Сирены запели

Читать осторожно, присутствует пейринг фаулер/рид/андерсон. Посчитала ненужным вставлять их в шапку и, наверное, зря. Но вот так. *** Архипелаг он нашел бы с закрытыми глазами, несмотря на то, что здесь, у начала прохода между крутыми скалами был всего один раз несколько лет назад. Гэвин едва не рассмеялся — вот что значит осознанное решение. Помнится, в тот раз они искали это место несколько часов, а сейчас ему показалось, что это оно его искало. Гэвин бросил якорь неподалеку от основной группы островов, у отдельного, стоящего на отшибе — на нем и поживиться-то было нечем. Зато если влезть на мачту, можно было увидеть скалы, густо стоящие в голубой дымке тумана, и Гэвин в предвкушении просидел там, наверху, довольно долго. Снизу иногда доносился приглушенный шум, шлюп мерно покачивался на спокойных волнах, и Гэвин неторопливо достал подзорную трубу. Он навел ее на острова, но предсказуемо ничего не увидел — дураков тут, как видно, не было. Как и дур. А потом ему в голову полезло… всякое. Он потеребил ухо с жемчужной сережкой, потом другое, а перед глазами так и вставали картины прошлого. В памяти всплыл первый раз, когда он увидел этих… чудовищ, и Гэвин откинулся на ограждение «гнезда», глубоко вздохнул, успокаивая забившееся сильнее сердце, и прикрыл глаза. Солнце сквозь веки просвечивало красным, кровавым светом. И еще более яркой была в тот день кровь, разлившаяся по палубе, когда один из матросов подошел к борту слишком близко. Сирены вообще шутить не любили, зато свежатинку так очень. В пиратском братстве упорно ходили слухи, что если проплыть мимо них и остаться в живых, то твари сгинут, утопнут в своих бешеных бурунах, усмирят их, и прекрасный широкий проход между островами архипелага наконец станет спокойным и доступным победителю. Не надо будет платить дань с одной стороны китайской принцессе Тин-Чиань и ее флоту под широкими красными парусами, а с другой стороны не придется проскальзывать между братьями Джеллой и Джерибдой, которые очень любили нападать внезапно и брать зазевавшиеся корабли в тиски. И тот, кто первым захватит это удобное местечко, за разрешение срезать здесь путь золото лопатой сможет грести. А чего стоят пресные источники с самородками, которые лежат в прозрачной воде и только и ждут, пока их соберет новый владелец. То-то же! Вот и плавали иногда пиратские корабли между скалистых островов: кто-то выживал — если не совался, как предполагал Гэвин, — а кто-то нет, ну а сирены… эти твари продолжали сидеть на скалах, петь, красоваться и затуманивать головы честным пиратам. И тонуть в своих бурунах не спешили. Гэвин был молодым и глупым, когда в первый раз оказался в этом месте. Он уже и не помнил, как назывался корабль, зато капитана и его помощника не забыл до сих пор. Капитан Фаулер — чернокожий и здоровый, как бык, и его помощник — такой же мощный, но белокожий, с седыми волосами, то ли швед, то ли хрен разберешь кто, Андерсон. Они с легкостью собрали команду спивающихся одиночек в самых трущобах Тортуги, завлекли их рассказами о легкой наживе, намекнули о риске и бочках рома на борту. И народ, кто был в состоянии встать с лавки, к ним повалил. Из спивающихся отморозков команду набрали моментально, и Гэвин — тогда еще зеленый и тупой, только-только восемнадцать стукнуло — попал к ним вместе с двумя приятелями, с которыми их как раз погнали с «приличной» пиратской шхуны. Нет, они не спивались, просто неделя выдалась неудачная, хорошо еще, что их на доску не поставили, столько в них тогда кипело молодой дури и желания прощупать авторитеты. Первые два дня плавания Гэвин отсыпался, остальные привыкал к странной команде доходяг и пьяниц и дивился на капитана и его помощника. Слишком они были чистенькие, слишком не соответствовали. А на подходе к архипелагу капитан собрал всех на палубе, как раз где-то здесь, неподалеку от голой скалы, у которой Гэвин сейчас и болтался. Андерсон тогда прикрикнул, и с кухни притащили две медные посудины: одну полную теплого воска, а вторую с ромом. Ром, толкаясь и ссорясь, выхлебали первым делом, а после него рассказ о несметных