Правила Игры
18 апреля 2021 г., 18:34
Примечания:
Торжественно клянусь, что замышляю шалость, и только шалость
Правила игры
Всего-то часа три назад комната Маринетт была наполнена грохотом работающей машинки. Лапка бодро шагала по глянцевому полю атласа, игла продевала нить сквозь ткань. Ярко светила в глаза лампочка, щёки заливал румянец, как всегда бывало, когда девушка сосредотачивалась на непростой работе. Работа кипела. Ах, сколько приключений пришлось пережить, прежде чем она добралась до машинки! Покусанными губами и погрызенными маркерами пришлось пожертвовать ради эскиза — что поделать, муки творчества. Мари, кажется, до сих пор чувствовала на языке горьковатый привкус пластика. Нервными клетками — на этапе снятия мерок. Свои размеры Маринетт знала прекрасно. Как знала и коварство собственного тела: в последние годы оно удивляло её особенно часто. Не то чтобы она сильно выросла и стала, наконец, похожа на образ той, какой всегда хотела быть… но детали раздвижного портновского манекена, к которому она булавками крепила ткань, всё-таки приходилось тревожить. А сколько дней ушло на то, чтобы выбрать подходящие ткани (проверить, не оставил ли нерадивый продавец на ней зацепок), скроить платье, приколоть элементы, чтобы затем всё это сметать… затем сшить, кое-где распороть, перешить заново, рискнуть, работая монструозно гремящим оверлоком — Мари всегда до ужаса боялась его ножа, но что делать?.. Последние этапы были самыми долгими, но не самыми утомительными. Маринетт привыкла работать руками, и умела получать от ремесла удовольствие. Но дизайн… …его призрак и сейчас не давал девушке покоя. Когда ладное, готовое платье висело на плечиках, крючком цеплявшихся за дверцу шкафа. А Мари смотрела на него с огорчением, ужасом и негодованием одновременно. Ну как, как такое могло прийти ей в голову?! — Не вижу ни одной проблемы. Алья говорила как всегда, уверенно, с категоричностью эксперта «во всём». Её смуглое лицо смотрело на Маринетт с экрана смартфона. Для порядка подруга то хмурила высокий лоб, то удивлённо поднимала умело подкрашенные брови. Мари, работая ногами, придвинулась на стуле ближе, чтобы подруга могла получше рассмотреть масштабы катастрофы. — Хотя нет, — вздохнула Сезар, — одна проблемка есть. Оно на меня не налезет — как и всё что ты шьёшь на себя. — Я про дизайн, — нетерпеливо проныла Мари, — неужели ты не видишь?! Это кошмар! Снежно — белое платье, длиной чуть выше колен, силой дизайнерской мысли было лишено рукавов и имело изящный отложной воротничок. А ещё — ряд клавиш, арабеской тянущихся от правого плеча к левому бедру. Чёрно-белой лентой пересекая живот. По задумке оно должно было подчеркнуть фигуру — одна беда, Мари как-то подзабыла, что подходящей фигуры у неё нет. Зато была она на эскизе — но то эскиз… — Маринетт Дюпэн-Чен, — строго произнесла Алья, — я вижу платье на вешалке. И оно чудесно. Хотя, видит Бог, для серьёзного вердикта я должна видеть его на человеке. Так вот, вопрос вечера — с какого фига оно не на тебе? Маринетт оторвалась от стула. Подхватила плечики за крючок, и молча перевесила платье тыльной стороной. Теперь подруга могла видеть потайную молнию, тянущуюся до места, где ткань будет закрывать ягодицы. Алья честно пыталась сохранить серьёзное выражение лица, но проиграла характеру. Она согнулась, на секунду исчезая из поля зрения. За кадром раздался звонкий хохот. — Солнце моё, — сквозь смех произнесла раскрасневшаяся подруга, когда снова появилась в прицеле камеры, — помнишь, я обещала звать тебя Мари Дюпен-Чем-Ты-Думала?.. предложение, как я вижу, ещё актуально! Как ты его собралась застёгивать? — Я на твою помощь рассчитывала! — буркнула Маринетт. Она врала. На самом деле ни на что она не рассчитывала. Ей просто вдруг захотелось показать миру высший портновский пилотаж, и вшить в лёгкую, скользящую ткань длинную молнию. Самую длинную, какая только нашлась в запасниках. Была она белой, белым стало и платье. Маринетт совсем не подумала, как будет это чудо на себе застёгивать. — Ну, извини, Донна Кихот! Твоя Санчо Панса не всегда может быть рядом. Ну ладно. Молния. Что ещё-то не так? К этому вопросу девушка подготовилась основательно. — Белый цвет, — начала перечислять она, — ты же меня знаешь. Не пройдёт и минуты, как я во что-то вляпаюсь. Упаду. Не знаю… меня чем-нибудь обольют? — Риск велик, — без улыбки кивнула Алья, — очко засчитано. — Клавиши! Ну посмотри, они же ужасно пошлые… слишком буквально, слишком вульгарно… это не дизайн, это… Алья приложила указательный палец к губам, требуя молчания. — Ты идёшь на премьеру, где будет выступать Агрест… — Никуда я уже не иду, — насупилась Мари. — Цыц! Он тебя не ждёт. Это будет очередной сюрприз. Как ни прискорбно. Так что твоя задача — привлечь его внимание, да? Как-то… о чём-то… намекнуть… Девушка неуверенно кивнула. — …хотя с проницательностью этой блондинки проще принести транспарант… но нам этот вариант не подходит. Тебя сдует вместе с табличкой. Поэтому в дело идёт платье. Оно должно быть ярким, но не броским. Такое, чтобы этот пень дубовый вдруг понял, что ты надела это чудо не просто так, а специально ради него! Никто ж кроме него на рояле играть в этот вечер не будет. Ну так вот, то что я вижу — идеальный вариант! Разве что… Она поскребла ногтем переносицу. — Что? — нетерпеливо спросила Мари. — Ткань? Да, да, я тоже считаю что она слишком тонкая. Прозрачная! О чём я думала?! Это же платье, не ночнушка! Всё правильно, нужно распарывать и перешивать, и… — Гм. Не. Я хотела сказать, что посыл-то получается очень уж двусмысленный. Клавиши… звучит как: «хэй, парень, не хочешь сыграть на мне гамму Шопена»? Но, если задуматься, не этого ли ты добиваешься? Мари, краснея, наматывала на палец прядку жёстких, чёрных волос. Её гордость и огорчение: пока некоторые девушки мечтали о таких вот струящихся, как шёлк, чёрных волосах, Мари мечтала превратить их в локоны. Пока из этой затеи не вышло ничего… — Я уже и не знаю, — сказала Мари. И про себя удивилась — боже, она сказала это вслух! Удивилась и Алья, хотя честно старалась не подавать виду. — Столько времени прошло… мне восемнадцать… в следующем месяце… ему уже… а ведь ничего не изменилось, Аля. Подруга понимающе угукнула. — Но ты держалась молодцом. Четыре года. Вау! Знаешь, я очень рада за тебя. — За то, что я шла на рекорд? — спросила Маринетт, печально улыбаясь. — Нет, — мотнула головой Сезар, — за то что ты это приняла. Мы обе с тобой поменялись — и наши ценности. Но настоящие чувства, как наша дружба, остались. — Да. — Прекрасно. Тогда, чёрт дери, зачем ты шила это чудесное платье? — Пусть это будет последним рубежом, — Мари призналась скорее себе, чем подруге, — что выйдет, то выйдет. Но я хотела, чтобы всё было шикарно. — Со спецэффектами и помпой? Ха! — тепло улыбнулась Аля. — Ну так, похоже, всё к этому идёт, подруга! Не сыграет этот далдон, так сыграет кто-нибудь другой, когда ты соберёшься. Это Агрестовы проблемы, не твои! Поверь мне на слово — ты секси, а в этом платье, уф, пш-ш-ш! Мари искренне рассмеялась. Под немного смущённым и растерянным взглядом Альи. — Я похожа на недокормленного подростка! Посмотри, юбка выше колен — значит будет видно тощие ноги, острые эти коленки… кошмар! Боже, чем я думала? — «Боже, чем я смотрю», — перебила её Сезар. На фоне шевельнулись тени — будто кто-то прошёл, но Мари не была в этом уверена. В любом случае, беспокоиться не о чем, уши подруги закрывают беспроводные наушники. — Глазами. — Тогда сходи, будь добра, к окулисту, — фыркнула Аля. — Ты