Свежая кровь

— ...зачем? Ты же предатель, Люциус, — шёпот Лорда мог показаться нежен, если бы не сочился ядом. — Зачем тебя отпускать? Ты предал меня, а теперь ещё смеешь просить о чем-то? Люциус чувствовал, как его бьёт неприятная крупная дрожь — он был бы рад её прекратить, если бы собственное тело поддавалось приказам. — Только жизни жене и сыну, — колени подогнулись, и он вцепился в край длинной черной хламиды, умоляя злейшего врага. — Я знаю, вы благородны... Вы могли бы их отпустить, а я принял бы от ваших рук любое наказание, — и он опустил голову так низко, как мог, чтобы только не видеть, как сверлят его два узких темных глаза, на дне которых светится нестерпимый красный огонь. "Идиот!" Но, похоже, Волдеморту всё же польстило, что он воззвал к его благородству. — Любое? — переспросил Темный Лорд и отвлекся на секунду, ослабив хватку. Быть может, махнул рукой, велев освободить Драко и Нарциссу. Люциус кивнул и увидел краем глаза, как жену и сына выталкивают прочь, и ещё через секунду они исчезают в вихре трансгрессии, и в сердце его разлилось облегчение — редкое чувство исполненного долга. А потому он ещё раз, уже увереннее, кивнул. Волдеморт, поколебавшись, продолжил: — Собаке — собачья смерть, так ведь? Люциус наяву мог ощущать, как он колеблется, выбирая его собственную участь, но не смел подняться с колен. Волдеморт думал. Видимо, последние слова навели его на нехитрую мысль. — Ты, быть может, ожидал от меня изысканной и легкой смерти, а? — Н-нет, господин. Темный Лорд не дослушал. Раздался короткий его приказ: "Фенрир!" — и Люциус почувствовал, как приближается к нему оборотень. — Быть растерзанным заживо, на кусочки, — Волдеморт точно смаковал эти слова, — какой бесславный и короткий конец. И мучительный, конечно. Фенрир, он твой. Дождемся ночи и посмотрим, как твоя стая раздерет благородного лорда Малфоя. Его привязали к дереву тут же, на опушке Запретного леса. До наступления темноты и восхода луны, если подумать, оставалось совсем немного — часа три, и Люциус принял ожидание со стойкостью смертника. Что толку умолять? Он добился жизни жене и сыну, а дальнейшее — что о нём жалеть? Кто виноват, кроме него самого, что жизнь закончится так бесславно? Остается надеяться, что сыну его пример послужит с пользой, и Драко будет осмотрительнее отца в выборе жизненного пути. С этими мыслями он впал в короткое забытье, нервный обморок, от которого его бесцеремонно пробудили с наступлением тьмы. Бледный диск луны восходил над пиками елей. Издали за ним наблюдали слуги Лорда и сам он, а вблизи раздавались протяжный вой и рычание — его окружали люди, перерождающиеся в зверей, и первым из них шёл Фенрир Сивый. Люциус вздрогнул, в последний раз призывая себя быть стойким. Вожак стаи приближался. Клыки хватали края мантии и штаны у него на ногах, драли веревки, тащили к себе. Доносился чей-то безумный довольный смех. На горле сомкнулась огромная жадная пасть, и Люциус, забыв о всякой стойкости, вскрикнул. Через минуту на поляне, освещенной белесыми лучами, виднелись ботинки, изодранная мантия, ещё какие-то окровавленные тряпки — вот и всё, что осталось от лорда Малфоя.