богатствах и кучке воющих рыб никого уже не напугал — вся команда по примеру капитана залепила себе уши толстыми восковыми пробками. Матросня от души веселилась: они орали друг на друга, кривлялись, вопили, как оглашенные, но через плотный воск ничего слышно не было, так что под насмешливыми взглядами капитана и помощника вскоре подняли паруса и направились к островам. И настоящие, живые сирены впереди никого, кажется, совсем не беспокоили. Гэвин носился по палубе пошустрее прочих, следил за парусами и с гибельным восторгом смотрел вперед, туда, куда течение все быстрее несло их корабль. Волны впереди вздымались все выше, острые голые скалы возносились к небу, и на них… Гэвин так и замер, раскрыв рот, когда впервые увидел ее — сирену. Обнаженная красотка, такая, что не встретишь ни в одном борделе Тортуги, сидела на мокрой скале и смотрела на их корабль большими сияющими глазищами. Со здоровыми, задорно торчащими сиськами, плоским белым животом и — тут Гэвин вообще подавился глотком воздуха — рыбьим хвостом. Плавники радужно переливались в свете солнца, хвост блестел, а сиськи дрогнули и качнулись, когда сирена поправила волосы и помахала им рукой. А потом она открыла рот и запела! Наверное запела, Гэвин не был уверен, потому что нихрена не слышал, как и другие. Он огляделся и засмеялся, потому что все, кто был на палубе и пялился на голую красотку, ржали и показывали ей неприличные жесты. Сирена нахмурилась, личико ее напряглось, она стала раскрывать рот шире, словно старалась, пела, даже орала, но никто не расслышал ни звука. Команда, порадовавшись еще немного, снова взялась за работу, и вскоре их корабль уже поворачивал в узкий пролив, где гуляли высокие волны, а проход между камней стал для корабля узким и опасным. И вот когда они оказались между скал, течение все быстрее понесло их вперед и повернуть назад не осталось никакой возможности… вот тогда и оказалось, что воск не особо и помогает. Сучьи рыбины влезали на скалы тут и там, и матросы в первые мгновенья еще смеялись, но тут они запели, и все их услышали! Звук нарастал медленно, словно рождался где-то внутри, а потом становился все громче, рос и ширился. У Гэвина в первый момент поджилки затряслись, когда сквозь воск он услышал первые звуки. Да не только он — все замерли, а потом… Потом, выковыривая воск из ушей, ринулись к бортам и закричали. Только уже не оскорбления, а обещания. Кто что только не сулил за поцелуй или за ночь. И золото, и серебро, и рубины с изумрудами. И даже жениться, вот прям сейчас, сразу после поцелуя сладких губ. Сирены смеялись! Пели, махали руками, подзывали матросов и снова смеялись. Гэвин, вцепившись в мачту, смотрел на всех белыми от страха глазами и не понимал, что это на них нашло! Да, пение было красивым, от него внутри что-то словно сжималось, звало куда-то, но не настолько, чтобы спятить и кинуться в море. Он закричал, когда один из отморозков сиганул в высокие, качающие корабль волны, но никто не обратил на него внимания. Белые тонкие руки подхватили смельчака, вытянули из воды на скалу, сразу к двум сиренам. Оставшиеся на корабле заулюлюкали, засвистели, но корабль быстро пронесло мимо, и только Гэвин, обернувшись, увидел, как поцелуй в один миг превратился во что-то страшное! Сирена вдруг вгрызлась в рот матроса, и тот заорал от боли, когда кровь хлынула из откушенных губ, заливая его шею и грудь. Крика Гэвина никто не услышал, а он все смотрел, как сирены заживо рвут острыми зубами смертника, как выгрызают из него куски, легко удерживая бьющегося в муке человека тонкими, белыми изящными руками. Никто из команды не выжил, кроме Гэвина. Он как вцепился в мачту, так и просидел, обняв ее руками и ногами все время, пока корабль летел по стремнине между высокими, нависающими скалами, а моряки как переспелый виноград сыпались в холодные объятья сирен. Гэвин смотрел, как они заливали своей кровью белые совершенные тела, мокрые скалы и палубу, когда терпение у сирен заканчивалось, и они хватали людей прямо с корабля, не особо церемонясь с их сохранностью. Когда последний матрос с пустыми глазами и стояком в