Последняя фамилия

У Баки одна фамилия в списке осталась, аккуратно выведенная крупным корявым почерком и несколько раз обведенная поверх черным карандашом, спрятана между пустыми листами и намертво выжжена калёным железом в голове словно клеймо. Она никогда не приходила во снах, не становилась главным действующим лицом его тревожных кошмаров, скорее наоборот — призраком преследовала его наяву, являлось на каждом шагу, грозно, но так равнодушно взирая свысока и вынуждая глубже прятать голову в поднятый воротник куртки и опускать взгляд куда-то вниз. Баки идёт медленно, тяжёлая поступь его шагов сопровождается хлюпаньем луж, которые еще не успели высохнуть от вчерашнего ливня и быстрым ручьем стекают в канализационные люки, утаскивая за собой мусор и промокшие грязные бумажки, превращая их в слякоть. Баки идёт медленно, но дрожь по привычке пробирает его тело, дыхание останавливается каждый раз, когда слышится полицейская сирена, ее огни отражаются в стеклянных стенах магазинов, а напряжение заставляет струной натягиваться все мышцы, грудь сдавило, в глотке застревает мерзкий ком — ни сплюнуть, ни вздохнуть. Баки идёт медленно и подсчитывает шаги. Это была идея Сэма. Подсчёты. Всего, что плохо лежит, стоит, падает. Когда, где и как угодно. — Просто считай, мужик. Если чувствуешь, что-то не так идёт. Страшно тебе, дышать нечем — считай, даже пальцы на руке. В идеале, конечно, есть правила, но я тебя знаю, ты даже слушать их не станешь. Чёртов Сэм. Из-за него Баки знает, что пройдя от входа двенадцать шагов по небольшой тропинке, устланной бетонной плиткой, врежешься в дерево, их тридцать семь. Они посажены слишком близко друг к другу, кроны смыкаются, загущаются. Если повезет, можно заметить проблески светло-синего неба, пробивающиеся сквозь плотносцепленную листву. Баки обычно не везёт. Он всматривается в гнетущую ширь над головой в поисках хоть одной мелкой трещины, но ничего нет, кроме темноты, вязкой, кромешной. Видимо, поэтому перед деревьями полукругом, словно зрительные места в театре, расположились четырнадцать скамей. Они стоят так, что куда ни сядь, ты будешь смотреть на них или они на тебя - все двести двадцать три каменные надгробия, скрупулёзно выставленные в пять рядов, сияют чистотой. Но лишь одно из них приковывает внимание. И дело не в сотнях букетов цветов, венках, рисунках, игрушках, записках и письмах с печальными историями, которые всегда заканчиваются благодарностью. Дело не в высоком установленном памятнике, выбивающимся из общего строгого вида, нет. Дело в девочке, что стоит у могилы, а у Баки сердце из груди вырывается. Пять пальцев. Тринадцать плиток. Двадцать семь шагов. Тридцать четыре надгробия. Две минуты. Именно столько потребовалось Баки, чтобы дойти до этой девочки и последней фамилии в списке. Старк. Она в униформе, похожей на школьную, юбка в тёмно-синюю клетку, такой же жилет и под ним белая рубашка, рукава которой закатаны по локоть. Понизу, над недавно скошенной травой проносится ветер и, еле ощутимыми ураганными вихрями поднимаясь выше по ногам, взлетает к небу, растрепав по пути несколько прядей из тонких косичек Морган. Она хмурится, ладошками смахивает волосы с лица, садится на холодную землю и, наклонившись вперёд, касается пальчиками могильного камня, обводя выбитые на нём буквы. Рядом с ней стоит высокий тучный мужчина лет пятидесяти, его тёмные тронутые сединой волосы закручиваются на лбу и на висках, подстриженная борода почти полностью блестит серебром, он одет во всё чёрное, кроме рубашки, она синяя. Должно быть, Хэппи. И вновь это была идея Сэма. — Я, кажется, знаю как тебе помочь. Пара звонков и всё будет готово. Ты мне доверяешь? — Не уверен. И Сэм рассмеялся, громко, раскатисто. А Баки было не до смеха, ни тогда, ни сейчас, особенно, когда на него смотрели широко раскрытые невинные глаза в точности повторяющие взгляд, преследовавший его годами, взгляд Марии Старк. Та ночь, как и многие другие, до мельчайших мерзких, тяжёлых, отвратительных деталей въедалась в память каждым днём всё сильнее и сильнее. Он и сейчас слышит ее повторяющиеся мольбы в своей голове, ощущает тепло ее тела на своей руке, а хруст костей эхом отдается в голове. Желудок скрутило до тошноты. А Морган улыбается и пожимает его руку. — Мне нравятся твои перчатки. Он кивает и улыбается в ответ, криво, губы подрагивают от волнения и он говорит. Рассказывает ей всё, что ему разрешили рассказать. Всё, что может усвоить и понять пятилетний ребенок. Он говорит о боли, которую причинил ее семье не по своей воли. О том, через что ее отцу пришлось пройти из-за него. И о том, как страшно ему было сюда приходить и смотреть ей в глаза. Он хочет сказать что-то ещё, но не может найти нужных слов и наступает тишина, шум ветвей в порывах ветра кажется необычайно громким и раздается тихий тоненький голосок: — Я прощаю тебя вместо папы. Мама всегда говорит, что если мы причиняем кому-то боль случайно, не специально, то мы должны извиниться и тогда нас обязательно простят, потому что когда ты можешь извиниться, это значит, что ты хороший человек. Я прощаю тебя. И у Баки внутри, под ребрами что-то обрывается.