путь, но едва солнце коснулось своими лучами голых холмов степи, к востоку от них забрезжило облако пыли. — Песчаная буря?       Вопрос остаётся без ответа, ибо каждый понимает: нет таких случайностей в Румейских степях.       «Буря» тем временем организованно, словно по команде, направляется в их сторону. Через два часа крестоносцы видят ее очертания, с очевидностью превращающиеся в большое войско со сверкающими пиками копий. Гул земли от мерного галопа сотен лошадей слышен уже через полчаса. — Попробуем уйти к устью. Найдём брод — сможем спастись.       Юнги снова направляет свой отряд на юг, но его надеждам не суждено сбыться. Им скачут наперерез и в обход, отрезая все пути к воде и вглубь степи, и настигают не более чем через четверть часа — четыре отряда, по две сотни каждый, в чёрных струящихся одеяниях, перехваченных кожаными ремнями. Чёрные чалмы закрывают их лица от знойного ветра так, что виднеются лишь глаза, густо выкрашенные сурьмой, недобро сверкающие при виде путников. — Нужно сражаться. Нас перебьют стрелами на скаку. Выстроиться в две шеренги, выставить копья! — Стрелы в воздухе!.. — громогласный вопль разносится в общем гуле погони.       Едва Юнги успевает укрыться щитом, как на них градом сыплются смертоносные стрелы. Кони и всадники рушатся вниз на полном скаку, поднимая клубы песка, с предсмертными криками и ржанием. Кто уцелел — выстраиваются в круг, выхватывая мечи и выставляя копья. Силы неравны, Юнги понимает это, но ни сдаваться, ни тем более умирать, он не собирается. Он должен живым добраться до своего возлюбленного, даже если придётся зубами перегрызть всем горло.       Атаковать их не спешат — всё кружат вокруг чёрным кольцом, словно шипящий клубок змей, бросая слова на незнакомом языке, насмехаясь и плюя в сторону крестоносцев. Юнги видит их предводителя, высокого мужчину с вихрями чёрных волос из-под чалмы и в богатых одеяниях. Его вороной конь великолепен, а булатный меч в богатых ножнах привлекает внимание. На пальце сверкает изумрудное кольцо, когда мужчина сжимает поводья, пришпоривая жеребца и выкрикивая слова, после которых «чёрные змеи» идут в атаку.       У крестоносцев нет шансов, но каждый сражается до последнего вздоха. Когда под Юнги рухнул конь, пронзённый копьём, он тут же подскакивает, готовый биться до конца. Чей-то хлыст выбивает из его рук меч, оставляя глубокие рваные следы на коже. Рыцарь с хриплым криком подхватывает копьё и кидается на «змей», словно ощетинившаяся собака, рыча и сжимая зубы в отчаянном сопротивлении. Он не умрёт! Нельзя, никак нельзя!       Вокруг него падают один за другим и крестоносцы, и «чёрные змеи», и сам он кидается из стороны в сторону, размахивая копьём, не подпуская к себе, не осознавая, что остался абсолютно один из своего отряда.       Снова предводитель выкрикивает на незнакомом наречии приказ, поднимая руку вверх. Борьба, казалось бы, закончилась, «змеи» замерли и вмиг становится тихо. Слышны только хрипы рыцаря. Его окружают шаг за шагом, сужая кольцо, а мужчина выслеживает каждого, целясь острием копья то в одного, то в другого.       Шипящий звук бечёвки разрезает воздух, когда сразу несколько рук набрасывают на рыцаря скрученные верёвки. Копьё нисколько не помогает и его приходится бросить на землю, чтобы руками выпутаться из плена. Ещё доли секунды — и мужчину тянут к земле, наваливаясь на него все разом. Одна мысль — о голубых глазах, о родном и единственном человеке с самой нежной улыбкой на свете — придаёт ему невообразимые силы, чтобы с рычанием сбросить с себя десяток «змей». Но тут же на него наваливаются ещё больше, с трудом повязывая и скручивая.       Голос предводителя, недовольно выкрикнувшего очередной приказ, заставляет нападавших поспешить, и Юнги, связанный, повален на землю. Мужчина выдохся, но всё ещё сопротивляется, извиваясь в пыли, пытаясь выкрутить руки из пут.       Его бросают под ноги молодому воину, а тот склоняется над ним, заставляя смотреть в свои глаза. Захватчик стягивает край чалмы с лица, открывая загорелое безбородое лицо, чёрные глаза смотрят пытливо, тонкие губы белозубо расплываются в насмешке. — Что крестоносец делает в Румейской степи? — на чистейшем латинском языке, к изумлению Юнги, обращается тот к связанному мужчине. — Куда вёл своё войско? — Мне нужно в Дамаск! — дёргается Юнги, ещё раз предпринимая попытку высвободить руки. — Освободите меня, я должен туда попасть!       Молодой воин смеётся над ним, переводя слова пленника своим людям, вызывая тем самым хохот за спиной. — Так может доставить тебя туда? Пусть падишах полюбуется на пленного рыцаря, что пытался вторгнуться в его страну с кучкой воинов. — Мне нужно найти там одного человека! Отведите меня в Дамаск, я отплачу золотом. — Не тебе, пленнику, говорить о плате. И в Дамаск ты не попадёшь. Мы направляемся в Красную крепость. — Отпустите меня. Ведь зачем-то вы меня оставили в живых! Так за что, если не ради выкупа? — Мы идём в Алеппо! И проведём по его главной улице поверженного крестоносца!       Вокруг раздаются воинственные выкрики, поддерживающие предводителя, а сам мужчина выпрямляется во весь свой рост, тенью нависая над рыцарем. — Моё имя Чонгук. Я халиф величайшего из падишахов мира, царя Дамаска, и ты — мой пленник!