худенькая, верно, но ты давно уже не ребёнок. Как будет настроение, подойди к зеркалу, и внимательно посмотри на себя. Без эмоций. Просто пообещай мне, что не станешь себя ни в чём убеждать. И тогда мы об этом ещё раз поговорим. Если потребуется. — А если не потребуется, значит я плохо смотрела, — улыбнулась Маринетт. — Да. Они пару секунд играли в гляделки. Аля, судя по серьёзной мине, настроилась на битву, и отступать не собиралась даже перед обезоруживающей улыбкой. — Ты, — сказала Сезар, тыча в камеру пальцем, — четыре года занималась гимнастикой. У тебя спина прямая, как у балерины! Да все девчонки, до самого выпуска ей завидовали. Мы чувствовали себя зачуханными, кашлющими сутулыми собачками рядом с тобой! Завидовали, и ничего не делали, потому что понимали какой в это вложен труд! Мы к этому не были готовы, и в тайне за это ненавидели себя. И твоя растяжка тоже — зависть. Да, ты худая. Полегче меня, это точно. Да, может быть ты не проф — спортсменка, но ты спортсменка, чёрт побери! Дюпен-Чен, ты не видишь своей красоты и силы, зато её видят остальные. Уж можешь мне поверить. И знаешь что, дорогая? Я горжусь тобой. Потому что это, как и многое другое ты делала для себя, а не для того чтобы понравиться зефирному Агресту. Вот это — настоящая Маринетт! Ты начинаешь жить для себя, и тебе это не может не нравиться. Разве не так? Мари коротко пожала плечами. Улыбка дрогнула. Со стороны может, так и было — гимнастика была не для Адриана. Для того, чтобы уступать Ледибаг не так уж сильно. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что без волшебных серёжек ей нипочём не запрокинуть ногу к потолку. Без них она неуклюжая, серая мышка… Самая обыкновенная девочка, живущая обыкновенно — необыкновенной жизнью. — Ты ведь чувствуешь драйв свободы? — продолжила наседать Аля. — Так? — Да, — признала Мари, — так, но… — Вот и продолжай. Не останавливайся. Пусть тебя несёт твоя неугомонная натура. Тебе восемнадцать, поживи для себя хотя бы полгода. Передумать никогда не поздно. Пойми каково это — дышать полной грудью! — Но у меня нет полной груди! У меня её вообще нет! Маринетт замолчала, наткнувшись на полной укоризны взгляд. — Тебя, похоже, на этой теме перемкнуло. Или это шутки такие? Боже, Мари, ну как можно быть такой умницей и такой дурочкой одновременно? Я не буду разубеждать тебя. Это сделает сама жизнь. Разговор сместился на более нейтральные темы. Мари вертелась на стуле, слушая об альиных приключениях в роли журналиста. Подруга устроилась на практику в «Magazine terriblement prétentieux», и теперь, когда Сезар хватало сил просто стоять, она потчевала Мари невероятными историями. Самой Мари в ответ рассказать было нечего: после выпуска из лицея она решила взять годичную паузу, как делали почти все её ровесники. Осень ушла на Италию, зима на Берлин и Прагу. Весной вместе с родителями она колесила по Франции, совсем забыв об обязанностях Баг. Впрочем, теперь, после победы над Бражником, их оставалось немного. Удивить Алю было нечем — она и сама была заправской туристкой. Сейчас Париж грело знойное лето, и Маринетт казалось что она застряла в этой неподвижной жаре, как жук в янтаре. Кругом вращалась жизнь, у всех всё менялось — непоколебимые пары рассыпались, чтобы объединиться в невероятные союзы. Но и эти не выдерживали месяца. Впрочем, месяцы теперь казались длиною в пару лет. Кто-то начинал строить карьеру, кто-то зарывался в учёбу, с лицейской скамьи запрыгнув в университет. И только у Мари всё оставалось стабильно. Как раньше. Ни шага назад, ни шага вперёд. Она чувствовала себя капитаном, чей корабль попал в годичный штиль, а команда на глазах ныряла в спокойную воду, чтобы доплыть хоть куда и устроиться матросами чужого флота. «Неужели, — думала Маринетт, пропуская мимо ушей очередной виток увлекательной истории, — всё самое яркое, что было в моей жизни — это серёжки Баг? Амулет Бражника был моей целью, и теперь когда её не стало, не стало и меня? К чему всё это было?» — Ау, Мари! Ты меня слышишь? — А, — спохватилась Маринетт, — да-да, так что там сказал редактор? Аля подняла к потолку глаза. — Он сказал, что ко мне пришёл парень! Прямо сейчас! Передать ему привет? Мари не хотела — нового парня Сезар она не знала, и не сильно им интересовалась. Сдалась ещё на предыдущем — стоило только познакомиться поближе, когда Алю в очередной раз посещало озарение и она «передумывала». Мари больше по душе был Нино, однако Лахифф, судя по всему, чувствовал себя прекрасно и без переменчивой Сезар. Хотя надежды на романтичное воссоединение не терял. Как не теряла их и Мари, да и сама Алья. Отношения этих двух вышли на удивление запутанными, полными ссор, откровений и страстей — таких, что Мари брала за горло зависть. — Я думала ты придёшь сегодня, и мы посидим с твоими тоддлерами, — растерянно произнесла Мари. — Родителей сегодня нет, уложим сапотисов спать, и можно смотреть кино хоть всю ночь… я как раз хотела предложить… — Ох, Маринетт… — вздохнула Алья с такой миной, что девушке стало жалко подругу. Кажется, она и сама была не рада вечернему появлению ухажёра. — Я бы «да», но… мы видимся с ним раз в неделю! И… прости. Она попыталась изобразить улыбку. — Но завтра — обязательно, — попыталась поддержать креолку Маринетт. Выяснилось, что завтра работа, в среду «детский день». Договорились на четверг. — Я как раз придумаю, чем тебя порадовать, — попыталась оправдаться Аля. — Тогда я — чем тебя удивить! — Пока-пока! — Пока… Девушка со вздохом откинулась на спинку кресла. Бездумно уставилась на разводы от лампы на потолке. Взгляд скользнул по розовым стенам, украшенными фотографиями в рамках, постерами и причудливыми тенями, отбрасываемыми фигурным абажуром. За окном стоял душный июльский вечер; кондиционер работал вовсю — не помогали даже открытые окна. Маринетт боялась подходить к ним — с улицы тянуло духотой, несущей запах разогретого за день асфальта. Сейчас, к ночи, с Сены поднялся некрепкий ветер, он колыхал лёгкие, цвета чайной розы, занавески, но облегчения не приносил. Днём было хуже: Мари, не зная куда деться от жары, осталась в одной только футболке с короткими рукавами и до скуки постных, скучных трусах. Её наряд проявил себя только сейчас — наконец, в награду за дневные муки, она чувствовала лёгкий холодок, бегущий по коже. Вызывающий приятную волну мурашек. Девушка, отталкиваясь от пола пяткой, поворачивала стул то вправо, то влево. Голова лопалась от мыслей — весёлых и печальных одновременно. Глаза, словно не повинуясь хозяйке, продолжали изучать комнату. Выцепляли новые вещи: монитор и компьютер, которые пришлось всё-таки заменить. Бельевой шкаф в тон обоям. Релакс — подушку. Набор новых фотографий, привезённых из тура: Маринетт развесила их скорее следуя привычке, чем желанию. Много чего осталось и от старых времён: и милый сердцу коврик, и абсолютно бесполезную, но любимую гостями софу. Угловой столик, который так удобно раздвигался, превращаясь в раскроечный «полигон». Розовое трюмо с косметикой. Портновский манекен. Лестницу, тянущуюся на второй «лже-этаж», где под люком, ведущим на террасу, стояла старая её кровать. От одной только мысли, что спать придётся под касаниями горячего парижского воздуха, Мари сделалось дурно. И она решила про себя — сегодня хватит ей и софы возле кондиционера. Взгляд скользнул ниже. Упёрся в ставшее ненавистным платье, всё так же висевшее на плечиках, крюком уцепившихся за створку шкафа. Смотреть на него не хотелось совершенно. Как и надевать. И… хотелось одновременно. Она понимала, что