мокрых штанах выбросился за борт, и кровь из его распоротой когтями груди расплескалась по борту, дверь капитанской каюты медленно открылась, и трясущийся Гэвин посмотрел на капитана Фаулера и его старшего помощника Андерсона. — Вот это да. Гляди, кто у нас тут маленький извращенец, — хохотнул Андерсон и неторопливо собрал волосы в хвост. Корабль к этому времени преодолел стремнину и спокойно плыл по синей воде, мягко покачиваясь. Гэвин хотел что-то сказать, но у него слишком сильно стучали зубы. — Ну, и что с ним делать? — капитан смотрел недовольно, морщил лоб. — Можно скормить сиренам, да, парень? — он усмехнулся. — Но мы пока подождем. — Может, лучше тритонам? — спросил Андерсон и заржал. Гэвин даже трястись от страха забыл, и затрясся от плеснувшей в кровь злости. — Охренели, старые пердуны? — заскрежетал он зубами и неровно, рывком попытался подняться. Правда, у него это не получилось — ноги все еще держали хреново. — Рот закрой, шавка! — рявкнул Андерсон, так же хохоча. Хотел еще что-то сказать, но корабль как раз плавно завернул влево, туманная водяная взвесь рассеялась, и перед ними открылась небольшая бухта, окруженная со всех сторон скалами, поросшими густой яркой зеленью. Корабль, постепенно теряя скорость, подплыл к выдающемуся в море утесу, на котором Гэвин снова увидел сирен! Он с ужасом содрогнулся, но потом присмотрелся и замер, во все глаза уставившись на двоих тритонов. Белокожие, как и сирены, но с мерцающей на солнце черной чешуей на длинных акульих хвостах, они молча смотрели, как к ним медленно приближается корабль, и их лица ничего не выражали. Ветер слегка растрепал черные волосы, бросил их одному из тритонов на глаза, и тот бесконечно красивым движением откинул их со лба. Второй, глядя на их корабль, медленно облизнулся, и Гэвин прижался к мачте, как к родной, чувствуя, что сердце колотится прямо в горле. Тот, что поправлял волосы, взглянул на Гэвина, и у того дыхание перебило от ужаса и восторга. Черные, затягивающие глаза не отрываясь смотрели на него, и Гэвину показалось, что он тонет в них, теряет себя без остатка. Он с усилием моргнул, оторвался от лица тритона и буквально напоролся на взгляд другого — холодные голубые глаза смотрели цепко, оценивающе. Гэвин застонал, едва не теряя себя, а Фаулер — капитаном Гэвин его называть больше не собирался — и Андерсон совершенно неприлично заржали. — Вам тут свежатинки не надо? А то малец на сирен не клюнул, куда его теперь девать? Гэвин очень хотел яростно зыркнуть на смеющегося Андерсона, но никак не мог отвести глаз от тритонов. Голос помощника уплывал все дальше, а Гэвин так и смотрел то на одного, то на другого, и в голове у него звучала самая прекрасная мелодия, какую он только мог представить. Тритоны бросились со своего утеса в воду вместе, почти не вызвав брызг на поверхности, ушли на глубину и уже через несколько секунд вырвались из воды, стремительные, гибкие и сильные. Взлетели в воздух, разбрызгивая сверкающие на солнце капли, и непостижимым образом оказались вдруг совсем близко. Гэвин открыл рот и с безграничным удивлением смотрел то на одного, то на другого, и в голове его бешеным потоком носились мысли. Главной все же оставалась одна: вот и пришло его время. Точно пришло! Темноглазый тритон наклонился, заслоняя солнце, принюхался, повел головой и взмахнул слипшимися ресницами — посмотрел Гэвину в глаза. Редкие капли с его мокрых волос падали Гэвину на лицо и грудь, но он ничего не замечал, только смотрел, как приближается чужая рука. Вжал голову в плечи, когда холодные пальцы коснулись его шеи, но смертельного удара не последовало. Только острый коготь коснулся уха, и бесполезная восковая пробка выскочила. А потом и вторая. — Значит, сирены тебя не зачаровали? — тритон тонко улыбнулся и повел когтями по его шее. — А если вот так? Он наконец наклонился и прижался к губам Гэвина своими. Тот хотел ахнуть, и чужой язык тут же погладил его губы, толкнулся в рот и скользнул по языку Гэвина. Нежный, несравнимый ни с чьим, поцелуй. Гэвин выдохнул тритону в губы и почувствовал его улыбку; поцелуй был мягким, сладким, влажным