Не о любви. Наверное

      Какой-то давяще-душной выдалась эта весна. Я не могу надышаться вдоволь даже на сырой после недолгого дождя вечерней улице. Поеживаясь в порывах ветра, сую руку в карман, нащупывая там ключи от нашего с тобой дома. Вынимаю их и замечаю, что на брелок прилипло что-то грязно-синее — под стать этому вечернему небу. Приглядевшись, узнаю там обугленные ошметки того, что в тот проклятый день так неистово хотел получить ты в подарок.       Синие розы. Да, без всяких словесных прелюдией и сомнений ты попросил у меня синие розы. А сейчас что осталось от них? Жалкое, истлевшее подобие. Пепел. Прах. Впрочем, именно в это превратилась и наша с тобой жизнь.       Я покривлю душой, если скажу, что хочу сейчас домой. Что меня ждет там? Давно ставшая невыносимой смесь из запахов лекарств, мочи, пота и… безысходности. И твои потухшие глаза, в которых я уже одиннадцатый месяц подряд читаю лишь одну просьбу: не жалей меня.       Но надо идти.       С пару минут прокопавшись в замке, — надо бы вызвать плотника, иначе рискую скоро остаться на ночь под дверью, — открываю, наконец, эту злополучную дверь и попадаю в тихий сумрак коридора. Какое-то время просто стою, не разуваясь, и прислушиваюсь к звукам в квартире: так глупо, если честно. Можно подумать, что я услышу что-то, кроме твоего тяжелого дыхания и редких, разрывающих эту почти могильную тишину стонов… от боли.       На несколько секунд откидываю голову к холодной стене, блаженно прикрывая усталые глаза, наслаждаясь мгновениями прохлады и покоя, потому как уже через пять минут я иду в ванную, быстро переодеваюсь там в свои старые джинсы и выцветшую футболку. Наспех мою руки и ополаскиваю лицо. А затем беру с полки перчатки, упаковку с гигиеническими салфетками и медленно направляюсь к тебе в комнату.       Теперь это мой ежевечерний и ежеутренний ритуал.       Я знаю: физически тебе тяжелее, чем мне. Но сколько еще выдержит моя психика? На этот вопрос у меня нет ответа. — Привет, — тихо поздоровавшись, кладу салфетки на край постели и, присев туда же, двигаю к себе упаковку с подгузниками для взрослых. Быстро пересчитываю: осталось всего четыре, в лучшем случае хватит на ночь и завтрашний день. До зарплаты еще неделя, а денег осталось только на еду и твои обезболивающие. Завтра, правда, обещали заплатить за подработку. Надеюсь, этого будет достаточно, чтобы купить тебе то необходимое, что хоть как-то облегчает твое теперешнее положение и эти вечерне-утренние процедуры.       А я ведь так и не дождался ответного приветствия. Ничего. Я знаю, что иногда даже слабое шевеление губами причиняет тебе адскую боль. Нет, не потому что рождающиеся в недрах твоей гортани слова вызывают болевой спазм: тебе тяжело реагировать на мои слова, потому что ты боишься, что я снова начну совершать ту же ошибку, что и в самом начале, десяток месяцев тому назад, когда мои слова меня же самого приводили в состояние абсолютной, жалкой ничтожности, когда я, сам того не понимая, всеми теми «все будет хорошо, родной», «ты поправишься», «будем надеяться на лучшее», в конечном счете, доводил нас обоих до истошных рыданий, а потом проклинал себя за эту чертову слабость, тупую жалость к себе и безнадежности нашего положения.       Заглядываю себе за плечо: ты не спишь, просто лежишь полубоком. Спина, наверное, уже затекла, вот ты и сдвинулся набок. Обвожу взглядом твое некогда неправдоподобно прекрасное, светлое и правильное, словно лик святого, лицо. Что осталось сейчас от него? Желто-серый лоб, блеклые, с просветами бурых прожилок глаза, бледные впалые щеки и ставший каким-то совсем тонким и длинным нос. Только губы остались прежними: полными и мягкими на вид, хотя и чуть запекшимися от часто поднимающейся температуры и постоянной жажды. Да, на вид они именно такие. Но я почти забыл их вкус. Почти.       