Свежая кровь

Перерождение шло медленно, но оттого ещё более мучительно. Оборотни притаскивали ему еды — то, что оставалось от их ночных пиршеств, и Люциус вначале гордо отказывался, искренне предполагая, что лучше никакой жизни совсем, чем такая. Фенрир искренне полагал, что нежелание есть проистекает не от стремления к голодной смерти, а от излишней изнеженности. — Жри! — раздраженно рычал он, силой пихая Люциусу кусок мяса. Малфой помотал головой. До сих пор при одном запахе при одной даже мысли о еде — самой простой, хотя бы о куске хлеба — текли слюни, а теперь, когда кусок сырого мяса ткнули под нос, снова начало мутить. Так что отказываться от еды было легко, тем более, что оборотни совали ему куски мяса сырыми. Видя его бледность и то, что Люциус готов вновь упасть в обморок, Фенрир отступился. — Ладно, — зло сказал он. — За неделю не сдохнет, а там, глядишь, поумнеет. И впрямь, уже через несколько дней Люциус ощутил первые признаки подступающей ликантропии. Днём голова болела, глаза начали слезиться, и вечному полумраку сырой пещеры он начал радоваться. После, хуже того, запах сырого мяса превратился в навязчивый. Страшно сказать, желанный. В него хотелось впиться зубами и рвать, по-волчьи рыча и мотая головой. И Малфой сдерживал это желание как мог, но не знал, на сколько его хватит. Фенрир расщедрился — принес хлеба, который явно выкинули в хогсмидской пекарне из-за того, что тот зачерствел; Люциус растянул его на несколько дней. И, страшно сказать, к концу этого срока при всем голоде вкус хлеба перестал казаться притягательным. Зато кровь, мясо, пусть даже одни сырые жилы, которые оставались после трапезы оборотней... Он боялся насмешек, но на него не особенно обращали внимание; иногда, конечно, посмеивались, но в целом скорее забыли. Недели через две жизнь вошла в обычное русло и, как он понял по коротким обрывкам ночных и утренних бесед, Лорд с приспешниками занял Хогвартс и взял контроль над Министерством. Оборотни, служившие в егерях, отправились за ним на подмогу, и в пещере оставались один Люциус, парочка оборотней, которых оставили наблюдать за ним, и изредка появлялся Фенрир, притаскивая что-нибудь. — Становишься одним из нас, а? — Сивый подобрался ближе и втянул плоским носом исходивший от него запах. Люциус, привыкший с недавних пор спать днем и бодрствовать ночью, испуганно встрепенулся и поднялся с лежанки, забившись в угол. Лишь бы это чудовище его не трогало. Фенрир, очевидно, хорошо это понимал, но ничуть не оскорбился: чужой страх ему льстил. — Боишься меня? — спросил он снова, не давая Малфою отстраниться, вжал его в угол и снова обнюхал. Близился вечер. — Скоро новое полнолуние, и оно покажет... кем ты станешь. — Оборотнем, понятно, — огрызнулся Люциус раздраженно, но Фенрир снова хрипло рассмеялся. Малфоевская злость ничуть его не трогала. — Это ясно, но каким... Вот в чем вопрос. Повисло молчание, прерываемое изредка довольным фырканьем Фенрира и пары слуг, жадно обгрызавших кости пойманных накануне кроликов. Зубы клацали, отрывая сухожилия от костей, перекусывали хрящи, а Люциус, которому до недавнего времени эти жадные звуки внушали искреннее отвращение, чувствовал, как урчит в животе. Он делал пока что вид, что не понимает намеков и вообще не соображает, зачем его держат здесь. Но простая наблюдательность за то время, что он скрывался здесь, подсказала ему, из чего складывается жизнь стаи. Кто бы мог подумать, что он окончит жизнь среди каких-то грязных оборотней! Когда обида переставала застилать ему глаза, Малфой приглядывался. Жизнь оборотней была проста: днем они были вялыми