платье и в самом деле хорошо. Ненавидит она его вовсе не из-за дизайна. А из-за того что оно, белоснежное, из запятой в истории, связывающей её с прошлым, может превратиться в печальную точку. Если про него забыть — всё продолжится как прежде. Не заметил, и ладно, не в первый же раз, верно? И снова сомнения, снова метания, мысли, смятые в бессоннице простыни. Но как только она выйдет в нём, пути назад не будет. Если он проигнорирует её теперь, то это уже не тревожный звонок. Это самый настоящий сигнал тревоги. В любом случае начнётся новая история. Начинать заново — всегда страшно. «Будь что будет. Или… нет? Боже, я такая трусиха!» Маринетт резко отвернула голову в сторону. Теперь взгляд задержался на большом, в рост, зеркале. Чуть наклонённое вверх, оно отражало алые закатные лучи, пробивающиеся сквозь неплотно закрытые шторы. Огненная полоса тянулась вдоль потолка. Двигалась неспешно, медленнее даже улитки, и постепенно таяла, теряя краски. В зеркале Мари увидела кусок комнаты, «балкончик» с кроватью на нём. Обрезанную рамкой саму себя. Вернее — худые, неприкрытые, чуть тронутые загаром ноги. Мари подняла правую ножку так, чтобы на светлую кожу легла гаснущая солнечная полоса. Пошевелила пальцами — это нисколько не отвлекло, и тяжёлые мысли продолжали вьюжить в голове. «Как же скучно…» Нужно развлечь себя хоть чем. Но она знала, что очередной сериал в лучшем случае отправит её спать раньше задуманного. Читать так же не было никакого настроения. В душе она была полчаса назад — и отдохнувшая под тугими струями кожа была за это благодарна. Можно было дотронуться до серёжек, призвать Тикки. Но прыгать сейчас по крышам… только бередить рану. «Нет, спасибочки!». Она уже было отвернулась от зеркала, как опытным взглядом хлебнувшего опасностей человека, заметила какое-то неясное движение. Как бы невзначай, она подвинулась левее, чтобы лучше видеть окно. Пальцы вцепились в поручни кресла — сердце в груди билось как заведённое. Девушка нервно облизнула губы. Сейчас к ней вернулась изгнанная скучным годом жизнь. Она бежала по венам, заставляла мышцы напрячься. Мари с кривой ухмылочкой подумала, что ничему так не будет рада, как вернувшемуся Бражнику и его упрямым акумам. Адреналин бурлил. Но надолго его не хватило — за дело взялся разум. В голове всплыло два предположения: это мог быть запозднившийся голубь, или… …или! Теперь она чётко видела, как в распахнутое окно заглянула белокурая голова, увенчанная большими чёрными ушами. Хищное лицо скрывала полумаска. Нечеловечески-зелёные, с вертикальными линиями зрачков, глаза шарили по комнате. И вот они наткнулись на Маринетт. Секунда, и гость исчез. Маринетт скрыла улыбку ладонью. Да, акуме она обрадовалась бы больше. Но и Нуар, подозрительно зачастивший в дом Дюпен-Чен, был лучше, чем ничего. Пожалуй даже получше чем Сезар! Самоуверенный мальчишка-зазнайка, настырный до оторопи и раздражения, за четыре года превратился в уверенного мужчину с замашками городского философа-романтика. Для Маринетт он был интересным собеседником. Она с некоторой натяжкой могла бы назвать его другом — насколько можно назвать другом человека, который обоснованно скрывает настоящее лицо под маской Нуара не видно было целый месяц, и вот поди ж ты! Явился. Обычно Мари принимала его на балконе — в комнату они так и не перешли. Видимо, за порогом для него заканчивалась улица, королём которой он когда-то давно себя объявил. Ну, а здесь, в доме, она была королевой замка Дюпен-Чен. То есть здесь его полномочия заканчивались. Маринетт с тоской понимала его как никто другой: под такую жару прыгать по раскалённым крышам его могла заставить только скука. И тоска неопределённости. Девушка испытывала по этому поводу противоречивые чувства. С одной стороны, ей очень хотелось, чтобы хоть у Нуара в жизни всё наладилось. С другой — она очень боялась остаться одной. Знаменитостью с реальными победами, но без реального имени. Ей было жаль Нуара, которому приходилось страдать в лучах прошлой славы, без понимания куда себя пристроить в жизни, где амулеты ничем не помогают хозяевам. А только висят тяжким бременем: попробуй, переплюнь подвиги, будучи обыкновенным человеком. Мари скосила глаза в сторону окна — за ним алело закатное небо. И больше ничего. Ну вот, теперь она спугнула единственного собеседника на вечер… Секунду спустя, Маринетт сообразила, что могло напугать Нуара. Для верности обозрела себя в зеркало. «О Бо-о-о-о-же-е…» Если до «стратегического манёвра» с креслом, нижнюю часть её наряда ещё можно было принять за очень короткие шорты… то после «неглиже» не разглядел бы только слепой. А у Нуара великолепное зрение, уж она-то знает! Сперва она смутилась. А затем захотела рассмеяться: будет урок, нечего подсматривать в чужие окна! К щекам прилила кровь, но это было отчего-то приятное смущение. Когда голова возникла в другом окне, где шторы оставляли совсем уж узкую полоску, Маринетт не поверила глазам. Нуар никуда не ушёл! Он просто сместился к соседнему окну, откуда его сложно было бы заметить! Первой её реакцией было сигануть к гардеробу, и запрыгнуть в любые, пусть даже зимние, штаны. Она уже дёрнулась, чтобы встать. Но затем остановила себя — теперь спешить ей не хотелось. Надетые штаны станут Нуару сигналом, что Маринетт его разоблачила. А это значит, что Кота в своём человеческом обличье она больше никогда, вообще никогда не увидит! Допустить такого было нельзя. Было в нём много важного не только для Баг. Но и для Мари… «Итак, — ошарашено подумала она, — за мной подглядывают! Вот это новости! И что я с этим должна делать?». Чувства девушка испытывала противоречивые. С одной стороны, ни одно существо мужского пола не видело её без штанов. Даже Лука, который тоже, кстати, интересно устроился в новом мире. Это если не считать эпизодов на пляже. Но так-то пляж! И это было смущающе, обидно… С другой Мари не была пуританкой, и ханжой тоже не была. В её коллекции были и закрытые, и раздельные купальники. Было бельё в шкафу. А на некоторых блузках и платьишках даже кое-какое декольте. Более того, она уже давно для себя решила, что в наготе нет ничего зазорного. Если та не выставлена на потребу пошлости, или деньгам. Торговать собой — это одно. А нравиться — совсем другое. И ей самой было интересно стать объектом чьего-нибудь пристального интереса. Нет, не обыкновенного, какой бывал и в коллеже, и в лицее — тогда, во-первых, она не была неглиже, а во-вторых сами наблюдатели не вызывали ничего кроме раздражения. Другого… как… хоть бы и на том же пляже! Но, увы, там и без неё хватало на что пялиться. Или она в самом деле не была интересна мужчинам. «Нет, — говорила она себе, — меня не влечёт такое времяпрепровождение. Мне просто интересно на что оно похоже! Это любопытство. Самое обыкновенное. В жизни надо пробовать всё, и разное». Так оно и было на самом деле. До этого дня Мари не делала с этим ничего «нарочного», ждала, что всё случится само-собой. И, нате вам, случилось. Дождалась! Маринетт закусила губу. Замерла с ужасом, возмущением, восторгом и предвкушением чего-то, напоминающего приключение. В голове перепуганными птицами метались мысли: но это же Кот! Кот! Нуар! «Да, и что?» — вдруг с холодной ясностью задала она себе резонный вопрос. Это «и что» не было таким уж откровением. Нуар не уступал парням, которых можно было отнести к разряду «симпатичных». Он не был обделён харизмой, в самом деле сделался умнее. И — эта мысль её всё-таки смутила — Нуар был их куда сильнее. Эта мысль также Америк не открыла. Да, амулет давал ему