Господин моего сердца

       Дамаск. 1204 год       Дни летят пёстрыми птицами так, что не угонишься за ними, и Чимин кружится в водовороте гаремной жизни. Всё, что окружает его сейчас, вызывает интерес и даже очаровывает. Но всё же в глубине души юноша понимает, насколько это ему чуждо.       Юноша благоухает как цветок: его кожа сияет и манит, волосы рассыпаются шёлком, а глаза сияют счастьем! И все премудрости гаремной жизни он постигает с удовольствием, лишь бы великий падишах не передумал и не спрятал его ещё дальше от Юнги. Чимин занимается поэзией, литературой, каллиграфией и даже учит язык, чем доставляет огромное удовольствие падишаху. Но что по-настоящему влечёт юношу, так это танцы — пластичные, грациозные движения под волшебные напевы скрипки, бубна и тягучих переливов зурны. Сколько раз он наблюдал за танцовщиками — юношами и девушками — запоминая каждое движение, но не смея повторять за ними!       «Зиннур!.. Зиннур… Зиннур?..» — новое имя юноши звучит отовсюду, и пусть первое время оно вызывало неприятную дрожь, Чимин привык вскоре и с улыбкой откликался на него.       За полгода юноша научился бегло говорить на арабском и понимал значение многих слов. И это тоже радовало Чимина: он воодушевлялся тем, что сможет удивить, а возможно, и поразить Юнги своими познаниями, стать для него таким же интересным собеседником, каким был для него мужчина в их первые дни близкого общения. Юноша вспоминал голос Юнги, рассказывающий ему о море и кораблях, о далёких странах, о компасе и даже о буквах и цифрах, иногда мысленно разговаривая с ним и рассказывая о многом. Но чаще — о любви, о своих чувствах, сомнениях и страхах. Если бы только увидеть его хоть раз, услышать его голос, коснуться руки… а о большем Чимин запрещает себе думать. Запрещал вспоминать поцелуи, касания, огненные взгляды, шёпот признаний, их танец, купание в ночной реке, их руки, что цеплялись друг за друга, снова поцелуи и тихое: «До завтра, любовь моя». И кто же знал, что это «завтра» растянется на долгие месяцы. — Зиннур?       Гела смотрит на Чимина пронизывающим взглядом. С того самого дня, как он стал свидетелем обмана юноши, Гела стал более терпим к нему, а со временем и внимателен. Но телохранитель всё так же холоден и не особо жалует улыбкой или тёплым словом. — Господин ждёт тебя в «гранатовом» павильоне, пройдём со мной. — Личный телохранитель великого падишаха сам пришёл за мной? — улыбка освещает дивное лицо юноши, и он открыто смотрит на Гелу. — Мне было по пути, не обольщайся, — хмуро бурчит юноша. — Идём, Зиннур, продолжишь занятия после. — Гела, постой, — Чимин откладывает кисти и устремляется за черноволосым, разглаживая длинные полы шёлкового кафтана. — Я тут подумал: раз во дворце всем меняют имя, значит и у тебя было другое, так ведь? Как тебя звали раньше, до того, как ты появился во дворце?       Гела замирает на ходу, и Чимин чуть не врезается в его спину. Телохранитель смотрит потерянным взглядом вокруг, застигнутый врасплох этим вопросом. Никто и никогда за все годы, проведённые во дворце падишаха, не спрашивал его о таком. Его имя? Имя, которым нарекла его мама, имя, которое она шептала, будя его по утрам, кричала, зовя вернуться на ужин?.. Эхо разносило его над зелёными холмами, а он, босоногим мальчишкой бежал в её объятия. Сердце юноши забилось гулко, пугая его самого, и прозрачная пелена влаги наполнила синие глаза. Так странно… через столько лет вспоминать о собственном имени, казалось, позабытом так давно, что горло сжимается от созвучия. — Гела? Что такое? Я сказал что-то не то? — Чимин искренне обеспокоен, смотря взволнованным взглядом на юношу. — Нет, всё хорошо, — отвечает тот, и взгляд его снова становится строгим и отчуждённым, а плечи распрямляются. — Идём, не заставляй ждать господина. — Так как твоё имя? — Я не помню, — отрезает юноша, даже не удостаивая Чимина взглядом. — Не… не помнишь? Как же так? А где ты жил до того, как попал сюда? — Чимин беспокойным ураганчиком вьётся вокруг телохранителя, всё пытаясь заглянуть ему в лицо. — У тебя были родные? А где они сейчас? — Слишком много вопросов. Остановись, неугомонный птенчик, — ухмыляется Гела, всё же удостаивая юношу кривой улыбкой. — Где я был, там меня уже нет. И родных я не помню. Считай, их и не было у меня. — Но как же так? А мама? Может, сестра или брат? Вот у меня есть сестра. Её зовут Сабин, ей уже шестнадцать, и она такая проказница, хоть и помолвлена, и скоро замуж… — О-о-о, остановись, Зиннур, хватит. Слишком много всего сразу. Зачем тебе забивать свою светлую головку чуждым бременем? Лучше думай, как устроить свою новую жизнь. — А что здесь думать? Юнги придёт за мной и заберёт меня. И новая жизнь у меня будет только с ним.       Гела снова притормаживает столь резко, что Чимин врезается в его спину. Холодный, цепкий взгляд синих глаз немного пугает юношу: перед ним всё тот же Гела, на дух не переносящий его, и Чимин испуганно хлопает ресницами. — Советую тебе забыть напрасные думы о другой жизни, — цедит сквозь зубы телохранитель, сверля юношу синим взглядом. — Даже если кто-то и придёт за тобой, в чём я глубоко сомневаюсь, он обречён на такое же «гостеприимство» у падишаха, что и ты. — Гела, почему ты так жесток со мной? — Чимин делает обиженное лицо, дуя губы, но в глазах его сверкают озорные искры. — Ведь мы могли бы быть хорошими друзьями. Я могу быть твоим другом. — Избавь меня от участи слушать твою бесконечную болтовню. Возможно, другом ты мне станешь, но в какой-то другой жизни. Исчезни с глаз моих и поклонись падишаху.       