Господин моего сердца

       Остров Девичья Башня, пролив Босфор. 1203 год       На тихой водной глади пролива одиноко высится белая башня, прозванная Девичьей, хотя на самом деле это склеп — останки посреди пролива, что были возведены в честь покойной жены греческого царя Хареса. Теперь эта башня, хорошо просматриваемая со всех сторон и Халкидона, и Скутарии, стала местом заточения принца Алексея Ангела. Принц находит символичным, почему именно эта башня выбрана для него Белым рыцарем: чтобы напоминать каждое мгновение, что склеп может стать и его могилой. И принц действительно ожидал смерти каждую минуту, но Намджун не торопился почему-то с приговором. Так, в томительном и жутком ожидании кончины, прошли первые дни заточения. Но минуло три месяца, а затем и полгода, а об Алексее и не вспоминают, хотя раз в месяц к пирсу башни приплывает лодка, привозя еду, вина, книги для царского пленника.       И Алексей выдохнул облегчённо. Страх отступил, позволяя радоваться своему положению пусть и пленника, но живого. В первые дни эйфория радости от отступившего призрака смерти позволила наслаждаться дозволенной ему свободой и всем вокруг: великолепным видом пролива с белыми облачками парусов рыбацких лодочек, синим небом и ярким солнцем, всеми яствами и винами, что в изобилии привозили пленнику. Алексей находил удовлетворение в книгах и музыке трубадуров, что тоже доставлялись принцу при каждом посещении.       Но радость прошла, уступая место некоему раздражению, а после — и откровенной злости. Понимание того, что его, наследного принца Кесарей, древней династии Ангелов, использовали как прикрытие для корыстных и низменных целей приводит Алексея в тихий гнев. Его больше не радуют ни лазурь пролива, ни книги, ни даже дурман вина — всё это кажется принцу подачками с императорского стола, за которым должен сидеть он, а не узурпатор Сокджин. О предательстве короля Монферратского он даже не может думать. Сокджин был для Алексея олицетворением доброты и всего прекрасного, что было на земле, и предательство больно задело сердце пленника. Ярость охватывает низложенного принца, обманутого и забытого всеми. Но выплеснуть её он не может. Его свобода находится под постоянным надзором стражников, коих в башне достаточно.       День за днём небо становится всё светлее в летнем круговороте, заставляя природу оживать и цвести. Только заточённый в башне принц всё темнее от охватившей его сердце ярости. И каждый день Алексей молит небеса дать ему возможность отомстить или умереть.       В очередной летний вечер, ничем не отличающийся от сотен других, прожитых на этом крохотном островке, к пристани причаливает лодка с очередным грузом провианта и одним музыкантом с лютней на плече. Принц и не замечает его, вновь уйдя в свои мысли, бездумно выпивая вино из кубка. Сквозь пелену мыслей он улавливает знакомые звуки мелодии и чем дальше слушает её, тем больше понимает: то колыбельная его детства, песня, которую напевали ему и его сёстрам. Внезапные воспоминания о детстве и семье заставляют принца взглянуть на трубадура, и смутное волнение закрадывается в сердце… Принц где-то уже видел это лицо!       Слегка озадаченный Алексей украдкой разглядывает музыканта. Тот кланяется ему почтительно, но не говорит ни слова. Однако, едва слуга, подливающий принцу вино, исчезает из комнаты, трубадур нарушает тишину: — Ваше высочество, я Никос, слуга вашей доброй матушки…       Большего музыкант произнести не смог, ибо в комнату сразу же заходит стражник, а через некоторое время и ещё один, не оставляя принца наедине с Никосом.       Музыкант уходит тем вечером, а принц остаётся в невероятном смятении. Что же хотела передать ему мать? Как ей удалось подослать своего слугу? Алексей знает, что в следующий раз он сможет увидеть трубадура лишь через месяц, и всё это время он будет жить, раздираемый сомнениями и надеждами. Что подготовила для него его матушка: войско, переворот, возможность мщения?       Вновь дни идут за днями, но теперь в мозгу принца кипят мысли, не давая ни спать, ни есть, лишь смотреть с ещё большей ненавистью через пролив на мраморный берег Халкидона. И всё чаще принц представляет себе, как врывается с войском в город, как мечом в руке убивает ненавистных крестоносцев, как жестоко мстит Белому рыцарю и возвращает себе трон, принадлежащий ему по закону. Но всё воображаемое им в смелых фантазиях рушится, когда в назначенный срок приплывает лодка, а знакомый музыкант склоняется перед ним в поклоне. И, видимо, небеса благоволят Алексею, ибо слуга накрывает роскошный стол вкусно пахнущими блюдами на открытой террасе башни, позволяя монаршему узнику любоваться великолепным закатом. Но принца не волнуют ни красота моря, ни изысканность еды. Он взглядом впивается в старого трубадура, напевающего всё ту же мелодию колыбельной. — Говори! — громко шепчет принц, едва прислужник удаляется, с опаской смотря на стражников внизу террасы. — Что велела передать для меня матушка? Где находятся войска? Сколько их? — Ваше высочество, вам организуют побег и безопасный путь до болгарской крепости Варны. Там вы сможете прожить спокойно до конца своих дней. Царь Болгарии Калоян, согласился принять вас в качестве своего почётного гостя и окружить вас вниманием и заботой соответственно вашему титулу.       Алексей замирает, оглушённый столь неожиданным известием. Побег? Снова позорно скрываться, как вор, укравший чужое? Снова почётный плен, замаскированный под очередное гостеприимство? — Ваше высочество? Каким будет ваш ответ? Что мне передать вашей матери? — спрашивает музыкант. Внешне он спокоен, но взгляд его взволнованно бегает.       Принц молчит, уйдя в свои мысли, не слыша ничего, кроме бешеного стука собственного сердца. Его возмездию не дано осуществиться. Очередной горький урок его никчёмной жизни. Сколько?.. Сколько он ещё выдержит испытаний, что обрушиваются на него раз за разом? — Принц? Вы согласны? — Никос заметно мечется в раздумьях, и пальцы проходят по струнам лютни неровно, заставляя музыку то затихать, то греметь невпопад.       Алексей вздрагивает, странным взглядом уставившись в пустоту перед собой, сжимая пальцы на подлокотнике кресла, и говорит резко: — Согласен. Но перед тем как уйти, я посещу Императорский дворец. — Это невозможно, мой принц. У вашей матушки нет достаточных сил, чтобы собрать… — Мне не нужно войско. Мне нужна ровно дюжина самых преданных и сильных стражников, что остались верны династии Ангелов. — Таковые найдутся, ваше высочество. Всё будет подготовлено через неделю.       Неделя — так мало для человеческой жизни, но так много для сжигаемого яростью и жаждой мести принца. Ему действительно не нужны войска, не нужны сражения, реки крови и море человеческих жизней. Ему нужна одна единственная жизнь, кровь одного человека. Умрёт он, и весь мир рассыплется прахом вокруг, ибо он держит в своих руках самое главное — сердце Белого рыцаря.