просто звериную силу и звериную же ловкость. Зверем он и был! Без личности, без лица, немного диким, и, чего таить греха, оттого немного притягательным. И ей не было так уж противно, когда он находился рядом, в этом бывшем когда-то смешном обтягивающем костюме. Он не превратился в громадного шкафоподобного медведя. В конце-концов он был котом, котом и остался. Стройным, высоким и гибким. С крепкими жилистыми руками, повадками лесного хищника. Мышцами, в разумной мере. Были они там, где это необходимо и задумано природой — всё на месте, всё по делу. Он не был похож на некоторых отъевшихся, раздутых гормональным бумом — мужчин с детскими лицами. Не выглядел он и бахвалистым качком. Как и сказано, Нуар всегда был котом. Домашней версией прежде, и немного уличной — сейчас. И эта его хищная, «облегчённая» мускулинность Нуару очень шла. Словом, Маринетт по хорошему было приятно им… любоваться. Он был в равной степени знакомым и таинственным незнакомцем. Природа его нечеловеческой ловкости была ей ясна, но в то же время таила загадку. Его так же было интересно изучать. Ждать, что он «выкинет» нового. С возрастом Нуар потерял предсказуемость, но приобрёл шарм. Хотя… иногда ей недоставало его прежней развязности. Но, быть может, таким он был только с Дюпен-Чен. «Он друг Ледибаг, — напоминала себе Маринетт, — и приятель Дюпен-Чен. Просто друг. Это нормально, что я смотрю на него, как на статую в парке. Это просто эстетика. Ничего больше. Я художница, и мне положено быть эстетом». А теперь эта статуя пялится на её ноги. Мари сделала вид, будто копается в телефоне, чтобы Нуар не заподозрил ничего раньше времени. Кусая губу, она колебалась ещё секунду. А затем позволила себе небольшую шалость. «Это будет моя маленькая месть, и, заодно, проверка», — твёрдо решила Маринетт. Хотя умом понимала, что в решении этом нет ни грамма логики. — «Поиграем, ушастая зараза!». Напустив на себя вид человека, глубоко увлечённого чем-то найденным в интернете, она резко откинулась на спинку стула — та жалобно скрипнула. Выдохнула сквозь зубы, давая себе установку расслабиться. И, как можно эротичнее — ну, так она себе это представляла! — положила ногу на ногу. Затем, почувствовав что этого недостаточно, сладко потянулась всем телом. Снова скосила глаза. Нет, Кот не сорвался с подоконника, сражённый увиденным. И не подался вперёд, чтобы рассмотреть её получше. Маринетт стало немного обидно. Она чувствовала, что ходит возле порога какой-то смутно знакомой игры. Ещё было время повернуть назад (можно, например, совсем некрасиво почесаться). Или… пойти вперёд? Щёки охватило тепло: Мари с восторгом и ужасом поняла, что вообще, ну ни капельки не хочет поворачивать назад! Ей не ясна была суть этой игры. Но правила она улавливала женским чутьём, подаренным природой. «Я достаточно натерпелась скукотищи, и сделала для людей больше, чем кто-то ещё! В конце-концов, Аля сказала правильно — я уже взрослая, чтобы принимать решения! А что сказала бы она на этот счёт… что ж, это её вообще не касается. Это моё!» Она бездумно листала ленту новостей, раздумывая, что бы такое предпринять — нужно было спешить, пока «невидимка» не вздумал сбежать, или, ещё хуже, постучаться в окно. Этим он испортит всё веселье! Маринетт едва удержалась, чтобы не прищёлкнуть пальцами — её посетила новая идея. Более пугающая и смелая, чем предыдущая. Однако, в этом и было главное правило — повышать ставки. Чтобы адреналин бурлил в крови, как год назад! Довольная собой, Мари поднялась со стула. И, неспешно, шагая от бедра — «я сроду так не ходила, о господи, чем занимаюсь?!» — направилась к сиротливо висящему платью. Встала так, чтобы оставаться в поле зрения ушастого, и, одновременно, краем зрения видеть его зелёные глазища в зеркале. Она внимательно смотрела на платье, но мысли были не о нём, а о футболке. Которая, говоря по чести, была ей мала уже года два как. Девочка выросла, и ткань сейчас едва прикрывала… «О боже, боже, боже! Он сейчас видит меня… гм… сзади! О-о-о! Какой ужас!» — Для верности она снова посоветовалась с зеркалом. Стекло не врало — Нуар должен был видеть всё распрекрасно. Маринетт хотелось шкодливо хихикать. «Стоп, — сказала она себе, — ты уже взрослая девушка, ты носишь гордое звание женщины, тебе не положено так хихикать. Потом. Всё потом!». Она встала на цыпочки, якобы собираясь смахнуть невидимую пылинку. Вытянула руку вверх — так, чтобы футболка поднялась уж наверняка. И тут её осенило. «О чёрт! На мне же не трусы даже, а позор женского белья! Чем ты думаешь, Дюпен-Чен?!» Эта мысль породила третью. С ней-то Мари, шагом гимнастки, на цыпочках, направилась к шкафу с бельём. Действовать пришлось очень быстро: Нуару могло не хватить обзора, и тогда он может перестать таиться… «Белому платью — белое бельё. Нельзя же носить его без белья, так?» Эта идея посетила её впервые, но оказалась она очень кстати. На выбор времени не было. Пальцы быстро перебрали тонкие и не очень кружева — нейтральные чёрные, розовые, винного цвета. Чашек Мари не признавала, ей как-то не удалось с ними подружиться… хотя бы потому, что они её слегка унижали. Словно намекали на изъян… Наконец, она нашла белый комплект. Изящный бралетт: два несложных в шитье треугольничка лёгкого, как паутинка, шантильи, скреплённых тонкими же лямочками. К бралетту полагались нескромные, но очень красивые трусики. Маринетт не терпела беспорядка нигде, но особенно — в шкафу. Бельё, большей части сшитое собственноручно, она хранила на специальных крохотных «вешалочках». Чтобы оно не мялось, не путалось. В итоге эта привычка оказалась очень даже полезной. Довольная собой она вернулась к платью. Эта странная роль жертвы «сталкера» захватила её — Мари вдруг начало казаться, что за ней никто и не следит вовсе… Девушка приложила бельё к платью, словно бы сравнивая оттенки белого. Стреляя вслепую, она, как всегда попала — как и полагалось Леди Удаче — комплект по тону подходил идеально. Но это было только началом действа. «Ты у меня с подоконника сверзишься, — мстительно подумала Маринетт, — о! Тебе некуда будет деваться. Подглядывать это тебя не отучит… впрочем, а что такого? Я — не судья. И сама была немного сталкером. Чуть-чуть». Вот об этом она старалась думать пореже. Своё прежнее поведение оправдывала возрастом, влюблённостью, желанием добиться своего — словом, отмазок находилось достаточно. Но факт оставался фактом. Было время, когда она следила за Агрестом. Не так, как Нуар, конечно, но… как бы она поступила на его месте? Было время, когда она искала эти отмазки. А теперь вдруг… расхотелось? «Аля была права! Всё что мне было нужно — немного свободы. Я имею право на юмор!» Она кивнула мыслям. Неспешно, то ли отсрочивая задуманное, то ли растягивая это странное удовольствие, девушка подошла к зеркалу. Смотрела она куда угодно, но только не под ноги — пребольно ударилась мизинцем о тэобразную ножку. Стиснув зубы, снова повернулась к окну спиной. Убедившись, что Нуар никуда не делся, для вида приложила бельё к груди — это уже был не намёк! Если Кот ещё не понимал, до какого уровня подглядывания дошёл, то теперь было самое время одуматься. Лучше проверки Маринетт не придумала. Она даже для порядка порисовалась перед отражением — как замечательно будет смотреться на ней этот комплект! «Если он сейчас смоется, я буду распоследней дурой. Тогда открою бутылку с вином, вот так!». Она знала, где родители хранят столовое вино, и знала так же, что это небольшое похищение ей сойдёт с рук. Стараясь не смотреть в сторону окна, алея