Чимин лишь хмыкает, вздёрнув нос, и, ещё раз поправив полы кафтана, входит в «гранатовый» павильон.       Чимин был в нём лишь единожды и не успел тогда насладиться всей красотой этих покоев. Тэхён меж тем любил проводить здесь время. Вот и сейчас он восседает на шёлковых подушках в окружении прислужников и евнухов, вдыхая тонкий аромат цветков иланг-иланга, а на коленях его лежит подросший ягуарчик — великолепная золотистая кошка с драгоценными пятнами. Куки столь вымахал за эти месяцы, что доходил до коленей, когда шагал рядом, но был также абсолютно ручным и послушным питомцем, избалованным своим хозяином. — Зиннур, радость моих очей, мой птенчик, подойди ко мне. — Тэхён протягивает руку к юноше, которую тот обхватывает с радостью, прикладывая к своему лбу. Куки недовольно потягивается, спрыгивая с колен падишаха, и ластится к ногам смеющегося Чимина. — Мой господин, — улыбается Чимин, всё ещё смущаясь обращаться к падишаху при людях по имени, и украдкой треплет пятнистую кошку за ухом. — Вы опять цапаетесь с Гелой? Оба такие проказники. И когда вам надоест браниться друг с другом? — Я готов полюбить его всей душой, мой господин, — наигранное огорчение сквозит в голосе Чимина, когда он краем глаза следит за молчаливо прошедшим вслед за ним телохранителем, — но он упорно отвергает мою искреннюю дружбу. — Сдалась мне твоя дружба, заморыш.       Казалось, Гела вновь огрызнулся, но в голосе его послышались нотки… нежности? Чимин смотрит чуть недоуменно, однако его внимание вновь привлекает к себе падишах: — Зиннур, ты стал истинной драгоценностью моего дворца. Ты теперь не испуганный птенчик, а райская птица! Наши труды не прошли даром, и я доволен твоими учителями. Они получат от меня вознаграждение. — Благодарю, Тэхён, я старался и буду стараться ещё больше.       От сияния голубых глаз юноши невозможно отвести взгляд, а улыбка делает его дивное лицо ещё прекраснее. — Я знаю, Зиннур, и это похвально, но обучение будет ещё продолжаться… — Господин, есть ли вести от гонца? — нетерпеливо перебивает падишаха Чимин, заставляя его тем самым нахмурить брови. — Не-е-ет, — растягивает слово Тэхён, словно он и не помнит ни о каком гонце, а вопрос оказался неожиданным. Рука застывает на золотистой шёрстке Куки, пока падишах обдумывает ответ. — Возможно, вести будут позднее, у нас есть ещё время. Твой мужчина приедет за тобой, и ты сможешь очаровать его не только красотой лица и тела, но и глубиной познаний, умением пленить одним взглядом, сводить с ума движением тела. Разве ты не хочешь заново покорить своего мужчину, своего рыцаря?       Чимин смущённо улыбается, краснея от слов падишаха, но трепеща всем сердцем. Хочет… очень хочет! И юноша выдыхает судорожно, кивая согласно, в очередной раз не замечая, сколь искусно Тэхён отвлекает его, заговаривая, переводя мысли в нужное ему русло. Хмыкание Гелы заставляет Тэхёна недовольно поджать губы. — Не будем более об этом, — продолжает падишах.       Жестом руки он подзывает слуг, и те раскладывают перед ними серебряные подносы с резными шкатулками и склянками с маслами. Тэхён распахивает шкатулки, являя взору Чимина переливающиеся камни — огненно-красные, глубокие бордовые, чёрные, солнечно-жёлтые, сочно-зелёные. — Нравится?       Чимин распахнутыми глазами изумлённо смотрит на падишаха. Одна шкатулка сменяется другой, и перед глазами юноши вспыхивают яркие грани сапфиров, изумрудов, жемчуга, бирюзы, розового кварца и десятков других восхитительных камней, и о каждом из них Тэхён рассказывает удивительные истории. Глубокий бархатный голос падишаха уносит юношу в волшебный мир переливающихся камней, их загадок, тайн и красоты. Каждый камешек Тэхён прикладывал к лицу юноши примеряя, любуясь и нахваливая. — Всё это я приготовил для тебя, Зиннур. Это мои подарки. Надеюсь, они доставят радость твоему сердцу. — Тэхён смотрит сияющими радостью глазами и улыбается так искренне, что Чимин чуть не плачет. — Но господин… это так много… и стоит целое состояние, десятки состояний! — Он запинается, когда смотрит на падишаха. — Это ничего не стоит для дорогого сердцу человека. Зиннур, ты стал мне как родной человек — младший брат, которого я хочу баловать и окружить заботой. Здесь, в моём дворце, у тебя будет лучшая жизнь, полная удовольствий и любви. Тебя будут почитать как господина, ты добьёшься больших высот и, возможно, станешь моим наместником. — Моя благодарность к тебе огромна, Тэхён. Я никогда не забуду твоей доброты и ласки. Мне будет не хватать твоей дружбы, когда я покину Дамаск и вернусь во Франкию, а возможно, уеду ещё дальше… вместе с Юнги.       Тэхён замирает, прищуривается от непонимания, но вновь вдыхает глубоко и улыбается мягко. — Конечно, но… давай лучше мы подберём тебе аромат. Мне кажется, аромат жасмина подойдёт тебе более всего. Смотри, это масло называется «Арабский рыцарь» — тонкий нежный аромат, чуть сладкая сердцевина и мятный шлейф…       Падишах снова завлекает юношу речами, дурманит запахами, тонкими пальчиками сам наносит душистое масло с возбуждающим ароматом. И Чимин снова тонет, почти падая на подушки, расстилаясь среди сверкающих камней и мягкого шелка.       Гела наблюдает за ними, затаившись в углу, снова и снова поражаясь тому, сколь искренен в своём лицемерии падишах, как красив он в своём двуличии. И юноша не знает, имеет ли он право обвинять его в обмане, если падишах уверен в своей правоте. Но жалость к Чимину затапливает его от того, как тот живёт ожиданием, дышит надеждой, и любовь искрится в его голубых глазах. Тем тяжелее будет разочарование и боль, когда вся правда откроется. И как помочь нежному юноше, он не знает.