***

Константинополь. 1203 год       Император открывает глаза, и тут же улыбка озаряет его прекрасное лицо: он радуется каждому дню, что наступает с рассветом, и счастлив каждую минуту своей жизни. Со дня его коронации прошло чуть более полугода, а всё будто сон — невероятный, прекрасный сон. Каждую ночь Сокджин засыпает в объятиях мужа, пусть и просыпается порой один: государственные дела зовут Намджуна, а император может нежиться в постели, сколько ему заблагорассудится. И каждое утро его пробуждения ждут дюжина прислужников.       Едва его ноги опускаются с постели, ему надевают шитые золотыми нитями мягкие сандалии. На разнеженные плечи накидывают шёлковый халат, стыдливо не поднимая глаза на «следы страсти», что так несдержанно оставил на его теле муж. Императору дают умыться тёплой водой из драгоценного кувшина. Перед ним с поклоном раскладывают роскошные одежды, чтобы он своим изящным пальчиком указал на понравившийся ему наряд. Словно драгоценную куклу, императора наряжают, расчёсывают шелковистые волосы золотым гребнем, водружая на тёмные пряди драгоценную диадему, нанизывают на пальцы перстни, пока Сокджин с любовью смотрит на простое серебряное кольцо на безымянном пальце.       Придворные склоняются перед шествующим в тронный зал правителем огромной империи. Он словно античное божество прекрасен в своей молодости и ничем не скрываемом счастье. Его парчовые одежды тихо шелестят, мягкая кожа сандалий неслышно ступает по мрамору пола, но голоса глашатаев, возвещающих о приближении императора, слышны по всему Буколеону.       Огромные золочёные двери распахиваются, и в зал вплывает абсолютное совершенство, ослепляя всех своей улыбкой. Широкий резной трон с алыми шёлковыми подушками стоит на возвышенности, и Сокджин восседает на нём поистине с королевским величием. Улыбка не гаснет на его лице, когда пышно разодетая очередь из придворных выстраивается для церемонии приветствия, и каждый старается превзойти предшествующего в восхвалении императора, а Сокджин просто тихо смеётся всему этому. Он не верит ни одному их слову, и его забавляют длинные утренние ритуалы и весь дворцовый церемониал, состоящий из бесконечных приёмов, переодеваний, выходов на террасу, чтобы приветствовать народ, но всё это его нисколько не обременяет. Все государственные дела и трудности дворцовой жизни проносятся мимо императора, решаясь твёрдой рукой Намджуна и назначенных им царедворцев и чиновников. И Сокджин всем доволен.       Каждый вечер он проводит на террасе Буколеона, провожая невообразимые по красоте закаты, вдыхая аромат любимых красных роз, играясь с тремя белыми комочками — пушистыми котятами, что теперь стали грациозными кошечками. Сокджин обожает их, порой требуя приносить их к нему даже в тронный зал, называет их ласковыми прозвищами. Они сами ластятся к нему, кормясь только с его руки. — Снова твои тигрята? — голос мужчины за спиной заставляет улыбнуться Сокджина. — Они не подпускают меня к тебе, словно знают, что я заберу тебя.       Намджун тоже улыбается, обнимая супруга за плечи, любуясь картиной, развернувшейся перед ним. Нет, не восхитительным закатом, а своим возлюбленным, возлежащим на кушетке в окружении пышных букетов роз. Что может быть прекраснее на земле? Для мужчины — ничего более! — Родной мой!       Робкий поцелуй в скулу не выражает и доли тоски юноши по своему мужу, но их любовь раскроется за закрытыми дверями, подальше от чужих глаз. Хотя, чего уж им скрывать? Счастье сочится из них через край, делая обоих невероятно красивыми и гармоничными. — Ну какие же они хищники? Мои белые котята такие ласковые. Вот, возьми их. — Ревнивые тигрята — вот кто они.       Намджун всё же берёт одного из них, что когтями тут же впивается в пальцы, заставляя мужчину зашипеть от боли, а Сокджина тихо засмеяться. — Я приготовил для тебя подарок, — рыцарь смотрит тепло, поцарапанной рукой касаясь щеки любимого. — Его привёз Вульф, и я хочу, чтобы ты увидел это. — Кай вернулся? — радостно воспринимает новость император, поднимаясь с кушетки. — Скучал по нему очень. — И он будет рад тебе. Похвали его за подарок, мой прекрасный император. Ради тебя Вульф не пожалеет и жизни. — Непременно. Он так же дорог мне, как и тебе, — мягко заключает Сокджин пока они идут в сумраке зала, где слуги уже зажигают свечи и чаши с углём.       У подножья трона стоит Вульф, почтительно склонившись. Позади него стоят несколько воинов в запыленных одеждах, и серый цвет их лица выдаёт усталость. Сокджин не сразу замечает в их руках две увесистые корзины, обмазанные глиной. — Мой император! — Вульф склоняет колено, прижимая руку к сердцу. — Здравствуй, Кай, с возвращением тебя. Поднимись и позволь тебя обнять.       