щеками, Маринетт повесила бельё на край зеркала. Но… всё-таки не удержалась. Кот никуда не делся! Наглые зелёные глаза смотрели, и вовсе не на комнату… «Вот засранец», — с весельем обречённого висельника подумала Маринетт. Боль, пульсирующая в пальце даже помогала. Маринет сделала глубокий вдох, как перед нырком в ледяную воду. Говоря по чести, она не верила, что сумеет осуществить задуманное. Это просто немыслимо. Невозможно. Не в её характере. Ведь Дюпен-Чен — трусиха, которая четыре года заикалась рядом с мальчиком, который ей нравился. Все изменились, но только не она… «Это, — сказала себе Мари, — точка невозврата. Если я сделаю это, значит была не права. Значит я тоже изменилась. О! Если я сделаю это, значит я уже изменилась. Значит я вышла из этого болота…» Она знала что это правда. Ей нужен маленький, но серьёзный шаг, который выдернет её из этого душного застоя. И она — уже она, а не Баг! — ступит на тропу приключений. Там будет смех и слёзы, но там будет жизнь. И уже за ней будут наблюдать, а не она за другими. «Я не обязана этого делать,» — Маринетт посмотрела в широко распахнутые голубые глаза своего отражения. И словно бы увидела себя впервые. Крохотный, аккуратненький носик. Округлый, но изящный овал лица. Тонкие стрелки бровей. И кораллового цвета губы на чуть загорелом, но всё же бледноватом лице. Но глаза… до чего же они у неё огромные!.. Маринетт медленно моргнула: пушистые ресницы опустились, а затем вновь поднялись. Получилось очень красиво. Рука потянулась к затылку. Рывком сдёрнула сжимающую волосы резинку — и на прикрытые футболкой плечи упал иссиня-чёрный поток волос. Напряжённо улыбаясь, она тряхнула головой, позволяя антрацитовой волне рассыпаться по спине — волосы здорово отрасли за год, и теперь доставали до нижней части лопаток. «Я не обязана этого делать, — повторила Маринетт, — и не сделаю, если не хочу. Я не стану от этого хуже, я просто кое-что о себе пойму. Я должна себя проверить». Медленно, как во сне, она опустила руки. Кончики пальцев ухватили края футболки. Маринетт замерла. Сглотнула вставший в горле ком. Не выдержав напряжения, плотно зажмурила глаза — будто и в самом деле вознамерилась нырять. Вреда от этого не было: от волнения она всё равно не видела ничего и никого. Пальцы мелко дрожали, дрожала и сама Маринетт. Сперва Мари хотела сделать это быстро — будь что будет. Нужно жечь мосты! Но затем решила дать себе шанс передумать. А если нет, то получить немного этого странного удовольствия. Удовлетворения кого-то, живущего глубоко в сердце. «Имею на это право… имею… право… господи, какая это глупость!». Маринетт медленно выдохнула. И столь же медленно потянула футболку вверх. В полной тьме зажмуренных век обострились чувства. Стопами она ощущала тёплое, нагретое жарой дерево паркета. Кожей обнажённых ног — лёгкое дуновение холодного ветра, идущего от кондиционера. Ветерок касался икр, бёдер. Ягодиц. Мари, не отдавая себе отчёта, всем телом потянулась за футболкой — ткань скользила по талии, подставляя ветерку всё новые и новые участки тела. О которых она не думала, забыла даже о них думать. Вот холодок коснулся напряжённого живота, поднялся выше… Футболка коснулась грудей. Чуть задержалась на них — девушка позволила себе не торопиться, всё так же тянулась вверх… «Офигеть, офигеть, офигеть!.. я сошла с ума! Я делаю это! Я это делаю!» Ветерок обнял грудь. По коже пробежала жаркая волна мурашек, контрастная сквозняку. Мари почувствовала, как ткань царапнула поднявшиеся соски. Не сомневаясь больше, девушка сдёрнула футболку с тела. Медленно открыла глаза. Перед ней стояла обнажённая, в одних только трусиках, девица. Растерянно моргающая голубыми глазами, до смерти перепуганная. Сперва старая, трусливая Маринетт взяла верх. И девушка смущённо прижала к груди скомканную футболку. Но теперь Мари словно видела себя со стороны — и видок этот показался ей жалким. Она резко вскинула подбородок — девушка в отражении посмотрела на неё с вызовом, гневом во взгляде. Отражение одним решительным движением отбросило одежду в сторону — футболка упала где-то рядом с софой. Старая Мари без боя не сдавалась — руки сами потянулись прикрыть предплечьем крохотые грудки. Но сделать это значило выдать себя. И Маринетт одержала ещё одну победу над собой. Мягко опустившись на пятки, она расправила плечи. Возвращая фигуре ту осанку, которой так завидовала Алья. Теперь Мари позволила себе бросить короткий взгляд в сторону окна — последний штрих, последний вердикт. «Тест для котика». В щели между занавесями мерцали изумрудные глаза. Нуар напрочь завалил тест. И, одновременно, прошёл его. Внутри, в душе, за нервной маской, Мари летала на новообретённых крыльях. Словно безногий, который открыл в себе чудесную возможность не только ходить, но и бегать — она ликовала! И она продолжила бы ликовать не меньше, прояви Кот достойный джентльмена такт. Но тот поступил иначе — это возмущало. Немного разочаровывало. И… невообразимо радовало! Мари, обретая вдруг какую-то силу, уже милостиво простила его. Потому что если он смотрит — значит, она ему всё-таки нравится. «Я нравлюсь парню — но ведь это нормально. Почему я удивлена? Я же не отвоёвываю его у Баг. Но он смотрит, а значит, как минимум, мы две для него на равных.» Она подняла глаза на отражение. Теперь не только девушка в зеркале, но и она сама смотрела на себя по-другому. Маринетт сделала шаг назад, чтобы лучше видеть тело. Загар никак не хотел держаться на бледной коже — даже под летним жарким солнцем. Оно лишь чуточку подтемнило кожу; на груди остался бледный отпечаток лифа купальника, из-под резинки трусиков выглядывали такие же светлые полоски. Но эта бледность чудесно контрастировала с полумраком, который разгонял один лишь свет настольной лампы. Мари повертелась перед отражением, стараясь рассмотреть себя получше. «Да, — решила девушка, — я не идеальна. Однако…» Она вдруг отчётливо увидела талию. Не слишком узкую, без резкого перехода, но всё-таки талию! Высокую, женственную. Это уже не фигура мальчика, не та, которой она так стеснялась в четырнадцать. Талия оканчивалась косточкой таза. Он был не слишком широк, но и не узок. Мари повернулась, и бледнеющий солнечный луч упал на плавный, очень женственный изгиб бедра. Её ноги были и в самом деле худы. Но теперь Мари позволила себе не видеть в этом какой-то неправильности и болезненности. Сейчас не видела она остроты коленок — ножки оказались очень даже стройными. С нездешней хрупкостью и изящностью, которая подходит волшебным феям. На них сказались и тренировки. Маринетт снова привстала на цыпочки, любуясь тем, как напрягаются под кожей тонкие, но крепкие мышцы. Увлечённая зрелищем, с головой погружённая в роль, девушка совсем забыла о Коте за окном. Забыла о том, что осталась стоять в одних только трусиках — нагота не смущала. Кожа стала новой одеждой, удобной и правильной. С торжествующей улыбкой на лице Мари повернулась, позволяя солнечному лучу лечь на плечо. Рыжей полосой он пересёк изящное крыло ключицы. Потянулся ниже, повторяя форму небольшой, аккуратной груди. Осветил бледно-розовый ореол, спустился по лесенке рёбер. Упал на плоский, подвижный в дыхании живот. Маринетт медленно, словно во сне, подняла руку. Не понимая до конца, что собирается делать, коснулась подушечкой указательного пальца ямочки в основании шеи. Напряжённая кожа отозвалась мурлыкающе-приятным чувством. Палец медленно провёл линию по изгибу ключицы, и, чем дальше продолжалось это путешествие, тем ярче и яснее становилось это чувство. Мари увидела, что