*

      Поздно ночью в ворота дворца постучался гонец, усталой рукой придерживая вздыбленного коня. Его проводят немедля, едва завидев печать халифа, и гулкие стуки сандалий о мрамор пола разносятся по галерее, пока гонец не застывает перед Гелой. — Великому правителю Айюбидского царства, господину Дамаска от его наместника халифа Чонгука, — говорит гонец, едва переводя дыхание, и склоняется.       Гела тут же заводит его в покои, где разбуженный падишах, кутаясь в шёлковую накидку, ступает по мягкому ковру, в нетерпении подходя к упавшему на колени гонцу. — Письмо! — и в руки Тэхёна ложится тяжёлый серебряный футляр, в котором запечатан пергамент.       Падишах взмахом руки указывает гонцу, что тот свободен, сам ближе подходит к ярко пылающей свече. Дрожь проходит по телу и глаза слезятся от волнения, когда пальцы касаются застывшего сургуча. Сердце ёкает, когда печать ломается с глухим треском, и тихий вздох срывается с губ от шелеста пергамента. Но яркая улыбка освещает лицо падишаха: он чувствует аромат, исходящий от послания — аромат кофе. Память возвращает дорогие сердцу воспоминания. Их поцелуи той нежной ночью, перед прощанием, до сих пор будоражат всё нутро, заставляя жарким волнам желания пройтись по всему телу. Глаза мужчины снятся ночами, губы до сих пор фантомными бабочками касаются его лица. О, Чонгук! О, храбрый воин и верный страж! Весь мир заключён лишь в нём одном! Исчезнет его возлюбленный — погаснет мир вокруг. И так несправедливо, что жизнь столь могучего воина, лицом и телом сравнимого с античными богами, зависит от одного хрупкого юноши… от Чимина.       Строки перед глазами плывут от подступивших слёз, и руки чуть дрожат от волнения. Падишах медленно оседает на драгоценный ворс ковра, читая письмо. — Гела!.. — голос сквозит беспокойством. — Господин? — тут же отзывается телохранитель и смотрит внимательно, подмечая взволнованность падишаха. — Плохие известия? — Чонгук разослал гонцов по всем провинциям, чтобы собрать войска на северо-западе царства, и настоятельно просит меня отправить письмо египетскому султану с предложением о создании военного союза против… монгольского хана Хулагу, надвигающегося на Дамаск. — Что?! Мой господин, это более чем серьёзно.       Зелёные глаза бегают по строкам вновь и вновь, расширяясь от подступающего страха за любимого. — Где находится сам халиф? — Гела пытается заглянуть за плечо падишаха, что судорожно сжимает письмо. — Чонгук сейчас на подступах к Газарте. Через несколько дней, с соизволения Всевышнего, он пересечёт границы царства. — Аминь. — Мы выдвинемся навстречу, — решительно вскакивает Тэхён, смаргивая подступившие слёзы. — Утром отправляемся в крепость Алеппо. Чтобы всё было готово с рассветом. Больше я не намерен расставаться с ним! Куда он — туда и я! — Но, господин… как же пророчество? Мы должны оставаться во дворце. — Я заберу Зиннура с собой. Пусть хоть целая стая волков двинется на Дамаск — они свернут в Алеппо… Больше сидеть в этом огромном дворце без любимого я не намерен, — голос юноши срывается в тишине и сумраке покоев, и он в слезах прижимает письмо к лицу. — Мой господин… — Гела обнимает его мягко, и Тэхён жмётся ближе, укладывая голову на его плечо. — Я тоскую по нему, Гела. Тоскую так, что умираю… Не могу больше и не хочу. Без него весь белый свет не мил. — Тогда, и правда, ожидание — хуже пытки. Хорошо, мой господин, всё будет готово к рассвету, и вы увидите своего возлюбленного вскоре. Я сделаю всё возможное, чтобы вы встретились как можно скорее.       Да, он сделает всё, и его господин воссоединится со своим возлюбленным. Улыбка засияет на его прекрасном лице, а глаза заискрятся изумрудным огнём… В отличие от другого юноши, что тоже тоскует, живёт надеждой и дышит ожиданием. Чимин находится в плену обмана, в золотой клетке человеческой подлости, откуда ему нет выхода, а его господин становится эгоистичным слепцом. А пока — тепло и утешение Гелы достаётся именно ему, хоть мыслями тот сейчас в покоях со светловолосым юношей, что спит и не знает о своей участи.

