Farewell.

      В зале звучат тихие разговоры, которые Хенджин понимает обрывисто, во – первых, потому что на английском, а во – вторых, потому что их заглушают многочисленные всхлипы и плач. Его любили. Ничего удивительного в этом нет, этот маленький лучик нельзя было не любить. Нельзя было не любить его улыбку, его яркие веснушки, его пушистые волосы и самые теплые объятия, так же, как и теплые свежие брауни, что любил печь младший. И эта прекрасная улыбка всегда продолжит существовать на обоях треснутого телефона, а измученное сердце продолжит разбиваться об нее, теплые объятия не раз согреют во сне холодной ночью, а уставшие глаза не раз еще прольют слез, проснувшись от приевшегося сна. Но этого всего больше нет и не будет. Он смирится, от примет, он свыкнется. После сотни часов, проведенных в обнимку с одеялом, от которого, кажется, все еще пахнет его запахом, он привыкнет просыпаться в пустой постели, после десятков переведенных яиц, он привыкнет жарить 1 яичницу, вместо двух, после десятков разочарований, он привыкнет не ждать ответа на тихое «я дома» с порога, а после сотни бессонных ночей он привыкнет и засыпать без чужих мягких губ. Но в каждый год, в день их годовщины он продолжит отключать свой телефон, с его улыбкой на рабочем столе, он продолжит готовить ужин на двоих и наливать десертное полусладкое вино по бокалам. Он продолжит зажигать ту лавандовую свечку, так полюбившуюсч младшим, слегка распылять его любимый парфюм и сидеть в тишине, напротив пустого места, чуть улыбаясь, тупя взглядом в стол. И пусть ему уже не будет так отчаянно больно и пусть, эта улыбка будет даже почти-искренней, слезы все равно сорвутся с ресниц и уголки губ виновато дернутся. Но не будем забегать вперед и вернемся к тому, как те же изящные ноги ступают по холодному полу, но лёгкий дискомфорт — это последнее, на что парень обращает внимание. Белая, аккуратно выглаженная рубашка мягко ложится на тело, не обтягивая, но слегка прилегая к нему, подчеркивая красивые, казалось бы, идеальные изгибы. Тёмные не уложенные волосы же наоборот, слегка растрёпаны после хвоста, который он расплел минутой раннее, создавали контраст. Создавало сильный контраст и то, что среди людей в темных, строгих костюмах с выглаженными рубашками, пиджаками, он подошел к черной раме в полностью белой одежде, свободной и шелковой, так еще и босой. Они часто танцевали дома ночью с Ликсом босиком под свет лампы со стола и под незамысловатую музыку, на которую ругались соседи, отбрасывая при этом ботинки куда подальше, так что и сейчас, он оставил свои белые кроссовки, подаренные и мило разрисованными парнем, в машине Чана. И что, казалось бы, выделялось больше всего – он не грустил. Он не плакал, не злился, или по крайней мере выглядишь так, лишь расслабленно смотря в лицо портрета покойного, а когда и вовсе улыбнулся, все окружающие опешили, переглядываясь.       Hush, don't speak When you spot your venom, keep it shut I hate it       Глубокий вдох, не позволяющий коленям подкосится, а маске сосредоточенности упасть, разбиваясь в дребезги. Только Чан, только что включивший музыку, знал, как сложно было сейчас Хенджину переступать себя и как срывая глотку он рвал волосы на голове, чуть ранее. А сам выглядел еще более подавленным, ведь переживал не только смерть близкого друга, но и за состояние Хенджина тоже. Хотя, казалось бы, куда хуже?       I can't find your silver living I don't mean to judge       Люди с каждой секундой выглядели все более растерянными, но мать Феликса лишь подняла руку, жестом показывая, что все в порядке и это было согласовано и сразу после этого снова закрыла лицо платком, дрожа всем телом. Темноволосый не меняет своего выражение лица, выжидает заветных строчек, не отрывая взгляда от чужого лица, напротив.       But when you read your speech, it's tiring Enough is enough       Феликс любил эту песню, особенно в последние месяца жизни. Он слушал ее в наушниках, в основном, но в редких в случаях включал за готовкой. В редких, потому что со временем готовить он стал тоже реже, проводя дни в комнате с Джинни.       