отражение закусило нижнюю губу. На тонкой, длинной шее, под кожей часто-часто токал пульс. Палец скользнул вниз, следом за солнечным лучом. Ноготь слегка царапнул кожу, и это заставило Мари вздрогнуть. Но не остановиться — путешествие по прочерченной солнцем тропе продолжилось. И чем дальше, тем интереснее оно становилось. Уже на груди приятная нега оформилась в яркое, выраженное чувство. Наполненное силой, сжалось в комок. Маринетт не знала, что делать с этим чувством, но до ужаса боялась его упустить. Тело давало подсказку: нужно продолжать, сделать что-то, и тогда ты всё поймёшь. Только не останавливайся. Палец коснулся розового ореола, тронул ягоду соска, и по коже пробежал электрический ток. Поддавшись чувству, она сосредоточила на груди все пальцы. Нежно тронула её так, словно изучая, пытаясь запомнить лаконичную, правильную форму. А затем, следуя порыву, медленно сжала её, пропуская сосок меж пальцев. Накопленная энергия неги на мгновение сжалась. А затем, словно со взрывом, выплеснулась, разлилась по телу, заставляя мышцы напрячься. Мари будто накрыло тёплым одеялом, и это прикосновение вызвало волну тока — кожа тут же отозвалась поднявшимися мурашками. Пульсирующее тепло горячим потоком, от груди, полилось вниз. Сосредоточилось где-то внизу живота, свернулось в тугой узел. Маринетт с шумом выдохнула. Другая её рука, не повинуясь хозяйке, легла на живот. Пальцы нащупали неровности напряжённого пресса, тонкий провал пупка. Это было очень приятно, но… недостаточно. Ладонь заскользила ниже, куда её манила свернувшаяся узлом энергия. Подушечки пальцев уткнулись в резинку трусиков. И, Мари, вздрогнув остановилась. Она знала, что её манит, и что ей хочется сделать… прямо сейчас… «Нет, нет, нет, — сказала она себе, чувствуя жар на щеках и губах, — не сейчас, не при нём! Это уже слишком, Маринетт!» Девушка поняла, что подошла к грани. Опьянённому разуму было всё равно, часть сознания была готова шагнуть за край. Но другая половина этому воспротивилась. Голова кружилась, как после трёх стаканов вина. Мари колебалась секунду. И затем решила сделать то, что удовлетворило бы обе её половины. Она собиралась переодеться, и она это сделает. «Хотя это тоже слишком, да, Маринетт? Маринетт?!» Большой палец уцепился за край трусиков, и потянул их вниз — Мари снова зажмурила глаза, сильно прикусила губу. Но боль эта не вызвала отрезвления. Девушка чувствовала, как непокорное бельё медленно ползёт вниз. Как ткань, скатываясь, цепляется за валики ягодиц. Руки дрожали, дрожало дыхание. Пальцы стиснули грудь, но не для того чтобы поддержать негу — это был жест тонущего человека, хватающегося за проплывающий мимо спасательный круг. Бельё не хотело сниматься. Оно застыло посередине, обнажив самый низ живота, которого никогда не касалось солнце пляжа. Мари успела напугаться самой себя (сердце ухало в груди, разливая жар стыда по телу), передумать… Но в этот самый момент непокорное бельё добралось до низа ягодиц. Потеряло опору. Упало на стопы. «Ты чокнутая! Чокнутая, сумасшедшая извращенка! — в ужасе заорал внутренний голос. Но другой голосок, новой Маринетт перебил: — Может и да! Зато это весело!» Она открыла глаза. Быстро перебрала ногами, сминая стопами ткань — кожа коснулось влажного… а, быть может это ей только показалось. Уже без прежнего изящества и уверенности, Мари сорвала с вешалочки бельё. Едва ли не прыжком забралась в белоснежные трусики. Дрожа всем телом запустила тонкие руки в бретели. И, спеша, застегнула лямочки лифа. Короткий взгляд на зеркало — она даже не успела рассмотреть, на месте ли кот. Но будто бы нет… в любом случае, на проверку у неё не хватало ни выдержки, ни храбрости. Мелко кивнув отражению, она бросилась к шкафу. Створка испуганно отскочила в сторону, и Мари по пояс забралась внутрь. Наощупь нашла любимый розовый халат. Тонкий, прохладный шёлк лёг на разгоряченную, как после жаркого душа, кожу. Зубы выбивали мелкую дробь — Маринетт спешно запахнула халат, крепким узлом завязала пояс. Выдохнула. Теперь ей стало значительно легче. Хотя всё лицо горело так, что поднеси спичку — та вспыхнет. Маринетт не удержалась, и не без тревоги посмотрела на окно. Она боялась встретиться взглядом с глазами Нура, но, в страхе потеряв контроль, действовала по натию. Меж занавесками виднелся тёмно-синий, в сумерках, Париж. Первые огоньки в окнах соседнего дома. Кота на месте уже не было. «Ну вот! Похоже я его спугнула. Я выдала себя? Или он… он всё-таки засмущался?» — в панике подумала Мари. Следующая мысль была куда веселее: — «О-хо! Я пересмущала Нуара! Ха! Ха-ха!» Маринет тихонечко хихикнула. И, уже не смотря ни на зеркало, ни на окно, прошлёпала босыми пятками к креслу. С разбегу плюхнулась на него, закружилась… Адреналин ещё бил тело мелкой дрожью. Но с души будто упал камень — её захлестнула волна необъяснимого восторга. Восторга победительницы. «Я сделала! О-о-о… бо-о-о-же! Что я сделала-а!» Нервно грызя ноготь большого пальца, Мари подхватила лежащий на полу телефон. Сняла блокировку, и начала бездумно листать ленту. Лишённый смысла текст, картинки, проносились перед глазами. Разумом Маринетт была где-то далеко, дальше всех мемов и шуточек Интернета. Ей хотелось поделиться победой с Альей. Но разве ей такое расскажешь?! Нет, нет и нет… Чертовски обидно! Мари водила губами по острому ноготку, пытаясь заново пережить эту необычную победу над собой. Каждое ощущение, каждую эмоцию… Они — переживания — вернулись. Не так ярко, как это было перед зеркалом, но тёплая волна возбуждения снова прокатилась по телу. Смущаясь, Мари подтянула колени к подбородку. «Всё было странно, однако это впечатляющий опыт», — девушка попыталась сдержанно охарактеризовать случившееся. Ей и прежде доводилось прикасаться к себе. И, конечно же, там. Маринетт не собиралась записываться в монашки. Но прежде это было процессом интимным… хотя интимным был и этот случай, но прежде за ней уж точно никто не подглядывал… Мари с улыбкой листала новостную ленту то вверх, то вниз. Мысли всё никак не могли успокоиться, и взбурлившая фантазия повлекла фантазию дальше, в возможное будущее… вероятное, которое теперь уж не случится, и потому безопасное. Что было бы, если б он не ушёл?.. что стала бы делать она, Маринетт? И что предпринял бы он? «Нет, не-е-е! Это перед ним я бы точно не стала делать! Нет, нет, нет, старушка, ты чего? Да-а… хотя очень хотелось ». Фантазия была неумолима. В воображении Кот никуда не делся. Он… ну, допустим, каким-то чудом оказался в комнате. «Пф. Ну? И что дальше? Всё что могу, это бросить ему в кошачью морду обвинения. Но тогда он никогда больше сюда не явится». Мари вдруг поняла, что если Нуар нарисуется за окном ещё раз, она не прочь повторить представление. Только, конечно, нужно будет исключить стриптиз. Обойдётся. «Пусть пялится ожидая. А я его обломаю…» Все эти мысли жужжали в голове. Но даже они не могли заглушить самый волнующий, тот самый, настоящий вопрос, на который ей почему-то нужно было получить ответ. «Ему нравилось подглядывать? Или… я ему понравилась? А он… гм… завёлся?» Последнее слово заставило её рассмеяться вслух. «И тут мы оба завелись, во дела!» Но смех тут же оборвался. Потому что неумолимое воображение подбросило ей пару невозможных в реальности сценариев. Очень интригующих, интересных… здесь Мари не стала с собой бороться и спорить, ведь она нет-нет, да думала о чём-то таком раньше. А кто бы не думал на её месте? Однако житейский опыт подсказывал, что всё это на грани фантастики. Потому что они оба люди. А люди