*

      Ноги сами собой подкашиваются от усталости, когда Юнги буквально бросают около ярко пылающего костра. Он шёл весь день, со связанными руками, удерживаемый верёвкой, примотанной к седлу. Рыцарь сразу понимает, что попал в плен к аббасидам, и, как оказалось, не он один стал их невольником. Среди воинов были другие пленники, одежда и внешность которых говорила о принадлежности к незнакомым ему племенам.       Юнги съел и выпил всё, что ему дали, ночью спал беспробудным сном: он должен набраться сил, чтобы вынести долгий путь и попробовать сбежать. Утром он потребовал себе коня, получив на это насмешки и удар коленом в живот, но через несколько часов ему предоставили скакуна одного из павших аббасидов. Поводья его были привязаны к седлу другого коня.       Юнги чувствовал на себе взгляды, то хмурые, то любопытные. Аббасиды рассматривали доспехи рыцаря, тихо переговариваясь меж собой, порой кивая в его сторону. Но более всего Юнги чувствовал взгляды их предводителя, понимая, что у того есть много вопросов.       Тем же вечером Юнги ставят перед халифом, восседающем на шерстяном пледе. Рядом, на раскалённых углях, Чонгуку готовили странный чёрный напиток. Едва тот вскипел в котелке, по воздуху разлетается густой пряный аромат, который Юнги не слышал ни разу в жизни. Кофе халифу подают в медной чашке, добавляют в него верблюжье молоко, превращая чёрную жидкость в золотистую. Рыцарю, конечно, напиток не предлагают, и Юнги остаётся только наблюдать, как с удовольствием вкушает халиф загадочный нектар, всё ещё пронзительно смотря на пленника. — Я хочу знать о тебе всё. Кто ты? Из каких земель? — Моё имя Мин Юнги граф Райли, — мужчина не скрывает своего имени, более того — рассчитывает на благоразумие халифа, что смог бы получить выкуп за него. — Я командир британского дивизиона, один из предводителей крестового похода… бывший предводитель.       В ответ на это рыцарь получает вопросительно изогнутую бровь Чонгука. — Войска крестоносцев больше нет, — поясняет мужчина, — после смерти короля Монферратского мы покинули город. — Перед этим разрушив его до основания? — Чонгук усмехается, вновь припадая губами к чашке, а после кивает своему кофевару, чтобы тот приготовил ещё порцию. — Таким было повеление нашего главнокомандующего, и мы повиновались. Он распустил войско, предоставив нам выбор дальнейшего пути. — И ты помчался с кучкой воинов на Дамаск? — ещё громче смеётся халиф. — Самонадеянный поступок, граф. Или, может, ты надеялся прорваться к Иерусалиму? — Я говорил и повторю ещё раз: я хотел найти в Дамаске одного человека, забрать его и уехать домой, в Британию.       Юнги смотрит прямо в глаза халифу. Он его не боится и отступать не намерен. В глубине душе у рыцаря есть надежда, что его боль и страх за любимого могут быть поняты этим черноглазым аббасидом.       Чонгук и сам смотрит на него внимательно, словно пытается разгадать что-то в глазах мужчины. Юнги протягивают чашку с горячим чёрным напитком. Тот смотрит внимательно — и на напиток, и на халифа — и делает глоток. — Э-это яд? — спрашивает мужчина, кривя лицо, когда горло сжимается от горечи напитка. — Это кофе, любимый напиток нашего повелителя. — Ох, видимо мало в его жизни сладкого да пряного, раз он любит… такое.       Чонгук улыбается словам рыцаря, размышляя про себя, как сделает жизнь своего падишаха самой сладкой… пока ещё есть время, пока небо над ними не потемнело от вражеских стрел и степь не запылала от тысячи костров кочевников. — Так кого ты хотел найти в столице?       Юнги думает лишь несколько секунд и всё же решается озвучить: — Близкого человека. Он был схвачен по дороге в Константинополь и продан в рабство в Дамаске. Я должен его найти! Чего бы мне это не стоило! Отпустите вы меня или нет, я всё равно доберусь до столицы… — Твою судьбу решит падишах! — спокойно, но твёрдо заявляет Чонгук. — Так же, как и судьбу человека, которого ты хочешь найти. Мы оправляемся в Алеппо, и лишь Всевышний знает, что дальше, так что загадывать не будем. Я всё сказал.       