Дергаю плечами, вспоминая, зачем пришел. Все еще холодными после ледяной воды ладонями касаюсь края тонкого одеяла, что натянуто до груди. — Это подождет… Ты устал, отдохни, — наконец, шелестишь губами, задевая ими край бледно-серой подушки. — Успеется, — продолжаю проделывать все эти манипуляции с твоим ослабшим, но оттого ставшим тяжелым телом. Ловлю себя на мысли, что сильная потеря веса должна была сделать тебя легким, как перышко. Но почему-то с каждым днем мне все тяжелее и тяжелее двигать тебя, ворочать из стороны в сторону. Может, эта тяжесть не связана с весом? — Поел бы… — первый раз за эти десять минут разворачиваешь лицо ко мне. Смотришь по-прежнему тоскливо, жалостливо. По-другому просто не получается. И я знаю: в этот момент ты ненавидишь себя. — Вместе поедим. Сейчас закончу тут, — скольжу взглядом по тонкому профилю, — и что-нибудь приготовлю.       Я научился говорить ровным голосом. Без лишних эмоций. Сказать по правде, долго учился. Боюсь только одного: превратиться в бесчувственный автомат, машинально выполняющий свою работу.       Больше ты ничего не говоришь. Только снова краснеешь, как будто мне приходится проделывать это с тобой в первый раз. Между нами давно нет шуток а-ля «что я там не видел у тебя», но каждый раз, когда снимаю с тебя использованный подгузник и надеваю новый, твои провалившиеся щеки начинают зиять краснотой. Но я и единым словом не заставляю тебя испытать еще больший стыд. Я просто молча выполняю то, на что добровольно обрек себя те месяцы тому назад.       Закончив с твоей вечерней гигиеной, накрываю тебя одеялом и, напоив тебя остатками воды из стакана, сам иду в душ, а затем прохожу на кухню. Быстро соображаю ужин из того, что могу найти в холодильнике и, поставив на поднос две порции рыбных палочек с рисом и овощами, а также две чашки чая, несу это в комнату.       Помогаю тебе присесть так, чтобы ты мог опереться на две диванные подушки, что положены мною у спинки кровати. Подаю тебе ложку из пластика, — железную тебе бывает тяжело держать, — и, почерпнув на нее еды, сначала остужаю дыханием, как для ребенка, и подношу ее к твоему рту. — Я сам… Ладно? — слабо хватаешься за мое запястье, а я киваю и отдаю тебе ложку.       Но едва ли ты приближаешь ее к лицу, как все содержимое, равно как и она сама, оказываются на твоих прикрытых одеялом груди и коленях.       Испуганно смотришь на меня, но я безучастно, беззвучно, без единого вздоха и возгласа беру салфетки и вытираю тебя, рукой собрав опрокинутую пищу. Затем снова принимаюсь за твою тарелку и начинаю кормить тебя. Мой ужин подождет. Главное, накормить тебя и уложить спать. А дальше можно будет посидеть на кухне, предаваясь безрадостным размышлениям о настоящем. На будущее надежды нет. О прошлом вспоминать боюсь. Только лишь один эпизод никак не идет из головы.       Тот самый день. Те самые ебанные синие цветы. Помню, так спешил после работы домой, а они, суки, продавались на другим конце города. Я вбежал с ними на наш этаж, быстро открыл дверь и увидел, как ты, зажав рот полотенцем, бежишь в туалет. Думали — отравился. Если бы…       Потом была куча анализов, из которых я понял лишь то, что кровь твоя из красной превращается в белую. Был равнодушно озвучен диагноз. Ты улыбнулся тогда этому человеку в белом халате, добавив к улыбке: «все серьезно, да?». Потом ты посмотрел на меня и подмигнул. Я тогда еще не понимал, с чем нам придется жить. И сколько. Сколько теперь нам осталось?       Когда разговаривал с врачом наедине, тот попытался меня «настроить на лучшее». Но я попросил сказать правду. Что ж… Год. От силы — полтора. И это при самых оптимистичных прогнозах. При таком заболевании совсем небольшой процент выздоровления. И, хотя стадия была далеко не последней, я почему-то еще тогда стал ночами видеть свою жизнь б е з т е б я. А и правда, какой будет эта жизнь? Станет ли она легче без этих процедур, поисков денег на лекарства, твоих еле сдерживаемых ночных криков от боли и этого извечного смрада в нашем с тобой доме, от которого сводит нос и щиплет глаза. Или с глазами проблема не в этом?..       «Полтора года при хороших прогнозах». Что ж, значит, еще семь месяцев? А дальше?       Сдай меня… куда следует. Там привыкли к таким. Зачем самому мучаться?       Помню, что чуть не ударил тебя за эти слова два месяца тому назад. Тогда был основной курс терапии. Твои некогда красивые тёмные локоны остались фантомом, который ты заправлял тонкими пальцами за начавшее гноиться ухо — побочный эффект. Ничего. Не самое страшное. А волосы уже отросли и торчали сейчас упрямым ежиком. Так, завтра надо тебя как-то помыть. Но это — завтра. Сейчас надо закончить с ужином.       