и сонливыми, особенно в преддверии полнолуния: некоторые, тоже служившие егерями у Волдеморта, выбирались наружу, некоторые отсыпались; ночью приходил черед охоты. Большинство из них отнюдь не походило на тихого и интеллигентного Люпина, у которого ликантропия была скомпенсирована зельем, и вели себя скорей подобно Скабиору, правой руке Фенрира, были развязными, наглыми, по временам злобными. И хотя Малфою никто не угрожал, встретиться с ними в темном переулке он не пожелал бы. "Что толку? Самое страшное уже произошло!" — сказал он себе и начинал понемногу осваиваться. В нём ещё жила надежда сбежать; главное здесь было как-нибудь освободиться от цепи и улизнуть. А потом добыть зелье от этой болезни... Он отчаянно не верил в то, что скоро сам станет таким же изгоем. Нет, может быть, Снейп будет варить ему зелье, он станет принимать его раз в месяц, а в остальном всё станет как прежде? Нет, не станет. И Люциус тут же вспоминал, что и Северус мертв, и надежды на спокойную жизнь, пока он враг Волдеморта, тоже мертвы, и сбежать ему не удавалось. Если бы ему в руки попалась хоть одна палочка, до которой он дотянулся бы и освободился... Но у оборотней палочки были не в ходу, и ему оставалось только проводить дни в углу. На него всё чаще нападала днём сонливость, а ближе к вечеру непривычная бодрость. И сырого мяса с каждым днем тоже хотелось всё сильнее, хоть он бы и не признался. Фенрир по временам подбирался ближе и, облапив его, принюхивался. — Отпусти, — Люциус недовольно пробовал отпихнуть его, но это было всё равно что сдвинуть с места гору. — Хорошо пахнешь, — довольно говорил Сивый. Люциус не был в этом так уверен: он не мылся недели три, и понимал, что вряд ли благоухает духами. — Зачем я тебе? — снова спросил он оборотня с безнадежностью в голосе. Фенрир довольно усмехнулся. — У меня в стае, как видишь, одни мужчины. Ты, Люциус, задумывался когда-нибудь, почему нет оборотней женского пола? Малфой отрицательно покачал головой: — Н-нет. — А как размножаются оборотни в стае? — Ловят в-волчиц, в-возможно. — Нет же. У меня у стае, как видишь, одни альфы. А ты станешь омегой. Моим омегой. Я уже теперь чувствую это по запаху. Он сладкий. И я тебя помечу, как только превратишься. Люциус не понял ничего, но кивнул, не смея спорить и раздражать Фенрира; вернее, он сообразил, что с превращением начнется новый виток издевательств — но расспрашивать не стал. Он догадался, что займет жалкое и подчиненное положение, и только. Новое полнолуние близилось, ввергая Малфоя во всё большее уныние. С приближением новой ночи и вовсе хотелось рыдать. Он мысленно умолял. Хоть бы слюна оборотня не достигла цели, и всё недомогание оказалось ложным, и сам он как-нибудь перетерпел это ужасное время! Но нет. Судьба явно решила, что всю свою удачу он уже истратил, и была неумолима. Луна поднялась над горизонтом — бледный светлый диск её ещё ничего не освещал, но чем выше он поднимался над запретным лесом и чем большей темнотой наливалось ночное небо, тем сильнее накрывало его странное, перемежающееся состояние сознание. Мышцы мучительно заломило. От боли захотелось выть. Скоро в углу пещеры на привязи бился и жалобно подвывал небольшой белый волк, и оборотня в нем выдавали разве что нехарактерные для обычного волка и полные затаенного страдания глаза. Люциус мало что понимал: его существование сейчас определяли инстинкты. И он очень хорошо понял проснувшимся чутьем, что к нему приближается вожак стаи, альфа, его новый повелитель и господин. Он опустил хвост между ног, и, тихонько скуля, постарался забиться в угол. Но вожак, ухватив его за