I'm covering my ears like a kid       Хенджин поддается вперед всем телом, расслабляясь и наконец пытаясь отчистить голову и выпустить все накопившееся через движения, прерывистые резкие, через секунду мягкие и волнующие, движениями и позами кодифицируя опыт и картину его мира: его сил, боли и разбитого человека в нем. Резко сгибаясь пополам, от выводит руки вверх, смыкая их, пряча лицо в рукавах, как когда прятал веснушки от смущения Ликс, тихо хихикая. Позволив себе на мгновение утонуть в воспоминаниях, он выпрямляется, словно вытягиваясь в желании сделать глоток воздуха, утопая по горло в воде и занося локоть за голову, медленно, изящно спускается, снова смыкая руки, отводя в то время ногу в сторону.       When your words mean nothing, I go la la la       Проводит по своему загривку, агрессивно, пока в голове всплывают мысли, как из этого загривка он рвал волосы от острой боли под ребрами. В этот же момент он сгибается резко, будто что-то врезалось ему в живот, на самом деле обыгрывая удар под дых, казалось бы, ожидаемой смерти друга, которая в итоге все равно сотнями стрел разбили таящуюся внутри надежду. Падает на колени, словно ломаясь под давящей атмосферой, отпуская свое тело и разум, увлеченный потоком энергии полностью отдаваясь музыке и боли, наконец выходящей наружу. Выводя колено вперед, он поддается вперед несколько раз, словно мучаясь в предсмертных судорогах, возводя руку вперед над головой, слегка щурясь от яркого света, теперь ощущая слезы на глазах, но отчаянно не желая умирать, поднимается так же резко, но руку вверх тянет мягко, мысленно переместившись в тот момент, когда холодными пальцами перебирал мягкие светлые волосы своей терпсихоре, устремляя взгляд куда-то в пустоту и медленно наблюдая за опускающейся рукой…       I'm turning up the volume when you speak       По легкому щелчку его тело буквально вытряхивает из сладких воспоминаний, как из транса и чужие пряди перестают чувствоваться на кончиках пальцах, а перед глазами растворяется силуэт, возвращая парня к реальности, в свое тело. И именно благодаря этим чувствам, этой боли он словно плывет, делая изящный оборот, при этом запрокидывая руку над собой и вновь мягко отводя ногу.       Cause if my heart can't stop it       Темные пряди падают на его лицо, когда он опускает голову и похлопывает себя по плечу, как когда-то делал Ликс, перед тем, как поцеловать в лоб поддерживающе, на секунду болезненно поднимая уголки губ в попытке улыбнуться, в тот же момент чувствуя, как пол уходит из-под ног и он приближается к развязке.       I find a way to block it, I go       Он нашел способ заглушить это, пускай ненадолго, и этот способ – танец. Хенджин врезается рукой в грудь, делая несколько рывков вверх, задыхаясь в порыве эмоций, чувств. У него нет возможности отказаться от танца, как и нет выбора отказаться от данной действительности и неизбежной реальности, но есть выбор позиции и движения, как и выбор того, как пережить эту реальность, не утонув в омуте.       La la, la la la la la       Заходясь резким вихрем и снова вытягивая руку вверх, в последний раз содрогаясь всем телом, шепчет одновременно с песней "na na na", наконец отпуская все, позволяя телу отяжелеть и скатится слезам по слегка раскрасневшимся щекам, обжигая их. И вроде сердце наконец успокаивается, пропуская по телу легкий заряд энергии, а вроде рушится до последнего, вынуждая веки опустится, а парня упасть без сил на колени перед алтарем. Все наблюдающие, не смея сделать и вдоха во время сольного выступления, снова заплакали, но бесшумно, настолько тронуло их за душу агония темноволосого высокого парня. Но Хвану было плевать, как на руку Чана, робко ложащуюся ему на плечо так и на тихие аплодисменты, которые едва касались его ушей, в которых отчетливо слышался голос Феликса. Он сошел с ума? Да, возможно. Но, к сожалению, или к счастью, это последний раз, когда его посещает ласковый голос парня на яву, так что закрывая глаза Хенджин со слабой улыбкой хватается за неуловимое «я люблю тебя», шепча в ответ «прощай», отпуская возлюбленного, отдавая ему забрать и частичку себя.