*

      Очередной рассвет, отпущенный им небом, встаёт над Дамаском, и розовая дымка рассеивается над дворцом. На мраморной площади стоят всадники, укрытые белой тканью чадры и дишдаша. Все кланяются перед ступающим по мрамору падишахом, что тоже весь в белом.       Гнедой жеребец в роскошной сбруе в нетерпении мотает головой, рассыпая по холке роскошную гриву. Немного заспанный Чимин семенит за падишахом, неожиданный выезд взбудоражил его, но страха перед неизвестностью всё же больше. Вдруг Юнги не сможет его найти, вдруг разминутся в пути?.. — Тэхён, а гонец нас найдёт? Ему скажут, что мы в крепости Алеппо? А это далеко от Константинополя? — Чимин сыплет вопросами, не замечая заплаканных глаз падишаха. — Зиннур, все знают, что мы отбываем в крепость, и в случае необходимости нас смогут найти, — отвечает Гела за падишаха, видя его отрешённость и печаль, и берёт юношу за руку мягко. — Алеппо гораздо ближе к Константинополю, чем Дамаск. — То есть я буду ещё ближе к нему? Юнги придёт за мной, и дорога станет для него короче!       От огня надежды, загоревшейся в голубых глазах, сердце Гелы простреливает болью и ком застревает в горле, заставляя задохнуться от лжи, которую он должен произнести. — Да, ещё ближе, — выдыхает он устало, но всё же смотрит прямо в глаза. — Твой рыцарь найдёт тебя, Чимин. Верь в это. — Верю, — счастливо выдыхает юноша, в порыве благодарности сжимая руку синеглазого юноши, и совсем не замечает, что тот назвал его собственным именем.

*

      Дорога тянется широкой лентой, петляя меж плодородных земель пригорода, каменистых ущелий с чистыми родниками и шумными водопадами. Отряды бостанджи, евнухи, слуги, вереница навьюченных верблюдов, крытые повозки и нагруженные добром телеги — свита падишаха многочисленна и пестра.       Каменистый Думайр и крепость Эн-Набк встречают их рыжими скалами и охристыми холмами, с которых буйные козочки прыгают по ущельям, не страшась обрывов и камнепада. Путь до Хомса пролегает через живописнейшую долину Эль-Бурайджа, утопающую в пышной зелени деревьев и цветов. Река Кара то растекается в необъятных берегах, то рассыпается на тонкие рукава. Первую ночь своего путешествия путники проводят здесь, в прибрежной деревушке Ябруд, славящейся своими финиковыми рощами. Чимин впервые видит, как высоко растут сладкие плоды, подающие к ним во дворец. Как и то, что из себя представляют дынные поля — его любимого фрукта, с тех пор как впервые попробовал его во дворце падишаха.       Звёздная ночь раскинулась над юношей, лежащим на шёлковых подушках, и он смотрит на невероятный небосвод, а рядом — Тэхён, тихим голосом рассказывает о созвездиях. — Вега — самая яркая звезда летнего неба. Мы называем её «Падающий орёл». Смотри, она словно яркая стрела, устремлённая вниз. А рядом, вон там, — «Сердце скорпиона», греки назвали её Антарес.       Чимин не отрывает взгляда от неба. Столько звёзд, о которых он никогда не слышал! — Видишь вон ту россыпь, что мерцает и переливается? — Да… — Это созвездие называется «Волосы Вероники». Древняя легенда гласит, что царица Вероника, супруга царя Эвергета, обладала самыми красивыми волосами среди смертных женщин. Она принесла их в жертву богине Афродите, попросив вернуть ей мужа с далёкой войны целым и невредимым. Дар исчез с алтаря богини, оказавшись на небосклоне россыпью золотистых волос.       Чимин вздыхает тихо, думая о том, что ради Юнги отдал бы не только свои волосы, но жизнь.       Тэхён продолжает, не отрывая взгляд от небосклона, уходя в свои мысли: — Любовь порой заставляет делать безрассудные вещи, толкает на глупости, а иногда на жестокость, подлость и даже смерть. Хотя ты сам всё это знаешь, правда, Зиннур? Ведь именно это чувство вынудило тебя покинуть родной дом и отправится за море… ради любимого? — Да, — Чимин выдыхает согласно, — ради Юнги. И я бы пошёл ещё дальше, только… ты держишь меня, — эти слова прозвучали с горечью, юноша произнёс их неосознанно и тут же пожалел. — Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь понять меня, понять, почему я так поступил. И простить. — Тэхён впервые за всё это время испытал нечто похожее на сожаление, и эта волшебная, тихая ночь заставила его на какой-то момент пожалеть о содеянном. Но образ мужчины, ради которого он жизни не пожалеет, заставляет проглотить ком сомнений, и вздохнуть решительно. — Спи, мой птенчик, впереди долгий путь.