загривок, вытащил оттуда и, рыча, влез на него, прижимаясь и жадно прокусывая шерсть и кожу на холке. Люциус ощутил, как слабеют ноги: ощущая близость альфы, он теперь станет слабеть всегда. Фенрир, в свою очередь, нетерпеливо дождавшись мига превращения, быстро вернулся назад, и при свете луны увидел желаемое, а перед этим ощутил манящий запах. Белый волк, некрупный, как и положено омеге, сидел на привязи и при виде него замер, а затем начал вырываться, но Сивый легко сломил его несмелый протест и поставил свою отметину, показывающую, что никто больше не смеет покушаться на его омегу, и быстро отправился прочь. Ночь была коротка. А ему ещё нужно было загнать небольшого кабана, которого он выследил накануне. Омегу он, потом, конечно, отцепит: ему тоже следует приучаться к охоте. Но это позже. Когда он попривыкнет. И забудет о том, чтобы пробовать сбежать. Скоро стая неслась по лесу, а Люциус, вздрагивая всем телом, прятался в пещере. Лунный свет необъяснимо притягивал, белый волк дергал цепь, та звенела, он боязливо оглядывался, а затем, заслышав отдаленный вой и звуки грызни, счел за лучшее боязливо укрыться за камнем; но сон не шел, и белым волком вновь овладевало беспокойство. Луна совершала свой путь по небосклону, охота увенчалась удачей, и скоро, стоило остальным оборотням вернуться, послышался оглушающий, желанный запах свежей крови. Белый волк оскалился и рванулся вперед, натянув ошейник до предела. Стая грызла и терзала большую тушу, не обращая на него ни малейшего внимания. После к нему подошел вожак и бросил, выпустив из пасти, большой кусок мяса, и Люциус вопреки всем своим убеждениям ухватил его и с удовольствием разрывал клыками упругую плоть. Кровь пачкала его белую морду, что его ничуть не заботило, и он опомнился, лишь когда проглотил всё. Стая окружила его, принюхиваясь, но на белом волке уже стояла отметина, поставленная вожаком и показывавшая им: он — свой; да и не стали бы альфы рвать омегу. Напротив, угрожающее ворчание скоро сменилось интересом. Многие норовили обнюхать его поближе, и Люциус вновь забился подальше, пока Фенрир могучим рыком не отогнал всех остальных прочь. Затем он исчез — видимо, звали дела. Люциус опасался выйти из своего укрытия за камнями и, свернувшись в круг, задремал там.

***

Пробуждение было болезненным. Всё тело отзывалось болью, точно накануне его избили; суставы ломило. Он зевнул и проснулся. Рядом валялась кость, которую он грыз, но теперь воспоминания прошлой ночи вызывали ничего, кроме стыда и отвращения к самому себе. Он натянул на себя мантию, уже слишком сильно походившую на те лохмотья, что носили все прочие, и не без стона поднялся. Цепь осталась лежать на полу, и он с удивлением понял, что его отцепили. Один из оборотней поймал его удивленный взгляд и усмехнулся, наблюдая, как Люциус застыл с поднятыми к горлу руками, пытаясь нащупать ошейник. — Можешь выйти и побродить по лесу и по округе, но не дурить. И не пытаться сбежать. Свои тебя обратно не примут, красавчик. В Хогвартсе уже в курсе расправы, и каждый, кому ты попадешься на глаза, будет рад притащить тебя и бросить под ноги Лорду. Кроме нас, конечно. Мы не выдадим, — он усмехнулся снова. Люциус кивнул и растерянно вышел, морщась от чересчур яркого света. Потом, прихрамывая, отправился в глушь. Побродив немного, он отыскал ручей и небольшую заводь и, встав возле него на колени, чтобы умыться, всмотрелся в своё отражение: бледность его подчеркивала кровь, размазавшаяся вокруг рта; присмотревшись получше, он понял, что весь ею перепачкан. Люциус снова вздрогнул от отвращения к себе и ещё раз простонал.