Юнги всё же спрашивает: — Зачем вы сохранили мне жизнь?       Но не получает ответа. Лишь пронзительный взгляд чёрных глаз и лёгкий жест руки, отсылающий его прочь.       Ночь снова накрывает степь, высыпая звёзды на тёмном небосводе, а мужчину снова накрывают его чувства. Его сердце дрожит, заставляя судорожно выдыхать в прохладу ночи. Впервые за эти дни он вспомнил, что ни разу не задумался, как к нему отнесётся юноша. Помнит ли о нём Чимин или забыл под грузом прошедшего времени? Может, он нашёл любовь и ласку другого… или другой? Может, Чимин сейчас совсем другой, чуждый тем чувствам, что зарождались в его сердце в садах Анжу? Если это так, тогда он снова завоюет его, снова уверит в своей любви! Мужчина полон решимости, потому что по-другому — никак. Без Чимина его жизнь невозможна! И пусть он сейчас в плену, пусть его воины перебиты, но он всё ещё жив, и всё ближе к любимому с каждым днём! Он доберётся до Чимина, пусть хоть земля разверзнется под его ногами, хоть небо опрокинется, но он найдёт его!

*

      Отряды аббасидов медленно проходят через брод реку, давая возможность лошадям напиться, а самим себе — охладиться от послеполуденной жары. Юнги тоже снял доспехи, оставаясь в льняной рубашке и в простых суконных штанах, посеревших от пыли и пота за эти дни. С виду и не скажешь, что это благородный граф британских земель.       Чонгук всю ночь и утро задавался вопросом: не ошибся ли он в словах пленника? В сердце халифа не утихает интерес: кто тот, ради которого этот отважный рыцарь рискнул пробраться в такие дали? Но ещё более терзает вопрос: что толкнуло того, другого человека отправиться в Константинополь?       Солнце клонится к закату, когда рыцарь сам подъезжает ближе к халифу, и тот понимает: мужчина снова будет добиваться освобождения. — Я хочу попросить достопочтенного халифа, — говорит Юнги и пытается поклониться, сидя в седле.       Чонгук снова ухмыляется, но кивает в знак согласия. — Позвольте мне откупиться сверх того золота, что забрали у меня и моих воинов. Я вам обещаю: не более чем через месяц к вам будут отправлены грузы с ещё большим количеством. Драгоценностей будет столько, сколько вы потребуете. Но за это отпустите меня по прибытию в Алеппо, дав коня и немного средств, чтобы добраться до Дамаска. — Не нужно мне твоего золота, и откупа твоего мне тоже не надо, — усмехается Чонгук, широко улыбаясь, восседая на своём великолепном скакуне, гордо расправив плечи. Весь его облик говорит о величии и богатстве. — Но я отпущу тебя. И дам всё, о чём ты попросил.       Юнги смотрит неверяще: — Но что взамен?       Рыцарь, как никто другой, понимает, что свободу, тем более жизнь, не отдают просто так. — Я многое повидал в далёких странах, да и на своей земле слышал немало, но никогда не видел того, что сделал ты, граф. Твой рассказ об этом человеке и том чувстве, что толкает тебя, крайне интересен для меня. Что тебя так сильно влечёт, граф? Нажива? Месть? Ненависть или… любовь? — Любовь!.. — эхом повторяет рыцарь вслед за халифом. — Я ищу своего возлюбленного. И найду его. Всю землю переверну, но найду. — Расскажешь мне о нём? — тихо и совсем несмело для всесильного халифа спрашивает Чонгук. Ведь то, о чём он спрашивает, поведать может не каждый, и не первому встречному, потому что речь идёт о чувстве запретном, порицаемом Богом и людьми.       Юнги лишь кивает коротко, но рассказа не начинает — весь уходит в себя, в воспоминания, тонет в чувствах… Он не знает, как начать, как сказать о нём, когда всё внутри разрывается и сердце под горлом стучит. — Как его зовут?       Голос халифа приводит его в себя, возвращая в реальность. — Чимин. Моего любимого зовут Пак Чимин, граф Блуа. Ему было всего лишь пятнадцать, когда я впервые увидел его, его небесно-голубые глаза, светлые пряди, его нежную улыбку.       И Юнги будто прорывает! Сердцу его не терпится излиться, поведать миру о самом прекрасном юноше на земле, о самом сильном чувстве — о его любви.       