Сокджин протягивает руки к юноше, что от обоюдной радости встречи сияет зелёным огнём глаз. — Господь благословил этот день, позволив мне воплотить то, что терзало моё сердце и мысли все последние годы, — голос Вульфа охрип, и в волосах — пыль дорог, но взгляд его полон восторженной решимости. — Отрадно и то, мой император, что этим я смогу доставить радость и вам, ибо справедливость всё же есть на этой земле. Вы отомщены, мой господин!       На последних словах юноши Сокджин напрягается, замирая с натянутой улыбкой на губах. Он видит, как стремительно воины за спиной Вульфа выставляют корзины перед ним, а сам рыцарь горделиво расправляет плечи.       Земля уходит из-под ног императора, когда из корзин, наполненных тягучим мёдом, достают человеческие головы, в которых Сокджин узнаёт свою мачеху, герцогиню Веронскую, и своего пятилетнего брата.       Он отшатывается с тихим вскриком. Сердце его громко стучит под горлом, а лёгкая тошнота поднимается из недр желудка. Руки дрожат, но крепко хватаются за предплечье Намджуна. Глаза взволнованно смотрят на него. — Это и есть мой подарок, любовь моя. — Намджун смотрит в ответ мягко, успокаивающе поглаживая его спину. — Их выдал, а после — казнил сам император Оттон, — мужчина криво усмехается, смотря на выставленные головы. — Что ему теперь какая-то веронская шлюха с выродком, когда есть ты, могущественный император Латинской империи Сокджин? И знаешь, кто был палачом? — Рыцарь улыбается теперь широко и довольно, замечая, как любимый в его руках начинает дрожать сильнее. — Наш Вульф! — с какой-то особой гордостью произносит он.       Сокджин всё же находит в себе силы повернуть голову к коленопреклонённому юноше, стараясь не замечать искажённые лица отрубленных голов, с которых стекают густые капли мёда. Хоть горло и сжимается от шока, император всё же находит в себе силы улыбнуться Вульфу. — Мой храбрый воин… Ты доставил невыразимое облегчение и радость… своему императору. — Сокджин протягивает руку, касаясь плеча юноши. — Благодарю тебя, Кай. Я этого не забуду. — Мой император, жизни ради вас не пожалею, — он прикладывает протянутую руку ко лбу, и оттого, насколько искренни эмоции юноши, Сокджин невольно выдыхает, черты его лица становятся мягче.       Что ж, видимо так и должна была закончиться жизнь его мачехи. Только самую малость жаль брата, ведь тот ни в чём не повинен. Только в том, что родился на свет.       Всю ночь думы одолевают Сокджина, не находя успокоения в родных объятиях мужа. Сегодня он видел истинное воплощение справедливости — смерть своей мачехи. Но кто решает, что есть мера справедливости? Кто вершитель судьбы человека, решающий, чего он достоин, а чего нет? И мог ли он помыслить ещё каких-то три года назад, что станет властителем величайшей империи мира, а голова герцогини Веронской будет лежать в корзине? Кощунственная мысль пронеслась в мозгу юноши: этот самый вершитель судеб лежит сейчас рядом с ним, держит его в своих объятиях. Это его муж, его Намджун, верховодит судьбами тысяч людей, меняет облик мира. Его муж — бог! Но Сокджин тут же отгоняет от себя эти мысли, шепча слова прощения у Господа. — О чём ты думаешь, мой прекрасный император? — голос любимого возвращает юношу в реальность, заставляя елозить в его сильных руках. — Что тебе не даёт покоя, Сокджин? — Счастье… и страх. — Сокджин жмётся сильнее, чувствуя, как вздымается медленно и размеренно широкая грудь мужа.       Намджун мягко поглаживает руки и плечи юноши, молчанием давая знать, что слушает его. — Я так счастлив, что мне очень страшно. — Чего ты боишься, любимый? Скажи мне, и я всё сделаю ради спокойствия твоего прекрасного сердца. — Я боюсь того, что Господь потребует за моё счастье. Какой будет цена за то блаженство, что сейчас есть в моей жизни? И я очень боюсь потерять тебя. — Ты никогда меня не потеряешь, ни в этой жизни, ни после. А Господь не будет требовать цены за счастье, ибо ты его заслужил, как никто другой. Не бойся ничего и никогда, Сокджин. — О, любимый… я верю тебе и молюсь, чтобы Господь позволил мне быть с тобой рядом как можно дольше. — Навечно. — Навсегда…       Человеческое счастье столь хрупко и переменчиво! Не успеешь и глазом моргнуть, как оно ускользает из твоих рук, подчиняясь року или чужой воле, и ты не можешь его удержать, сколько бы ни пытался. Так стоит ли осуждать юношу, что боится и дрожит в руках любимого, за сомнения в том, заслужил ли он действительно это счастье?