*

      К вечеру следующего дня путники достигают крепости Хомса — огромной красной цитадели на берегу одноимённого озера, глубокого и мутного от глины. Дорога по пыльной земле, твёрдой как камень, с куцыми пальмами и редкими кустами полыни, оказывается трудной и выматывающей. Чимин засыпает сразу по прибытию в крепость, едва его голова опускается на подушку.       В эту ночь ему снится волк, мечущийся с рычанием среди чёрных змей. Они гибкими телами опутывали его лапы, сгибая зверя к земле. Хоть тот рвал их клыками, но змей становилось всё больше, настолько, что земля почернела от их извивающихся тел. От резкого пробуждения стук сердца болью отдаётся в висках. Юноша не может понять, что означает этот сон, а рассказать кому-то страшно. И почему-то Чимин волнуется за свирепого волка, словно тот ему родной, потому весь день остается молчалив.       Хомс провожает их пыльными вихрями в горячем воздухе и солнцем, что обжигает как пламя. — Чем дальше мы идём на север, тем суше земля и холоднее небо ночами, ведь мы всё дальше от моря, — Гела улыбается приунывшему юноше, зыркая синими глазами. — Не думал я, что ты окажешься столь слабым. Дорога вымотала тебя так сильно?       Чимин едет рядом, прячет взволнованный взгляд, кусает губы и теряется в сомнениях. Но всё же решается. — Я видел сон, Гела…       Юноша рядом весь превращается в слух. — Мне привиделся чёрный волк, что сражался со змеями. Они оплели его, словно шипящие верёвки, всё ниже и ниже склоняя к земле. — Волк… погиб? — голос синеглазого чуть дрогнул. — Не знаю, я не видел его гибели: проснулся от страха. Гела, — Чимин шепчет громко взволнованным голосом, — я боюсь рассказывать об этом Тэхёну. Падишах и так выпытывал у меня всё время про какого-то волка. Если я скажу ему о своём видении, он спрячет меня за семью замками.       Гела молчит, лишь кивает коротко, хоть понимает всё сразу: тот, кто должен прийти за Чимином, находится в плену и скорее всего не выживет. Старания Тэхёна напрасны. Но в пророчестве был рыжий лис, значит, есть ещё надежда…