Четыре месяца мы спим отдельно. Я до сих пор чувствую, как почти предал тебя в ту ночь. Тебя и твое измученное тело. Но мне на работу рано утром, а ты не давал спать своими стонами и кряхтениями уже три ночи к ряду. Я тогда просто сказал: — Прости, но мне надо хоть как-то высыпаться, чтобы работать. — Конечно. Не извиняйся. Отдыхай, родной… Прости меня… — Не надо, — тихо попросил я. Укрыл тебя одеялом и, взяв свое вместе с подушкой, ушел на диван в гостиную.       Ты давишься рисом, и резкий кашель с рвотным рефлексом выводит меня из раздумий. Помогаю тебя справиться с ним и, напоив тебя остывшим чаем, убираю тарелку на поднос и принимаюсь за свою давно уже чуть теплую порцию. — Все время ешь холодное из-за меня… — отводишь взгляд в сторону. — Прекрати, — с набитым ртом невнятно отвечаю я.       После я снова укладываю тебя, а сам отношу посуду на кухню. Вымыв тарелки и чашки, быстро раскладываю все по местам. Возвращаюсь, желаю тебе безответное «доброй ночи» и вновь ухожу на кухню.       Ах да… Я ведь начал курить. А первой купленной зажигалкой я как раз тогда и подпалил эти синие лепестки.       «Цветы не виноваты» — говорил ты мне, когда я выл на твоей груди и хрипел сквозь всхлипы: — А кто виноват?!.. Кто виноват, что тебя не станет?! Не станет ни тебя, ни нас?! Кто в этом виноват?!.. — Даже если так… Оттого, что я уйду — я не перестану быть человеком, который любил тебя больше жизни. Я не перестану быть твоим мужчиной — здесь ты довольно усмехнулся. Ты тогда умел улыбаться. — И еще кое-что… Я хочу, чтобы ты был свободен. Не посвящай свою жизнь горю по утраченным мечтам. И никогда не сдавайся.       Но, кажется, последнюю из твоих заповедей я уже нарушил…       Относительную тишину квартиры пронзает звук пришедшего сообщения. Надо же: перечислили сверхурочные сегодня. Вот это удача! Сумма не малая, а в нашем с тобой положении сейчас — вообще «разгуляться» можно, — с горечью усмехаюсь я своим бесноватым мыслям. В голове вдруг мелькает, что я так давно не расслаблялся по-настоящему. И дело не только в отсутствии секса. Я, в принципе, забыл о том, что такое жизнь молодого мужчины тридцати лет.       Гоню от себя этот опасный соблазн, но, к моему стыду, ноги сами несут меня в прихожую. Не в силах совладать с собой, я все же заглядываю к тебе, по-прежнему лежащему с открытыми глазами. — Я выйду ненадолго, ладно? Подышать.       Ты ничего не отвечаешь, только киваешь, но боковым зрением я успеваю заметить, как пара огромных, что град, капель скатываются из-под твоих ресниц.       Ты понял. Ты всё понял… Но я правда не могу так больше.       Такси подвозит меня к ярко-мигающему зданию ночного клуба. Мы пока никак не можем найти свободное место для парковки, и я, от нечего делать, лезу в карман куртки и вновь нащупываю там этот синий пепел.       Я не знаю, что происходит в тот миг, но я судорожно умоляю таксиста разворачиваться и сбивчиво объясню ему, как проехать на другой конец города к круглосуточному цветочному магазину.       А еще через час я вхожу в твою комнату и, не включая света, иду к нашей постели. Ты открываешь свои воспаленные, с застывшими в них слезами глаза и молча таращишься на меня. — Вот, — беру твою ладонь и вкладываю в нее упакованные в бежевый крафт одиннадцать синих роз.       Ты не можешь удержать букет и лишь молча продолжаешь смотреть на меня, блестя влагой в глазах. Тогда я беру цветы, кладу их к изголовью, а сам ложусь рядом, укрывшись одним с тобой одеялом.       Сейчас мы лежим лицом друг к другу, а над нами — ворох синего бархата. Я беру твои дрожащие ладони в свои и подношу их к губам: целую костяшки, тянусь к твоим опаленным губам и прижимаюсь к ним своими, обветренными. Шепчу сквозь жгучую боль в глазах: — Я виноват перед тобой. — Неправда, — шепчешь в ответ. — Я виноват, — упрямо твержу свое. — Я сдался раньше тебя. Но все будет по-другому, обещаю. Ты только прости мне эту слабость, слышишь, прости, мой любимый… прости своего хорошего мальчика.       Вместо ответа ты опускаешься своим носом к моему и, коснувшись самым кончиком, даришь мне слабую улыбку. Затем поднимаешь взгляд к букету: — Поставь их в воду. Они еще хотят жить.