***

      Всё одно, всё тоска и мрак. И рассветы смешались с закатами в одно бесцветное месиво. Для Юнги теперь всё одно: что день, что ночь. И если вой разорванного горем сердца мужчина выпускал ночами, то днём он — непоколебимая холодная скала, закрытая и недосягаемая для всех. Даже Чанёль не может достучаться до него, а Хосок кружит вокруг беспокойной душой, следя за каждым пустым взглядом друга. Оба боятся того, что Юнги в один прекрасный день просто шагнёт с обрыва в море или споткнётся, «случайно» упав на собственный меч.       Но ни того, ни другого не происходит. Наоборот, граф ведёт себя более чем благоразумно, вновь приняв должность командующего и став консулом новой империи. Юнги присутствует на всех собраниях Сената, проводит с главнокомандующим столько времени, сколько не проводит со своими близкими, и прямо смотрит в глаза Намджуну, взглядом показывая, что он ждёт… ждёт момента и дождётся. А то, что каждую ночь ему снится Чимин, тянущий к нему руки и зовущий, знает только Бэкхён. Юноша всё же находит в себе силы поговорить с кузеном по душам, выплеснуть из себя всю боль и чувство вины, сжигавшие его. — Он зовёт меня, Бэк, — мужчина смотрит невидящим взглядом на алый закат, слыша, что юноша снова плачет, — а я не могу к нему уйти… — Не говори так, Юнги, умоляю тебя, помни о сыне. Хёну тоже ждёт тебя. Ты не имеешь права оставлять сына, он нуждается в тебе. — Он вырастет и обязательно поймёт меня… — Нет! Ребёнок не поймёт и не примет твоего эгоизма! — Моей любви, Бэк. Но даже если я и уйду… то только после смерти этого исчадия ада. Я верну его туда, откуда он и пришёл, — в пекло. — Прошу тебя, Юнги, забудь о мести. Если уж на то пошло, я виноват не меньше барона: я втянул Чимина во всё это. Он был так счастлив тогда в Норфолке… — Что? — встрепенулся рыцарь. Мёртвое сердце мужчины забилось бешено под горлом, и руки затряслись от услышанных слов. — Чимин? Когда? — Мы провели там всю зиму и встретили рождество вместе с твоей семьёй. Он был очень счастлив. — Расскажи мне всё, Бэк, умоляю тебя! Как? Моя матушка… и Хёну… — Они окружили его заботой и любовью, и Чимин чувствовал себя, словно он среди своей семьи. Твои сёстры просто обожали его, и он отвечал им тем же.       Бэкхён плачет и видит, как слёзы катятся из глаз мужчины. Юнги сам не понимает, что плачет — лишь после того, как он закрыл лицо руками, почувствовал влагу на ладонях. Плечи его тихо сотрясаются в безмолвном рыдании. Бэкхён обнимает его крепко. — Прости меня, Юнги, прости. Не я должен был говорить тебе всё это, а сам Чимин. Он рассказал бы тебе, как ходил по твоему дому, в каждом углу, в каждой вещице видя тебя, чувствуя тебя. Как жил в твоей комнате, прячась от нас, думая, будто мы ничего не замечаем. — Бэкхён тихо смеётся сквозь слёзы, отнимая руки мужчины от лица. — Юнги, он сам захотел поехать в Норфолк и с таким нетерпением пересекал Ла-Манш, что даже в трюм не спускался — всё стоял у самой кромки борта, смотря в туманный горизонт. О, Юнги! Как же я сожалею, что уговорил его отправиться со мной! Но он так горел в своём чувстве к тебе… так хотел сказать…       Но Бэкхён не может более произнести ни слова, заходясь в рыданиях. — Расскажи мне ещё, Бэк. Мой ангел переплыл пролив, чтобы увидеть мой дом, и я счастлив от этого. Я хотел отвезти его в Норфолк сам, хотел показать Северное море… Бэк, я умираю заново сейчас! Я не успел… Ничего не успел… — Юнги плачет не скрываясь и смотрит на темнеющее небо, словно его ангел смотрит оттуда. — Его светлая душа всё видит и всё знает. — Бэкхён тоже переводит свой взгляд в небеса. — Поговори с ним в тишине, не таи ничего в себе, выскажи всё, что хотел… что не успел. Он услышит тебя.       Мужчина лишь кивает в ответ, и Бэкхён, коротко прижавшись к его плечу, уходит. Он знает, что за арочным проёмом террасы ждёт Чанёль, его любимый, а теперь — его супруг.       Их венчание состоялось чуть более месяца назад, в присутствии двух самых близких друзей, хоть Бэкхён и противился браку, боясь сделать больнее Юнги. Но граф сам настоял на венчании двух любящих друг друга людей, став свидетелем создания новой семьи.       