*

      Алеппо — неприступная крепость, стоящая посреди пустынной степи, возвышающаяся на огромной рукотворной насыпи. Красная глина, из которой сделаны стены крепости, мерцает охристым светом, а на закате и восходе солнца и вовсе пылает огнём. — «Красная крепость», так называют её иноземцы, мы же называем Халеб, — глаза Тэхёна смотрят на город с надеждой. — Неприступная цитадель ни разу не была покорена ни одним из завоевателей. Здесь воздух пропитан ожиданием, и крепость сама притягивает взгляды — никто не сможет пройти мимо неё. Но ты покоришь этот город своей красотой, так же как покорил Дамаск. — Я верю тебе, мой повелитель, — улыбку Чимина скрывает чадра, но глаза сияют поверх ткани счастливым огнём, — и чувствую то же ожидание, что и ты.       Ворота распахиваются, пропуская всадников в запыленных кафтанах, за которыми неспешно вышагивают навьюченные верблюды и запряжённые арбы. Горожане встречают падишаха шумной толпой и машут широкими пальмовыми ветками в воздухе, улюлюканьем наполняя узкие улицы. Дворец в Алеппо не столь пышен и богат, как в Триполи или Дамаске, но величественен в том же золотом сиянии.       К вечеру дворец гудит, музыка мелодичными переливами разносится под его сводами, и Чимин радуется и веселится вместе со всеми. В гареме он видел много танцев, которыми восхищался всем сердцем, но застенчивость мешала юноше любоваться ими открыто, ибо чувственные телодвижения волновали и смущали одновременно. А уж сама мысль двигаться в таком же ритме заставляла краснеть до кончиков ушей.       Гела вновь наблюдает за юношей, стоя поодаль от танцующих, видя его восторг, чувствуя как тот сдерживается, сжимая кулачки и кусая губы, и телохранитель ухмыляется беззлобно, в который раз убеждаясь: Чимин — сущий ребёнок с добрым сердцем и нежной душой, пусть порой и ведёт себя, как дикая кошка. Он садится рядом с юношей, рукой опираясь на согнутое колено, откладывая меч в сторону, также смотря на огненный танец одалиски. — «Ракс шархи» — чувственный танец, возбуждающий любовное настроение и желание. — Гела переводит свой синий взгляд на юношу, что заметно вспыхивает от его слов. — Вижу, глаза твои горят восторгом. Но не от красоты женского тела, верно?       Чимин краснеет шиповным цветом, но молчит. — Твоё собственное тело желает повторить те же изгибы и движения, чтобы… увлечь мужчину? — Гела ожидал чего угодно — яростного шипения, криков, скандала, — но точно не тихого и смущённого: «Да».       Смех синеглазого должен был вывести из себя смущённого донельзя Чимина, но тот снова краснеет, сглатывая нервно. Гела умиляется всем сердцем, затихая в смехе, и улыбается широко. — Не зря господин назвал тебя «птенчиком», ты столь наивен порой. Но всё же твоя хрупкость обманчива, и не нужно смущаться своего желания. Думаешь, только ли девушки танцуют «Ракс шархи»?       Неуверенный кивок головы светловолосого и голубые глаза, полные изумления, заставляют Гелу снова заулыбаться широко. — Так смотри, Чимин, смотри, как тело мужчины может выражать желание и страсть.       Снова истинное имя юноши звучит из уст телохранителя, и теперь Чимин замечает это, робкой улыбкой благодаря… друга? Но всё услышанное и увиденное забывается, когда Гела выходит на танец, ступая босыми ногами по мрамору, а мелодия сразу же становится ещё более ритмичной. Барабаны гремят глухо и бубен рассыпается звонкими ударами, когда юноша скидывает нарядный жилет с плеч, расправляя руки. Чимин видит в одной из них обнажённый клинок меча.       Впервые юный граф наблюдает столь невероятный танец. Он и не подозревал, что мужское тело может быть таким гибким, грациозным… манящим и одновременно мужественным в перекатах сильных мышц, развороте широких плеч, стойке крепких бёдер. Сверкающая сталь в руках горит огнём, Гела выкручивает руки, свистя булатом в воздухе, одновременно двигая бёдрами и перебирая ногами по мрамору. Его танец полон изящества, но всё же это танец мужчины — смелого и прекрасного. Громкие улюлюканья и выкрики сидящих вокруг одобряют порыв юноши, не сдерживающего себя в страстных движениях, а сам танцор задорным взглядом смотрит на разинувшего рот Чимина, улыбаясь ему. Юноша в ответ хлопает в ладони в ритм мелодии и мягко поводит плечами. — Следующий танец — твой, Зиннур, — голос Тэхёна звучит неожиданно, и Чимин вздрагивает. — Я… не… я не смогу так, — юноша размахивает руками, но его никто не слушает — подхватывают за локти и тянут в круг.       В то же мгновение в памяти юноши всплывает такой же момент, но в другом месте, с другими людьми, с другой музыкой: шатёр вблизи Сарты, где звуки волынки и скрипки уносились ввысь, а руки Юнги тянули его в водоворот танца. Чимин больше не слышит звуков зурны и барабанов, не видит лиц падишаха и его окружения — перед его глазами родное лицо Бэкхёна, глазки и улыбка Хёну, Чанёль, Хосок… Слёзы катятся по щекам юноши, а Гела смотрит, опешив, но, кажется, понимает, что творится в сердце Чимина. — Не плачь. Ты обязательно станцуешь для своего возлюбленного. Всевышний не допустит вашей долгой разлуки и позволит вновь обрести счастье быть рядом. Аминь. — Ох, Гела. Кажется, воля падишаха сильнее воли небес, воли судьбы… — Не говори так. Он сам себе неподвластен, и поступками его руководит сильное чувство… — «…но, видимо, не совесть», — не договоривает юноша.       Той ночью Чимин снова плачет безудержно: нет ему спасения от мыслей и воспоминаний. Сколько раз он передумывал свою жизнь, сколько раз менял свои слова и поступки в прошлом, понимая, что во многом сам виноват! Если бы только можно было вернуть всё вспять, сказать заветное «люблю» — удержал бы он этим мужчину, смог бы Юнги уйти, зная о чувстве юноши? А сейчас… Что сейчас? Посмотрел бы Юнги на него с нежностью спустя столько времени? Нужна ли ему сейчас его любовь?.. Кто ответит юноше на мучившие его вопросы? Ответы для него должен привезти гонец, которого он ждёт чуть ли не сильнее, чем встречи с Бэкхёном.