вечно тупят, смущаются… и, кстати, если бы Кот не смущался, она отвесила бы ему такую звонкую пощёчину, что её эхо услышали бы даже в Сен-Дени! «Да, да, фантазируй сколько угодно, Дюпен-Чен, одного это не изменит. Кот сбежал, увидев твою бледную попку». Маринетт задумалась: а что, если бы она оказалась бы на его месте? Допустим, там был бы Агрест, или… или… Кот? Она бы смущённо отвернулась? «Пожалуй, — печально решила Мари, — если бы риск был невелик, то нет. Я бы не смогла. Слишком уж это… уф-ф. Есть в этом что-то такое, что-то неправильное, да! Но из-за этого такое, такое…». Девушка вдруг поняла, что спокойно сегодня не уснёт. И дело вовсе не в летней жаре. Ей нужно было срочно разгрузить голову. Поболтать хоть с кем-то о чём-то на отвлечённую тему. Иначе всё сведётся к зашторенным окнам, постели, к тому… «Да, к этому. Это не страшно. Но не сейчас. Не. Сейчас». Мари знала, откуда вылезло это «не сейчас». Дело было не в противоречивой натуре. Просто это опьянение чувствами схлынуло бы слишком механически — быстро. И не оставило бы после себя ничего, кроме лёгкого чувства раскаяния и неудовлетворённости жизнью. Вместо волнующих фантазий всплыли бы мыслишки в духе «я одна, совсем одна. Почему?..» Маринетт не готова была променять эмоциональное возбуждение от случившегося приключения на неудобные вопросы самой себе. Девушка пару раз тапнула по прохладному экрану смартфона, вызывая список контактов. Мари была не против выпить коктейль, или вечерний кофе на террасе какого-нибудь кафе. Девушка бегло пролистала вереницу номеров — ситуация выходила печальная. Подруги, может, и ответили бы, но половина сейчас не в городе. У Парижан имеется привычка разбегаться от жары по всей Франции. Деваться было некуда: она вознамерилась позвонить Алье, и выцепить её, хоть бы и с бойфрендом, на душные Парижские улицы. «А если бы, — подумала она, — он сделал бы вид, что ничего не было, и вошёл сюда… я бы никуда не захотела идти. Тут хорошо и прохладно. Мы просто поболтали бы, как всегда, о том, о сём. Кажется, ему нравится меня развлекать болтовнёй — ну так пусть развлекает в удовольствие. Тем более что кончилась эпоха этого идиотского, неудобного для обоих флирта. С ним приятно говорить. Он вроде даже поумнел. Да. Тогда почему он такой осёл?!» Она нажала на кнопку вызова. Прижала трубку к уху — гудки ритмично вторгались в сознание. А затем оборвались. Ту-ту-ту… кто-то на том конце оборвал вызов. Маринетт негодующе уставилась на экран. «Ах! Мы очень заняты! Догадываюсь чем! Ну Аля! Променять подругу на это вот! И ладно был бы красавец, чёрт дери!» Она уже успела решить, что неплохо прогуляется и одна. Вечерний воздух разгонит горячую кровь, развеет мысли. Успокоит… Цок-цок-цок. Девушка испуганно вздрогнула, и выронила из рук телефон — трубка грохнулась на паркет. Вскинула голову, прислушиваясь — не показалось ли? Стук повторился, на этот раз громче. «Да ла-а-адно! Быть того не может!» Она провела ладонью по вороту халата, проверяя, достаточно ли плотно он запахнут. Быстро глянула на своё отражение, поправила сбившиеся в спешке волосы. — А? Кто здесь?.. Два быстрых удара сердца ничего не происходило. А затем в окне, которое было зашторено слабее всего, показалась светловолосая голова с чёрными ушами и чёрной же маской. Зелёные кошачьи глаза смотрели по-звериному равнодушно. — Привет, Мари. Ты не занята? — голос его, размеренный, с лёгкой мужской хрипотцой был тих. Но ворвался в комнату, подобно резкому порыву ветра. Маринетт стремительным движением опустила ноги на пол — так что грохнули о паркет обнажённые пятки. Смущённо расправила полы халата. — О, это ты… нет-нет… я тут… вот… ничем особым не занята… Не зная чем ещё себя занять, она попыталась поднять с пола телефон. Дважды. И дважды промахнулась пальцами мимо смартфона. Сообразив, что выглядит это нелепо, она бросила попытки. — Прости, — прошелестел голос, — я напугал тебя. — Напугал? О, да я подумала что это голуби, и хотела закрыть окна… Нуар улыбнулся, на секунду обнажив острые кошачьи клыки. Уши едва заметно дрогнули. Маринетт молчала, не зная с чего начать разговор. И уместно ли его начинать с головой, торчащей в окне. Молчал и Нуар, думая, должно быть, о том же. — Если хочешь, — он первым нарушил тишину, — я подожду тебя наверху, на веранде. Идёт? Мари только представила, что им придётся торчать в духоте, на виду у всех, кто живёт на той же высоте — и картина эта ей не понравилась. «Прежде ты не заходил в мой дом. Ну так сегодня зайдёшь. Ты мне должен!» — Там очень душно, — сказала Маринетт, чуть строже, чем собиралась. Кот, кажется, даже расстроился — тень огорчения скользнула по с виду равнодушному лицу — О, — сказал он, — понимаю. Жара невыносимая. Не поверишь, сегодня я успел обжечь себе пятку о стальную черепицу! — Ещё как поверю, — улыбнулась Маринетт. — Нуар, я знаю, ты этого не любишь, но заходи уже в комнату. У меня работает кондиционер. — Гм. Я не знаю. Прилично ли? Мари склонила голову набок. — Ага. Ну да. Давай подумаем вместе: сейчас из моего окна торчит чёрный зад Кота Нуара. Вот это каково? Забирайся скорее, не смущай Париж. Маска спокойствия на его лице дрогнула, уступив смущению. Маринетт с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться в голос. Пробормотав что-то под нос, он одним движением перетёк в комнату. Так ловко, что не дрогнула даже занавеска. «Ловкий, зараза! Формы не теряет. Носится по крышам как угорелый, даже в жару. Ну что за парень?..» Она не удержалась, и, храня на губах ухмылочку, посмотрела на Нуара. Кот двигался изящно, как и положено коту. На улице коротко гуднул автомобиль, и левое ухо повернулось в сторону окна. Лампа поливала чёрный материал костюма приятным тёплым светом, подчёркивая ширину груди и плеч. «Да-а, — как-то отстранённо подумала Маринетт, — он приятно сложён». Мысли эти, немного неуместные, она тут же объяснила себе эффектом, от недавнего приключения. «Он пялился на меня. Могу и я пялиться. Ничего мне за это не будет. Имею право» Нуар обвёл комнату напряжённым, сконфуженным взглядом. Парень не знал куда себя деть — куда присесть. Для этого ему требовалось разрешение. «О, у нас проклюнулось воспитание. Как интересно! А что ты будешь делать, если я промолчу?.. Сядешь на пол?» Но издеваться над приятелем у неё не хватило совести. Она уже придумала, куда усадить Нуара — на софу. В конце-концов, неспроста её любят все гости. Наверное, понравится и Коту. Она бросила короткий взгляд на кушетку. И хотела уже с ленцой махнуть в её сторону рукой, мол, садись… …в воображении это выглядело красиво. Но взгляд уцепился за скомканную футболку, лежащую на краю. Футболка эта всколыхнула воспоминания, перед глазами за один миг пролетели все недавние события, и… Маринетт вспомнила! «Бельё! Я забыла на полу бельё! Чёрт, чёрт! А-а-а!» Глаза опустились ниже — трусики никуда не делись. Так и лежали на полу, возле зеркала. «А-а-а!!!» Её застывший, испуганный взгляд, не укрылся от внимания Нуара. Вертикальные щели зрачков мигом сузились, уши дрогнули. Маринетт поняла — он собирается повернуть голову, чтобы узнать, что это так перепугало его подругу… Нужно было что-то делать! Маринетт рывком вскочила с кресла. Кот — какая удача! — отвлёкся на это резкое движение. В два прыжка девушка пересекла комнату, прохладный ветерок от кондиционера забрался под халат. Мари и сама не знала что собирается делать, тело двигалось само… навстречу Нуару. Не придумав ничего лучше, оно с разбегу повисло на ошарашенном Коте. Тонкие руки обвили укрытую костюмом шею. Кожи