Бэк смотрит на серебряное кольцо с нефритовым камнем, и улыбка его сквозит болью: он так счастлив и несчастлив одновременно! Счастлив, что любимый рядом, что отныне их души едины в венчании, но горе от утраты друга всё не отпускает, словно он мог что-то сделать, но не сделал, мог спасти, но не спас. И так горько падать в объятия любимого, зная, что за спиной остались слёзы и боль Юнги. — Не плачь, Бэки, ангел мой. — Чанёль обхватывает юношу, скрывая за своими широкими плечами от всего мира. — Мой нежный, как мне облегчить твою боль? Как мне забрать всё плохое, что омрачает твои воспоминания? — Люби меня, Чанёль, большего мне не надо, — выдыхает юноша, прижимаясь сильнее к мужу. — Бэки, мы можем сейчас уехать. Больше ничего не удерживает нас здесь. — Я не могу оставить Юнги… — Я тоже, — признаётся Чанёль. — Я боюсь, что он в конце концов не выдержит… захочет покинуть нас, уйти вслед за Чимином. Он уже говорил об этом, и я очень боюсь. Чанёль, мы должны увести его домой, в Норфолк. Может, там он найдёт успокоение. — Он не покинет город, пока не осуществит свою месть. — Не понимаю его одержимости лишить жизни барона Тироли!.. — Юнги мог покинуть войско пилигримов ещё в Задаре, но Намджун подставил его, обманул, закрыл порт и приказал всем капитанам не брать его на борт. Он мог вернуться к возлюбленному ещё прошлой зимой, но был брошен в темницу как дезертир. Намджун даже уничтожил письмо Юнги для Чимина, что он оставил ещё в лагере. — Матерь Божья! Зачем всё это? Для чего? — Ради этого. — Чанёль разворачивает любимого лицом к городу, утопающему в лучах заходящего солнца. — Молю Господа даровать им благоразумия и смирения. И теперь я боюсь за обоих: Юнги одержим возмездием, что вряд ли принесёт ему успокоение, а барон вязнет в собственном всесилии, видимо, не осознавая бренности всего и вся на земле. Я тоже не мог помыслить, что вот так глупо потеряю Чимина. Думал, что всё просчитал, всё организовал, а судьба решила всё по-своему. — Ангел мой, в твоём сердце столько доброты, а в глазах — любви и сострадания. Ты прекрасен, Бэки! — Я люблю тебя, Чанёль. — И я тебя, мой прекрасный.

*

      Эта ночь выдалась тревожной для всех, словно алый закат накрыл город не светом, а кровавой дымкой.       Юнги не смыкает глаз, всё говорит шёпотом с любимым, всем своим существом уносясь к нему, далеко, лаская его взглядом и словом, в тысячный раз признаваясь в бессилии перед своим чувством. Он не может жить без Чимина! Пустая сторона постели, где призрачным силуэтом лежит его возлюбленный, холодна под его ладонями, и сколько бы он не хватался за призрак, тот рассеивается с рассветом… Таким же кровавым, что и канувший в море закат.       Рыцарь чувствует, что его месть близка и руки его скоро омоются кровью. Вот только он не знает, что тёплая кровь обожжёт его руки невыносимым огнём, а месть станет лишь новой бездной боли.

***

      Очередной поворот за каменную стену, выпуклый камешек-рычаг и бесшумно открывшийся проход. Ещё два прохода по тоннелям, ещё один по лестнице вверх, — Алексей знает потайные ходы во дворце, как свои пять пальцев. В который раз он благодарит Бога за то, что ему хватило ума не открыть эту тайну Белому рыцарю в стремлении захватить Халкидон изнутри. А теперь он пробирается с десятью крепкими и широкоплечими варягами, личными стражниками бывшей императрицы Византии, по подземному тоннелю, проникнув через железный люк, спрятанный среди камней побережья.       Вся стража башни и вся прислуга в ней отравлены сильным ядом в воде для питья, и принц сутки изнывал от жажды в ожидании, когда все умрут в агонии. Но теперь, вместо воды, проснувшееся в нём чудовище требует крови, оно же и гонит его сквозь подземные тоннели. У Алексея нет плана, нет продуманного замысла, лишь слепая ярость мести. Ему уже всё равно, что станет с империей, с величайшим городом мира, — для него это не имеет значения. Алексей будет смотреть, как сильнейший из правителей превратится в прах. Смотреть и смеяться. Ему остался шаг, и он ступает его решительно, зажав кинжал в руке.