***

Люциус был жив, хотя сам до сих пор не мог поверить в это; он чувствовал, как его кусают, как волокут куда-то, ощущал боль — но вовсе не нестерпимую. Больше того, он понял в середине своих захлебывающихся вскриков, что никто его не собирается рвать на части, и замолк. В действительности перед Лордом был мастерски разыгран спектакль, призванный показать жестокую расправу, на деле же — сохранить жизнь пленнику. Но Фенриром Сивым двигало отнюдь не милосердие. Вовсе нет. Малфой понял это довольно скоро: сейчас он сидел, сжавшись, в какой-то пещере, где стояла глухая темнота и тошнотворно пахло подгнившим мясом. Освещали темные низкие своды разве что горящие желтым волчьи глаза, а потому высунуться он не смел, да и боялся — что, если по лесу рыщут приспешники лорда? Потом, когда к горлу подкатил ком тошноты, попытался подняться — и наткнулся на невообразимо крупного оборотня, а потом уже понял, что перед ним сам Фенрир. — Я отплачу тебе, — пообещал ему Люциус, стараясь изобразить благодарность. — Конечно, отплатишь, — кивнул Сивый. Люциус ощутил легкость и спокойствие. "Только и всего, — подумал он. — Вот что ему было нужно. Как обычно бывает, деньги в этой жизни решают всё". — Я безумно благодарен, что мне помогли скрыться, — ещё раз сказал Малфой. — Мы дождемся, пока всё не уляжется, а потом я явлюсь в банк. У меня и помимо Гринготтса есть средства отплатить вам. — Конечно, отплатишь,— продолжил Сивый. — Станешь одним из нас и отплатишь. А деньги мне ни к чему. Люциус Малфой почувствовал, как что-то внутри холодеет. Он попытался нашарить палочку — сперва на себе, потом на земле рядом — но её не было. — Чего ты хочешь тогда? Вещей? Серебра? Какая глупость! Он сам помотал головой. — Заткнись, — нелюбезно прорычал Сивый. — Охранять его! — последнее относилось к стае, и стоящий рядом волк поменьше прижал Малфоя лапой к полу. Правда была в том, что оборотни всегда были отверженным и презираемым меньшинством в жизни магической Британии, они находились вне закона (на чем и сыграл в свое время Волдеморт, пригласив их на службу и пообещав права и свободы наравне с обычными магами). Но Фенрир Сивый, вожак этой стаи, вполне привык и давно освоился и с кочевой жизнью оборотня, и печати отверженности не чувствовал — он наслаждался общим страхом, а отвращение считал за преклонение перед своими мощью и силой. Жизнь оборотня была нелегкой: сам Фенрир был неграмотным, равно как и большинство остальных оборотней; те, которым повезло получить образование, чаще норовили избавиться от ликантропии с помощью зелья, и сами презирали таких, как он. Малфоя же он спас не только потому что стае его, поредевшей во время боёв, нужна была новая кровь, а ещё — деньги, ум и изворотливость лорда Малфоя. У него были с этим гордым павлином свои счеты, и он всем сердцем жаждал показать Малфою, каково это — побывать в шкуре оборотня. И, заполучив Люциуса в свою власть, он собирался растянуть задуманную Волдемортом казнь надолго. Люциус подремал немного перед рассветом, а когда очнулся, то увидел, что его окружают уже не волки, а люди — непричесанные, одетые кое-как и мало отличающиеся от уличных бродяг, которых он до сих пор и за людей не считал. Большинство из них после ночной охоты дремало, но стоило ему самому открыть глаза и сделать попытку улизнуть, пробираясь ко входу, как его догнал оклик: — Куда собрался? Один из бродяг (Люциус узнал в нем бывшего егеря) притащил, осклабясь, ошейник, а второй крепко ухватил его за руки, и довольно скоро Малфой был прикован в углу; цепь позволяла подняться и пройти пару шагов — не больше. Фенрир пришел ближе к полудню, притащив с собой тушу кабана. — Зачем тебе это? Зачем ты меня здесь держишь? Что тебе нужно? — взмолился Малфой. Фенрир зло рыкнул: очевидно, добыча интересовала его куда больше, чем жалобные вопли этого неженки, — но все-таки оторвался от освежевания туши и соизволил обернуться. Окинул Малфоя взглядом. Неприятно оскалился — это означало улыбку, хотя торчащие из пасти клыки, узкие маленькие глазки и вся его мощная фигура не внушали ни малейшей надежды на его дружелюбие и вообще на добрый исход этого дела; чем дольше Люциус смотрел на него, тем яснее это понимал. — А что тебе не нравится? — ответил оборотень Малфою вопросом на вопрос. Кривая улыбка не сходила с его лица. — Я н-не хочу становиться оборотнем. Умоляю, отпусти! У меня есть деньги, связи, что хочешь... Фенрир шумно фыркнул, продемонстрировав презрение. — В моем мире эти вещи ничего не значат. И ты привыкай в нём жить. Деньги? Никчемные бумажки. Связи? Сам тёмный лорд считается со мной. И даже узнай он о том, что я сохранил тебе жизнь, и ты станешь оборотнем — уверен, мою затею только оценит. Еда? Я сам себе её добываю. Кров? Любой лес — мой дом. И ты узнаешь, что такое хорошая охота. И полюбишь, — и в пещере раздался его грубый смех. Глумливым и хриплым смехом ответили ему все остальные. Люциуса вновь мелко затрясло. — Но почему именно я? Ты мог поймать кого угодно. Я не так молод, я болен, и любой маггловский подросток освоился бы с этой жизнью получше меня, — взмолился он. — А я, может быть, хочу пару породистых щенков, — фыркнул Сивый громче прежнего. Люциус непонимающе нахмурился. Потом отвернулся, решив, что нет смысла слушать новые насмешки, и, свернувшись, устроился на лежанке из старых тряпок. Пол и тряпки эти были грязны, места укусов нещадно болели, но это не помешало мало-помалу успокоиться и уснуть.