*

      Долго это не могло продолжаться — всё когда-то должно было открыться, умышленно или же по воле случая. Чимин встретил того самого «гонца», якобы отправленного падишахом в Константинополь.       В тот день юноша попросил принести его любимые ароматные дольки дыни, а слуга просто обронил, что их только что привезли и выгружают у ворот дворцовой кухни. Без каких-либо мыслей Чимин вышел к галереям поварских помещений, чтобы посмотреть на солнечные фрукты, вдохнуть их аромат. Его никто не удерживал — юноша свободно проходил по залам и террасам, выйдя на небольшую площадку перед кухонными складами… и увидел его. Это лицо он запомнил и узнал бы из тысячи других: тёмная, курчавая борода, нос с горбинкой, глаза, чёрные как ночь — тот самый гонец, что увёз его письма.       Сердце падает в бездну, на глаза невольно набегают слёзы, когда Чимин, не чувствуя ног под собой, кидается к опешившему «гонцу». Слова сбиваются от волнения, Чимин тараторит то на арабском, то на латинском, пытаясь схватить мужчину за руку, а тот непонимающе отступает, мотая головой отрицательно и пряча руки от юноши. — Господин, он не понимает, что вам от него надо, — один из слуг склоняется, смотря взволнованно то на «гонца», то на Чимина. — Письмо! Он должен был привезти для меня письмо из Константинополя! Спросите… спросите у него, когда он вернулся. Падишах уже знает? Письмо у него? — Чимин буквально подпрыгивает от волнения, пока слуга переводит его слова, на что «гонец» лишь округляет глаза и сильнее мотает головой, мыча что-то неразборчивое. — Господин, это Абрек — прислужник дворцовой кухни, и дальше городского рынка он никогда не выезжал. Простите меня, господин, но никаких писем в Константинополь он не отвозил. Абрек всё это время был здесь вместе с дворцовой челядью, — слуга снова склоняется перед застывшим юношей.       Сомнения накрывают юношу: не ошибся ли он, не спутал ли он «гонца» с кем-то? Но всё верно — он не мог ошибиться — перед ним тот же мужчина. Прозрение наступает мгновенно. Его обманули! Его подло обманули те, кому он так поверил! Ощущение собственной ничтожности накрывает юношу и плечи его опускаются беспомощно, хотя, казалось бы, ярость должна была пылать в его сердце. Он снова плачет — тихо, безмолвно, бредя с поникшей головой по тенистой галерее.       Во дворце тихо играет музыка — полуденное развлечения для падишаха у плещущегося водными струями фонтана. Тэхён восседает на подушках, наслаждаясь дивной мелодией, перебирая в руках агатовые чётки, но в мыслях находясь далеко отсюда — рядом с возлюбленным, чьи глаза, словно эти камни, горят ярче звёзд. Он чувствует, как напрягся Гела рядом с ним. Осознание непоправимой ошибки, сделанной им ещё давно, накрывает сразу, едва он видит юношу, застывшего у входа. Всё вокруг перестаёт иметь цвет, когда голубые глаза смотрят на него. И всё в этот миг становится понятным: Чимин узнал об обмане. Хоть падишаха это особо не волновало никогда, но сейчас, глядя как текут слёзы, он видит, как внутри юноши что-то ломается… с болью, с треском, на куски. — Ты солгал мне, — тихо звучит из уст Чимина, но Тэхён всё слышит.       Резким движением кисти падишах отсылает всех от себя. — Мой птенчик… — Ты обманул меня! — прерывает его Чимин чуть громче и с таким надрывом, что у падишаха сердце разрывается от сожаления. — Зиннур, послушай… — Даже если бы я больше никогда не увидел Юнги, не встретил бы Бэки, мне не было бы так горько, не знай я, что это ты обманул меня… Заставил поверить, что я твой… друг!       Слёзы не дают говорить, и руки, что сжимают края кафтана, дрожат. — Мой маленький воробушек, Зиннур, я не… — Моё имя Чимин. И я тебя ненавижу.       Прокричи он это на весь дворец, сердце падишаха не сжалось бы так сильно от страха, как от этих печальных, словно обречённых, слов юноши. Горло сжалось от боли и подступающих слёз. Тэхён подскакивает с подушек, устремляясь вслед за уходящим Чимином, но Гела останавливает его, взглядом давая понять, что не стоит этого делать.