*

      Намджун просыпается резко, с ощущением пустоты в сердце, но видит спящего ангела рядом с собой, и облегчённый выдох слетает с губ. Он сам себе удивляется: нет у него причин для тревоги. — Джин?       Но юноша крепко спит, видимо, уснул лишь недавно.       В который раз рыцарь замирает, смотря на своего спящего супруга, тихо опускаясь на подушку близко к нему. И жизни не хватит налюбоваться столь совершенными чертами: чёрными стрелами ресниц, высокими скулами, прямым носиком, разлётом бровей, тёмными прядями волос, струящимися вдоль шеи, и пухлыми губами, что медленно расплываются… В улыбке?       Сердце рыцаря простреливает восторгом и любовью: его любимый вовсе не спит — затаился и даёт налюбоваться собой. Но всё же не выдержал, выдав себя улыбкой. — Ты прекрасен, любовь моя, — Намджун целует его в скулу, зарываясь лицом в волосы. — Прекраснее, чем самый светлый рассвет, нежнее серебряной луны и желаннее самой яркой звезды. — Потому что ты рядом со мной, муж мой. Просто будь со мной, большего мне для счастья не надо. — Всю мою жизнь и бесконечность после.       Сокджин тихо смеётся, нежась в объятиях мужчины, хоть глаза всё ещё слипаются от утренней дремоты. — Поспи ещё, сегодня не будет никаких приёмов и церемоний. А я отправлюсь к Ипподрому. Сенат будет проводить выборы трибунов. Я решил, что пора восстановить этот обычай. В твоей новой империи народ должен иметь право голоса на заседаниях Сената, так пусть он у них и будет. — Ты весь в делах, а я буду отдыхать? — Именно, мой император.       Лёгкий поцелуй в лоб, и мужчина покидает мягкую постель.       В смежной комнате пара прислужников и оруженосец помогают главнокомандующему надеть доспехи: стальные кованые латы, тонкую кольчужную рубаху, высокие кожаные сапоги с нашитыми металлическими пластинами, белый шёлковый плащ. Рыцарь — само воплощение мужественности. Намджун редко смотрит на себя в зеркало, но сейчас почему-то разглядывает то, как его готовят к выходу сразу несколько прислужников, и ему нравится увиденное. Он шире разводит плечи, выпячивает грудь, поднимает голову выше и ухмыляется сам себе. Простой германский рыцарь из небогатого и незнатного рода сейчас на вершине мира, диктует условия монархам и самому Папе Римскому!       В отражении зеркала он видит Сокджина, входящего в комнату в сопровождении слуги. На нём белоснежная шёлковая накидка до пят, небрежно распахнутая на груди. Волосы слегка расчёсаны, кроме обручального кольца, никаких украшений. Все тут же склоняются перед императором, как и Намджун. — Мой император? — Я хотел попрощаться, — с улыбкой выдыхает Сокджин, подходя близко. — Попрощаться? Зачем? Я не собираюсь выезжать из города и буду во дворце не более, чем через два часа. — Просто… так захотелось, почему-то, — смущённо улыбается юноша, не поднимая взгляда. — Джин, посмотри на меня, — мужчина мягко берет его прекрасное лицо в ладони, заставляя смотреть на себя. — Я вернусь очень скоро. Просто скажи мне «до встречи». — Я буду ждать тебя, любимый, — совсем тихо шепчет Сокджин, смотря в глаза своему мужу.       Руки юноши слегка дрожат, и всё же Сокджин целует его, совсем легко и невесомо, на глазах у всех. Намджун не может отказать себе в слабости потереться носом о скулу возлюбленного. — Не хочу отпускать тебя, — робко улыбается Сокджин. — Я вернусь. — Прощай…       Намджун долго не может отвернуться, всё смотрит на своего ангела, пока пятится спиной к двери, слушая странный стук собственного сердца. Но всё же уходит, развернувшись стремительно, и ещё долго перед глазами стоит образ в белоснежном одеянии, нежный и хрупкий.