и завлекающим. У Гэвина помутилось в голове, он потянулся к этому прекрасному созданию, сыну морского бога… и наткнулся плечом на жесткую ладонь. Чужие губы исчезли, и Гэвин не успел ими насладиться. Он свел брови, когда тритон отдалился, но солнце ослепило его всего на миг — место тут же занял другой. Светлые глаза словно пронзили Гэвина до донышка, ладонь легла на щеку, скользнула дальше, на затылок, а потом тритон неотвратимо прижал Гэвина к себе и, все так же глядя ему в глаза, поцеловал. Его поцелуй был острым и пряным. Тритон слегка укусил Гэвина, а когда тот вскинулся, поцеловал так глубоко и жарко, что глаза у Гэвина закрылись сами собой. Он расслабился в чужих руках, словно открылся, и почувствовал, как пальцы гладят его шею, отводят в сторону мокрую рубаху, и еще одни губы обжигают горячим поцелуем шею. Гэвин вскрикнул и попытался отшатнуться, но только уперся спиной в жесткое тело сзади. Он оттолкнул тритона от себя и рванулся в сторону, испуганный и возбужденный, но вырваться не смог. Тот, первый, с темными глазами, ласково погладил его по шее. — Тихо, ну что ты. Никто ничего плохого не сделает. — Поверь, маленький человек, — второй тритон облизнул яркие губы. — Только хорошее. — Пиздите как дышите, — выдохнул Гэвин, понимая, что его кроет возбуждением, что после опасности кровь играет, бурлит и творит с ним что-то хреновое, но он — глупец! — не хочет останавливаться. В крови гулял дурной азарт, и Гэвин через плечо посмотрел на темноглазого. — Что-то хочешь спросить, человек? Второй перетянул внимание на себя, повел рукой с выдвинувшимися когтями вниз по шее, легко царапая кожу и разрывая рубаху. — Эй, это последняя! — рыпнулся Гэвин, хватая его за руку. — Я тебе не капитан корабля! — А хочешь им стать? — мурлыкнули сзади, и Гэвин снова резво обернулся. — Так. Спросить, — прикусил он губу и увидел, как тритон на него смотрит. От плеснувшего в лицо жара он даже соображать стал хуже. — Как тебя зовут? Тритон поднял брови. У Гэвина поднялось в штанах. — Какой смелый человек, — засмеялся тритон впереди, и Гэвин почувствовал его пальцы у себя на животе. Повернулся и застонал. Тритон смотрел так горячо своими вроде холодными глазами, что Гэвину очень захотелось выгнуться ему навстречу, чтоб он потрогал еще где-нибудь. Желательно ниже. И не сожрал после, черти б его драли! — А твое имя? — спросил он и запрокинул голову, словно приглашая. «Нарываясь», — подумал Гэвин и напряженно улыбнулся. — Его зовут Коннор, — тритон кивнул Гэвину за спину и действительно прижал теплую ладонь Гэвину к низу живота и поиграл пальцами. — Я считаю, что у моего брата красивое имя. Гэвин с трудом оторвал от него взгляд и обернулся на… Коннора. Тот подмигнул ему, и теперь уже его ладони прошлись у Гэвина по бокам, подняли вверх его многострадальную рубаху и легли на кожу. Гэвин откинул голову ему на плечо и положил руку на запястье. — Хочешь остановиться? — прошептал Коннор, и он отчаянно помотал головой. — Как… — он захлебнулся воздухом, когда чужая ладонь погладила его член сквозь штаны. Он не знал, чья. — Как его зовут? — спросил он наконец едва слышно. Коннор засмеялся и посмотрел на брата. — Упрямый человек, — сказал он. — Его зовут Ричард. Но мы, — он снова заглянул Гэвину в лицо, — зовем его Ричи. — Эй! — Ричи зло рыкнул, и Гэвин почувствовал, как его когти царапнули живот. — Ричи, — расплылся он в довольной улыбке и встретился с голубыми глазами. — Тебе идет. Жесткая ладонь метнулась и схватила его за горло. Ричард прищурился и приблизил свое лицо к Гэвину. — Все еще считаешь мое имя милым? — он едва не втыкал выдвинувшиеся на дюйм когти Гэвину в шею. — Эй, не ломай игрушку! — сказал Коннор недовольно, Ричард через пару секунд перевел на него глаза, моргнул, и хватка его ослабла. Как и мозги Гэвина, потому что его эта демонстрация силы только завела. — Кто вам еще игрушка, — сказал он с придыханием и почти вывернулся из жесткой хватки. Повел руками, пытаясь ухватиться за что-нибудь — да хоть за мачту, — и наткнулся на упругое, прохладное и влажное. Он с испугом посмотрел вниз и увидел свои руки на