*

      Слёзы душат, не давая вздохнуть, и пальцы не слушаются — дрожат, когда пытаются стянуть нарядный кафтан. Чимин рыдает, осев на мягком ворсе ковра, чувствуя, будто всё вокруг него сжимается. Гела неслышно опускается рядом, пытаясь дозваться до юноши, и прося успокоиться. Но Чимин не хочет его видеть, требует, чтобы тот ушёл. — Ты знал, знал обо всём. Смеялся, наверное, надо мной, смотря, какой я наивный дурак. А я поверил. Даже тебе поверил, что, возможно… что есть надежда. Зачем он обманул меня, Гела? За что он так со мной? — Он хотел, чтобы ты улыбался, радовался, а не чахнул во дворце… — Тэхён держит меня, как диковинную игрушку, за которой по какому-то дурацкому преданию должен прийти волк. Ему нет никакого дела до моих чувств!       Гела не может смотреть на то, как убивается горем этот нежный юноша, ибо сердце его — не каменное. В порывистом отчаянии он обхватывает юношу за предплечья, заставляя смотреть на себя, и шепчет тихо: — Моё имя… Уён.       Чимин даже плакать перестаёт от неожиданности, ошалело хлопая мокрыми ресницами. — У меня есть мать и двое младших братьев, которые, дай Всевышний, живы и здоровы, благодаря деньгам, вырученным от продажи за меня. По крайней мере я на это очень надеюсь. — Уён… — повторяет юноша, понимая, что сейчас перед ним он открыт и искренен. — Да. Я помню своё имя, помню свой дом, и никакая сила, никакое великолепие вокруг не заставят меня забыть своих родных — тех, о ком я всё ещё думаю и за души которых молюсь. Видимо, поэтому я понимаю тебя, как никто другой в этом дворце. — Уён, — Чимин порывается обхватить его руки в душевном порыве, а попадает в объятия. — А теперь послушай меня. Я сам, слышишь, тотчас же отправляюсь в Константинополь. Клянусь, что найду твоих родных, чего бы мне это не стоило. — Что?! — в изумлении Чимин смотрит на телохранителя, и в его глазах вновь зажигается надежда. — Клянусь тебе, я найду и приведу твоего друга и твоего возлюбленного. Только… прошу, Чимин, прости повелителя. Он сожалеет, он понимает, что поступил неправильно, но у него на то были свои причины. — Нет. Не хочу ни видеть, ни слышать его!.. — И всё же, я прошу тебя об этом. Он здесь, стоит за дверью, не смеет зайти, — Гела ухмыляется своим же словам. — Великий падишах боится маленького нахохлившегося от обиды птенчика. Выслушай его, Чимин, и дай мне уехать со спокойным сердцем.       С минуту Чимин молчит, а Гела больше не настаивает, давая юноше возможность самому решить. Лишь поглаживает его по голове мягко, а тот и готов простить, но боится нового обмана. — Я выслушаю его и попытаюсь понять. Но всё же не возьму в толк, зачем Тэхёну удерживать меня. — Ты всё поймёшь, когда узнаешь. Я позову его? — мягко спрашивает юноша и, получив лёгкий кивок светловолосой головы, отходит в резным дверям.       Тэхён заходит. — Зиннур… — Моё имя — Чимин, — тут же огрызается юноша. — Мой храбрый птенчик, каким бы ни было твоё имя, ты очень дорог мне. Но, видимо, с самого начала не нужно было ничего скрывать от тебя. Ты ведь простишь меня за это?       Виноватый вид поникшего падишаха, сидящего с опущенной головой перед заплаканным и насупившимся юношей, вызывает улыбку у стоящего в стороне Гелы, но он с надеждой смотрит на них, ожидая признания Тэхёна. — С год назад мне стал сниться один сон, повторяющийся снова и снова… — и Тэхён всё рассказывает, не утаивая ни пророчества колдуньи, ни своих чувств к одному человеку.       Чимин слушает тихий голос падишаха, и чем больше тот рассказывает, тем больше узнаёт самого себя в нём, в его помыслах и поступках. Ведь то же отчаяние толкало Тэхёна на безумства, то же глубокое чувство, что сжигало самого юношу. И разве они не поняли бы друг друга? Разве влюблённое сердце Чимина не откликнулось бы на боль Тэхёна? Но всё же обида ещё гложет его, и принять, простить так сразу он не может. — Тот человек… ради которого я здесь, кто он?       Тэхён сомневается лишь секунды, затем смотрит в глаза юноше и выдыхает с тоской: — Мой халиф, Чонгук.       Чимину показалось, будто он видит пред собой Бэкхёна: его медовые глаза, золотистые волосы, нежную улыбку и их разговор перед турниром. «Сколько времени ты не видел Чанёля?» — «Полгода…». Улыбка, появившаяся на губах юноши, заставляет Тэхёна с надеждой посмотреть на него и замереть в ожидании. — Я же открылся тебе, Тэхён. Разве твоё признание не сделало бы нас ещё ближе, открой и ты мне своё сердце? Или тебе было приятно видеть мои мучения, а мои напрасные надежды доставляли тебе радость? — Нет, никогда. Простишь ли ты мне мои ошибки? Я постараюсь заново заслужить твоё доверие, Зин… Чимин. — А я уж постараюсь побыстрее донести до вас хорошие вести, — Гела приобнимает обоих с лёгким сердцем, понимая, что недомолвок между ними больше не будет, и его друг, запутавшийся в собственных поступках, наконец прозрел. — Я отправляюсь в путь, мой господин, и не вернусь, пока не найду тех, кого так ждёт наш храбрый птенчик. — Можете называть меня, как хотите, — Чимин всё же улыбается сквозь высыхающие слёзы, — хоть Зиннуром, хоть воробушком, только верните мне Бэкхёна… и Юнги, — последнее имя он шепчет столь тихо, будто боится озвучить его. Вдруг опять судьба решит всё по-другому? — Больше я не пойду против воли Всевышнего, — Тэхён тоже улыбается, смахивая последние слёзы с лица юноши. — Видимо, это судьба — быть вам вместе, и противиться вашему соединению более я не имею желания. Пусть твой рыцарь приедет за тобой… и заберёт.       С каким трудом дались Тэхёну эти слова, знает только он сам. У Чимина в голове эхом звучит: «Видимо, это судьба», но совсем другим голосом — хриплым, низким, самым родным.