*

      Сокджин возвращается в спальню с нежной улыбкой на губах. Он тонет в своих раздумьях, пока слуга готовит для императора одежды. Они оба не замечают, как бесшумно распахивается скрытая дверь, неотличимая от стены. Как из тёмного прохода выходит мужчина, а вслед за ним — ещё несколько.       Тихие шаги, замершее дыхание и крепко сжатые кулаки… Ведь цель так близка! Но всё же Алексей не готов к такому: Сокджин вскидывает взгляд на него — на него смотрит истинный ангел! — Принц Алексей! Мой дражайший друг! Вы ли это? Как я рад вас видеть! — Сокджин вскакивает с кушетки у зеркала, с улыбкой направляясь к принцу. Но уже спустя мгновение он замедляет шаг, улыбка его чуть меркнет, а искрящиеся радостью глаза смотрят непонимающе. — Алексей, как вы сюда…       Сбоку слышится глухой стук, и Сокджин не хочет думать, что это упало бездыханное тело его слуги. Он делает ещё один неуверенный шаг навстречу, всё ещё не верит, не может представить… Но замечает кинжал в руке принца. — Принц? Значит… это будет… так?       Самый нежный голос во Вселенной доносится до мужчины с кинжалом в руке. Самые прекрасные глаза в мире смотрят на него, и в них столько всего: любви, счастья, жизни… И на самую малую долю мгновения в мозгу принца проносится мысль уйти, развернуться и исчезнуть в тёмном тоннеле, откуда он вышел подобно демону Ада. Но нет. И пусть это будет самая низменная месть, которую только знало человечество, пусть это будет подобно первородному грехопадению — он не отступит. — Так, — единственное, что Сокджин услышал от принца. И последнее.

