Восемнадцать годиков

Он не заходил без трех дней год. Вернее как, вроде я и понимала, что он молча сидит на подоконнике, но не видела, не заводила разговор. А тут нашла записи старых бесед. Я иногда записывала их, чтобы не забыть. И разревелась. Всего несколько невнятных посланий передернули мою душу и принесли облегчение. Тогда он зашел под утро. По привычке сел на подоконник. — Привет? — Здравствуй, — почему-то было стыдно смотреть ему в глаза. — Давно не виделись. — Ты не хотела. — Теперь хочу. Я писать хочу. Ты всегда приходил под утро, когда мне казалось, что я плакать больше не смогу. А к другим ведь не приходят. — Приходят. Только их не видят. Как и ты в последний год. — Слушай, я наигралась во взрослую и безбашенную. И хочу помочь другим. Вот так прямо и наивно. — Не выйдет. — Знаю. Всем не помочь. Кого-то не тронет. Кто-то начнет проклинать меня за то, что растревожила старые раны. У кого-то проблемы куда хуже моих, и для него это будет глупым. У кого-то вообще противоположные. — А ты? — А я. Я устану. С тобой говорить сложно, а записывать еще сложнее. Я захочу все бросить. Я буду знать, что буквы не передают то, что я чувствую. Что буквы выглядят фальшиво. Но это не так важно. Дело не в том, что я бегу спасать их. Я бегу спасать себя. — Хорошо. Но есть условия. Ты опубликуешь все до последней буквы. Ты не будешь даже пытаться писать каждый день: это слишком сложно. Но и больше недели перерывы не делаешь. Ты всегда показываешь текст ровно одному человеку до публикации. И ко всем проблемам ты делаешь положительные выводы. Пусть неполные и не до конца верные, но положительные. Договорились? — Договорились.