коснулась чуть шершавая, непривычная на ощупь ткань. Девушка прижалась к нему грудью. Не нарочно — просто не успела сбавить скорость. Она испугалась, что сейчас уронит бедолагу, и они в обнимку вывалятся в окно. Но удар нисколько не поколебал парня. Он не дрогнул, не сдвинулся и на миллиметр. Это, ну совсем не ко времени наблюдение, отчего-то сделало ей приятно. Кот замер, словно изваяние. Пальцами она чувствовала, как тревожно напряглись мышцы на его спине. Не зная что ещё предпринять, Мари дружески обняла Нуара. Попыталась повернуть спиной к зеркалу. — Ой, я так соскучилась? — пискнула Мари. Писк вышел жалобным и просящим. Кот удивлённо хлопал зелёными глазищами. Ещё бы! Прежде они не подходили друг к другу ближе полуметра. Какие уж там объятия. — Э-э-э… да-а… Маринетт, рад сделать тебе приятно, — растеряно пробормотал Кот. Чувствуя себя последней дурой, она поймала его взгляд. В то же время пытаясь пальцами ног нащупать проклятущие трусы. Ну не могла она оставить их валяться… вот так. Скорее Мари сгорела бы со стыда. «Да где же вы, такую мать?! По полу ползаете, что ли?!» Пауза затянулась. Маринетт, увлечённая поисками нервно улыбалась. И не спешила разжимать объятий. Кот смотрел на неё, как на сумасшедшую. По лицу было понятно, что голова бедолаги вот-вот лопнет от тревожных предположений. Впрочем, отталкивать её он не спешил. Как и — слава Богу! — обнимать в ответ. — Хочешь?.. — хлопая ресницами, жарко шепнула Маринетт. Девушка хотела добавить «кофе», но тут стало не до этого. Пальцами она, наконец, наткнулась на ткань трусиков. «Ага! Есть! Есть!» Спасибо занятиям гимнастики: ловко подцепив бельё, она изящно вскинула ногу. И трусы отправились в непродолжительный полёт. Через лестницу, на второй этаж. Упали они где-то в районе кровати. Туда, где Нуару уж точно не оказаться, даже случайно. Довольная собой, Мари проследила за ними взглядом. И перевела его на лицо Нуара, только когда удостоверилась в удачном приземлении. — А? — как-то жалобно выдохнул Кот. — Мари… нетт? Девушка сообразила, что, увлечённая, не успела закончить предложение. И густо покраснела. Покраснел и Нуар. — Хочешь что-нибудь… выпить? — хриплым от волнения голосом произнесла Дюпен-Чен. Она поспешно разжала объятия. И, смущённо теребя пальцами завязки халата, опустила глаза в пол. — Кофе… может быть… я должна тебя чем-то угостить… на улице жарко… Кот негромко рассмеялся. Кажется, с облегчением. — Ах. Да вовсе не обязательно! — протараторил он. — Не хочу сильно отвлекать… у тебя, наверное дела. Я просто пробегал мимо, и, ну, думаю, загляну к Мари, как она там? «Ага. А она там у зеркала. Вертится без трусов». Но вслух девушка сказала другое. — Звучит так, будто это ты куда-то торопишься, — произнесла она с укоризной в голосе. Нуар улыбнулся. Пожал плечами. — Нет. Вовсе нет! Знаешь, у тебя очень уютно. Чудесная комната. Если ты в самом деле не против, я у тебя задержусь. Он помолчал, что-то обдумывая, а затем добавил: — К тому же, у тебя здесь в самом деле прохладно. Знаешь, оказывается в этом костюме запросто можно спечься! Он же… чёрный! Мари улыбнулась в ответ. Меньше всего на свете ей хотелось, чтобы он уходил. С другой стороны, сбеги Нуар сейчас, она бы его поняла. Но Коту хватило выдержки. — Я сегодня совсем одна, — решилась на откровенность Маринетт, — друзья сбежали из Парижа. Осталась Аля, ну ты её знаешь… — Кот кивнул. — Но у неё свидание. Похоже, гм… на всю ночь. — О. — Ага. Так что я одна в этой духоте. Ты пробегал очень кстати! Кот открыл рот, чтобы задать вопрос. И уже собрался озвучить его, но вдруг смутился и передумал. — Так-так, — лукаво улыбаясь произнесла Мари, — вижу, ты хочешь кофе! — Нет… — тихо произнёс Нуар. — Я подумал о твоих родителях. Не хочу тебя подставлять. Просто… уже почти ночь, если они узнают что у тебя гость, который залез в окно… к тому же незнакомый… парень… Мари понимающе кивнула. — Не переживай. Они уехали. Вот, видишь, как ты меня порадовал? — Тогда ладно. Просто последний раз, когда они увидели нас вместе, дело чуть не кончилось свадьбой. Не хочу обрекать тебя на такие муки. Маринетт рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — О бо-о-о-же… да-а… как давно это было! Гость усмехнулся. И усмешка вышла печальной. — Точно. Славные были деньки. — Да-а… Ей было что сказать ему по этому поводу. И будучи Баг. И самой Маринетт. «Наверное, он переживает не меньше чем я. Бедный, бедный, Нуар, как мне тебя жаль. Но что мы можем с этим поделать? Времена меняются». — Чем занимаешься теперь? Нуар развёл руками, взглядом показывая на комнату. — Если честно, просто болтаюсь по городу. Уже давно. Ничего-то здесь не происходит. Я даже подумываю, не пора ли переехать в какое-то неспокойное место? Мы стали героями в отставке, — печально добавил он. — Но слава-то осталась. — Слава, — фыркнул Нуар. — Мари, зачем она мне? Я просто… хочу найти своё место. — Но Нуар. Твоё место в Париже. — В том-то и проблема. Маринетт вздохнула. Уперев кулачки в бока, покачала головой. — Да-а… по-моему об этом нельзя говорить с сухим горлом. Не сбежишь, пока я соображу что-нибудь нам перекусить? Понимаю, развлекать скучающих девочек как-то мелковато для Нуара, но что есть, то есть… Она хитро ему подмигнула, и, не дожидаясь ответа, направилась к крышке люка. — Маринетт, — суховатый, но с тёплыми нотками голос ударил ей в спину. Девушка обернулась. — Спасибо тебе. Спасибо что пригласила. Я в самом деле… очень рад твоей компании. Могу развлекать тебя, пока не уснёшь. А потом я просто выйду, как зашёл. «Не за что, — хотела сказать она, — я знаю, как тебе это нужно. Знаю, каково это, когда не кому сказать то, что на сердце. Это нужно и мне, я это только что сама поняла. То есть мы необходимы друг-другу, понимаешь?». — Замётано, — произнесла она вслух, отворяя дверцу люка. — Комната в твоём распоряжении. Я не эксперт, но, по-моему, вон та кушетка очень удобна для сеансов кошачьей психотерапии…******
Сперва она и в самом деле хотела сварить им кофе. Даже успела смолоть его, достать турку. Но, под жужжание кофемолки вдруг вспомнила про вино. А что? Гулять так гулять. Она уже достаточно взрослая. И потом, оно поможет ей сгладить неловкость, сотрёт кое-какие мысли. При свете ламп, в сумерках, сгущающихся за окном, кухня смотрелась брошенной и одинокой. Маринетт слегка оживила её, хлопая дверцами шкафов. В алкоголе девушка не разбиралась совершенно — но мама с папой плохого вина не держали. А очень хорошее умело прятали. Вроде как без прямого умысла, следуя чутью, что всё самое вкусное не должно стоять на видном месте. Пришлось повозиться. В итоге она всё-таки нашла с виду старинную бутылку, запрятанную в корзине для пикника. На устланном опилками и соломой дне. — Если из тебя выпрыгнет бешеный джинн, — пробормотала Маринетт, вкручивая штопор в пробку, — имей в виду, я совсем не против. Она подумала о Коте. О том что он, скорее всего, видел. А также о том, что он знает — под этим вот лёгким розовым халатиком она в чудесном кружевном белье. От этой мысли стало жарче. И Мари быстро добавила: — Хотя, знаешь, пусть помучается без джиннов. Не заслужил. Выпрыгивай завтра… Пробка с чпоканьем вышла из горлышка. Маринетт победно хмыкнула. Джинна внутри не оказалось. «Интересно, о чём он сейчас думает? О Париже? Баг? Обо мне? Как у него вообще хватило смелости залезть в окно?.. ему настолько скучно, или, или он залез потому что… да не-е-т. Нет! Фу, какая глупость. Этот парень не такой». Она задумчиво повертела в руках бутылку. И, неожиданно для себя, добавила: — Ну и зря.