*

      Мерный топот лошадиных копыт, утреннее солнце, отражающееся от полированных лат, и люди, в которых главнокомандующий уверен, как в самом себе — всё это даёт уверенность в своих силах и могуществе. Но внутри у Намджуна, словно натянутая струна, что-то дрожит.       Вокруг — толпы горожан, что склоняются почтительно, пряча страх в глазах, вжимая головы в плечи. Да только одного взгляда на едущего рядом графа Райли достаточно, чтобы спуститься с небес на землю. Этот человек никогда не оставляет его: всё время рядом, всё время перед глазами, залез в голову, в мысли, и всё шевелит там затаённым чувством под названием «совесть». Всё бередит раны, не давая зажить собственным, и смотрит прямо в глаза, словно говорит: «Я призрак, что будет с тобой до конца твоих дней!» Призрак, личный демон или же архангел — Юнги стал для Намджуна мерилом его ошибок. И рыцарь знает: когда-нибудь он убьёт его. Не исподтишка, не в спину, а прямо в сердце. Он ждёт… И, возможно, дождётся. — Я всё ещё предлагаю тебе вернуться в Британию, хотя император давал тебе в награду весь Эпир, но ты отказался. Разве это не было возможностью начать новую жизнь? Ты мог стать правителем собственного княжества. — У меня есть земли. Чужих мне не надо.       Намджун косит взгляд в сторону Халкидона. Всё же непонятная тревога шевелится в сердце. А когда он замечает тонкий столб пыли, поднимающийся за скачущим всадником, то вовсе замирает, притормаживая остальных за собой. Почему ему кажется, что это вестник смерти мчится к нему?       Сердце останавливается в тот момент, когда всадник, даже не спешиваясь, кричит: «Измена! Дворец атакован изнутри!».       Все слова забыты вмиг. Из сжавшегося от страха горла не выходит ничего. Намджун задыхается.       Вульф гремит басом: — Отряды, на Халкидон! Запереть ворота! Разворачиваемся!       Юнги ловит взгляд Намджуна, и его прошибает молнией: в глазах Белого рыцаря такая растерянность и глубинный страх! Но тут же чёрные глаза зажигаются огнём ярости, и голос прорезается сквозь гул стремительно разворачивающегося отряда: — Вывести войска к Влахернам, оцепить Буколеон! Смерть предателям!       Ветер звенит в ушах, и от топота земля гудит, когда всадники приближаются к Императорскому дворцу. Но чем ближе они к Буколеону, тем непонимающе смотрят: не слышно шума сражения, нет суетящихся людей — всё тихо. Рыцари взлетают по ступеням, обнажая мечи, рассредотачиваясь, но нигде нет никакого сопротивления.       Намджун проходит по мраморной террасе молниеносно, надеясь заметить хоть какое-нибудь движение, но всё так же спокойно. Он уже у самых дверей императорских покоев…       Скорбные лица. Понурые головы. Плач. Намджун слышит завывания и перешёптывания.       Все замирают, когда видят Белого рыцаря, и сам он застывает перед золочёными дверями.       Сердце не бьётся. Его больше нет в груди, ибо оно знает, что там, за дверями, хоть разум и сопротивляется, вступая с ним в схватку, превращая все внутренности в кровавое месиво.       Намджун открывает двери своей рукой, и прикрывает глаза от слепящего света — небесного света, что исходит от ангела, лежащего на мраморе. Алый узор окрасил его белоснежное одеяние на груди и руках, прошёл через сердце и вышел огромными алыми крыльями за спиной. Сокджин лежит в собственной крови невероятно красивый, раскинув руки, словно упал с небес и разбился.       Шаг к нему тяжелее каменной глыбы и адским гулом отдаётся в голове. Второй — пригвождает рыцаря к земле, и он падает на одно колено. Каждое колечко кольчуги тянет его вниз, латы становятся неподъёмными, словно вся небесная твердь на них. Ещё шаг — и рыцарь ползёт на коленях. — Джин… — срывается с его губ. Мужчина тут же захлёбывается воздухом: он не дышал всё это время.       Алая кровь на белом мраморе. Намджун размазывает её ладонью, когда протягивает руки к возлюбленному. В груди Сокджина сияет кинжал. Предплечья и ладони проткнуты насквозь. На груди несколько ран, глубоких и рваных: убийца наносил удары быстро и беспорядочно, словно боялся передумать.       Сокджин умер сразу, получив смертельный удар в сердце.       Намджун тоже умер сразу: тут же, смотря на своего возлюбленного, на своего прекрасного супруга. Нет больше света, нет мира, нет больше Белого рыцаря! — Джин!..       Он не слышит собственного голоса, но его слышит весь дворец, и сердце каждого разрывается от невыразимой боли, от разрывающего отчаяния.       Намджун прижимает его к себе, с силой сжимая бездыханное тело, и сам дрожит так, что, кажется, всё вокруг ходуном ходит. Он слышит, как засуетились люди, боявшиеся до этого подойти к телу императора, видит непонимающий взгляд и слёзы на щеках Вульфа, упавшего на колени рядом с ним. — Господин… как? — Найди того, кто это сделал, Кай, — хрипит Намджун. Впервые за столько лет он назвал его по имени. — И приведи его живым. — Весь дворец обыскивают, — Хосок подходит стремительно, неверяще смотря на бездыханного императора. — Все входы закрыты, как и ворота. — Зашли изнутри, — тихо обращается к другу Юнги. — Возможно, здесь есть потайные ходы, — размышляет он, и догадка осеняет его сразу: — Принц! Принц Алексей знал тайный ход! Проверить Девичью Башню!       Юнги кидается к обезумевшему мужчине, не выпускающему тело возлюбленного из рук, слышит тихое рычание, переходящее в приглушённый вой. — Я не могу быть уверенным, где потайной вход, но точно помню, где выход. Намджун?       Но рыцарь его не слышит. Намджун больше ничего и никого не слышит. Поглощённое горем сознание видит только прекрасное лицо перед собой, умиротворённое, будто Сокджин спит. Он шепчет имя, зовёт его, целует закрытые веки, скулы, губы, сжимает остывающее тело, не чувствуя, как липкая кровь растекается по его груди.       Как принять это? Как позволить сердцу осознать, а разуму принять смерть любимого? Мир кружится в безумном водовороте вокруг застывшего мужчины с мёртвым возлюбленным на руках. В ушах его стоит такой гул, словно тысячи голосов разом плачут сквозь толстые стены. Но то не гомон плачущих, а собственные рыдания мужчины, прижимающего мёртвого юношу с такой силой, что пальцы побелели. Слёзы смешиваются с кровью на руках, когда Намджун проводит по лицу любимого, рисуя на бледных скулах алые узоры. Нет красоты в его плаче. Суровое лицо искажено страшной болью, челюсти сжаты, глаза горят безумием, и совсем не мужской скулёж вылетает из стянутого спазмом горла.       Юнги смотрит на него не отрываясь и в момент понимает: он видит свою месть, видит возмездие! И так страшно становится оттого, насколько жестоко отомстила за него судьба. Никогда, сколь бы ненависть и боль не сжимали его сердце, Юнги не мог представить себе этого. Он не хотел так! Даже своему злейшему врагу он не пожелал бы этой потери, но Юнги видит… собственными глазами видит величайшую из потерь! Глаза его распахиваются ошеломлённо, когда Намджун переплетает свои пальцы с пальцами погибшего возлюбленного, проводя по ним обескровленными губами. Юнги видит обручальные кольца. Венчанные супруги. То, чего у них с Чимином не было. Их души не воссоединятся после смерти. Сердце пронзает острая боль: он заново переживает смерть любимого, заново теряет его, заново падает в агонию потери, становясь таким же, как и Намджун.       Юнги делает шаг, хоть и должен стоять и смотреть, наслаждаться, упиваться его болью, громко хохотать и кричать о неотвратимости рока судьбы. Но он делает шаг вперёд, ближе. Рука сама тянется к поникшему плечу, сжимает его крепко. Глаза мужчины смотрят в безумные глаза рыцаря, ставшие прозрачными от пелены слёз. — Кричи… Что есть силы кричи! Выплесни, вытолкни, но не позволяй сжечь себя изнутри. Ты должен отомстить! А принца я из-под земли достану.       И Юнги стремительно покидает императорские покои, на ходу давая указания. Но едва ступив на мраморные ступени, он замирает от крика… То нечеловеческий крик. Вопль! Вопль умирающей души!       Почему сердце Юнги кричит вместе с ним? Почему он чувствует эту смерть, как свою собственную, а руки его дрожат от нахлынувшего страха? Сожаление рвётся из глубин его сердца. Сострадание к лучшему врагу, жалость к ненавистному человеку. Почему?.. Как? В какой момент Юнги стал понимать Намджуна? Сознание потрясает простая истина, а истина в том, что смерть сделала их ближе, чем сама судьба, ближе, чем жизнь, долг, честь. Смерть теперь — их общая матерь.       Так кричи Намджун, кричи что есть силы! Ты не один в этой агонии.