Брод реки остаётся позади, сухая земля сменяется чернозёмом, и впереди маячат красноглиняные холмы долины Алеппо. Ещё день и одна ночь — и путники прибудут в крепость, а Юнги всё рассказывает своему поработителю-халифу о том, через что пришлось пройти их с Чимином чувствам, прежде чем взошёл нежный и робкий росток их любви, о том, как жестоко они были оторваны друг от друга. Не умолкает он и к вечеру, сидя у костра, вдыхая уже знакомый густой аромат кофе, а Чонгук всё подпитывает его рассказ вопросами, словно хворост подбрасывает в костёр, искренне и живо интересуясь всем.       Перед его глазами мелькали, словно наяву, картинки рыцарского турнира и бала, где Юнги впервые танцевал с возлюбленным. С волнением Чонгук слушает о признании и поцелуе, о прощальном письме, так и не доставленном юному графу, о месяцах неведения и обманутых надеждах. И вот рыцарь здесь, снова в плену обстоятельств, не пускающих его к возлюбленному. — Верно ли я понял, что за свою любовь ты бы пошёл против своего повелителя, не страшась его гнева? — Пошёл бы против всего мира! Потому что не смогу потерять его во второй раз.       Вопросительно изогнутая бровь халифа требует продолжения рассказа, на что мужчина выдыхает с горечью: — Прошло полгода, как Чимин был мёртвым для нас — его близких людей. Мы считали его погибшим в кораблекрушении и лишь несколько дней назад узнали, что он жив, но продан в рабство на одном из рынков в Дамаске.       Чонгук умолкает от услышанных слов, потрясённый судьбой рыцаря, сидящего перед ним. Его сознание не может объять мысль — каково это: потерять, почти смириться с этой потерей, обрести и вновь оказаться на волосок от потери? Ему становится страшно от мысли о том, что на месте юного графа мог бы быть Тэхён. Если бы он, не приведи Всевышний, потерял его в бушующем море вблизи Триполи или знойных песках Румелии… — Ты как-то спросил, почему я сохранил тебе жизнь, — через минуты молчания говорит халиф, на что рыцарь смотрит пронзительно. — Там, в песках, когда вас окружили мои воины, ты сразу выделялся среди остальных своим отчаянным желанием выжить. Тогда я понял, что это не бравада и даже не страх перед неизбежностью, это была истинная безысходность. Ты просто не мог по-другому. Ты сражался, словно чёрный волк: весь ощетинившись, рыча и кусаясь. Сражался, словно защищал самое ценное, что у тебя есть — сердце любимого в самом себе. Ведь ты понимал: умрёшь ты — умрёт и он. Так? — Так.       Столь краткий ответ, но, кажется, это самое большое признание — беспомощность перед своим чувством, перед своей любовью!       Ночь опускается над ними, куполом накрывая степь, где огонь костров сливается в созвездия на земле. Мужчины не замечают, сколько проговорили, смотря на языки пламени, узнавая и запоминая многое, в первую очередь — друг друга. И всё же в конце Юнги слышит то, на что надеялся: — Ты будешь свободен, как только мы достигнем Алеппо. Я дам тебе сопровождение и средства, чтобы ты смог достичь столицы.       Рыцарь чувствует себя так, словно ему сейчас полмира подарили. А Чонгук меж тем продолжает: — А также бумагу с моей печатью. По ней ты сможешь забрать своего возлюбленного из любого дома в Айюбидском царстве, хоть у ливийского купца, хоть у сирийского военачальника. — Благодарю. Я этого не забуду. — Забудешь, потому что я так прикажу сделать, — усмехается халиф. — А теперь отдыхай. Завтра после полудня мы прибудем в крепость, и ты будешь свободен.       Как уснуть в такую ночь, когда сердце никак не хочет успокоиться, когда кажется, что до счастья рукой подать, и мысль свербит сознание, что Чимин совсем рядом? Возможно, этот самообман навеян словами халифа, но так хочется верить в них. Нетерпение сердца сводит Юнги с ума, жар чувства плавит сильнее огня, так, что песок под ним кажется зыбучим, и сердце мужчины проваливается в бездну. О, луна, скройся за сумраком быстрее, уступив место дню! О, солнце, проплыви по небосклону скорее, чтобы сделать рыцаря ближе к своему возлюбленному!