черных, матово блестящих хвостах, которые через минуту уже обвивали его бедра. Плавники были такими острыми, что о них можно было порезаться, они складывались веером и снова расправлялись, и восхищенный и напуганный Гэвин проследил их пальцами. — Ты совсем отбитый, — засмеялся Ричи, насмешливо глядя на Гэвина. — Не боишься? — Чего? — спросил тот глупо. — Что мы тебя съедим, малыш, — засмеялся Коннор за плечом, и его теплое дыхание щекотно прошлось по шее. — Пиздец как боюсь, — признался наконец Гэвин, сжимая пальцы на тритоньих хвостах, шмыгнул носом и подавил приступ паники, который, впрочем, не погасил возбуждение. — Но я отбитый. Сам только не знал, насколько. — Замечательно, — снова мурлыкнул Коннор, и Гэвину вдруг ужасно захотелось снова испытать его сладкий, томный поцелуй. Он повернулся и потянулся к нему, и Коннор поймал его губы своими. Гэвин растекся от неги, дернул бедрами, ткнулся в жесткую ладонь и застонал, громко и просяще. И как-то понял, что ладони именно Коннора скользнули ему под штаны и огладили ягодицы. Удовольствие стало таким интимным и стыдным, что Гэвин вскрикнул, и в лицо ему плеснуло жаром, а уж когда его член обхватили рукой!.. Гэвин отстранился от Коннора, погладил его по щеке, а через секунду уже встал на колени, положил руки Ричарду на плечи и поцеловал его, сам, тут же вскрикнув, когда тот прикусил его за губу и снова сжал ладонь на члене. В его поцелуе не было ничего томного — он обжигал, встряхивал, будоражил и просто выкидывал в удовольствие. Губы горели от укусов, от напора, от охватившей Гэвина страсти. Коннор горячо выдохнул ему сзади в шею, пальцы сжались на заднице, когти царапнули кожу, впились в нее, и Гэвин отстраненно подумал, что даже если его сожрут, пусть это будет потом. Намного, намного позже, после всего. На его плечо легла рука, сжала его, и Гэвин уже хотел потереться о нее щекой, но хватка стала стальной, и его рванули из клубка рук тритонов. Далеко, конечно, не утащили — те тут же дернули его назад, но от боли Гэвин распахнул глаза и выругался с такой яростью, что она обожгла его изнутри, как кислота: — Ах, ты, старый пердун! Отвали! Андерсон на него не смотрел. Он стоял над ними, мрачный и решительный, и снова тянулся к Гэвину. Тот едва успел отпрянуть, и Андерсон, нахмурившись, сказал: — Так. Тут ошибочка вышла. Пацана не отдам, — он обернулся к Фаулеру и исправился: — Не отдадим. — Забираешь? — низко и угрожающе зашипел Коннор из-за спины Гэвина. — Почему? — Жаль его, — ответил тот коротко и жестко сжал губы. — Да ты… — прошипел Гэвин, но Ричард так встряхнул его, что он заткнулся. — А команду было не жаль? — спросил Ричард, медленно поднимаясь на хвосте, вырастая перед Андерсоном, нависая над ним. На кожаном поясе, увешанном оружием, коротко и сыто звякнуло. Тот ощутимо побледнел, но к его чести не отступил ни на шаг. — Да плевать я на них хотел. Это был бесполезный сброд, — он из-за Ричарда посмотрел на замершего Гэвина. — А это просто молодой дурак. — Черт тебя дери, старик! — возмутился Гэвин и рванулся к нему, но руки Коннора — тоже жесткие и уже не такие ласковые — держали крепко. — Захлопнись, — сказал Фаулер коротко, и Гэвин снова заткнулся. И сам не понял, что же он чувствует. Значит, спасти его решили? Старые козлы! А только что хотели отдать на съедение. И что теперь думать? — Но он сам хочет остаться. Так, малыш? — Коннор вдруг снова стал мягким, ладони уже не держали стальной хваткой, а мягко поглаживали руки Гэвина, его плечи, губы щекотно коснулись шеи. — Да, — кивнул тот, млея, и тут же исправился: — Нет! Не хочу! Андерсон вдруг сделал шаг вперед, да так решительно, что Ричарду пришлось отступить. — Не знаю, какие штучки вы тут на нем применили, но если он захочет, то вернется. Сам, — сказал он жестко и коротко прибавил: — Договор. Голубые глаза сталью сверкнули из-под бровей, и Гэвин замер, ожидая решения тритонов, сыновей морского бога. Те переглянулись, долго смотрели друг на друга, словно советуясь, и наконец Ричард опустился ниже, словно осел. — Ладно, — кивнул Коннор. — Но всему есть цена. — И какая? — быстро спросил Фаулер, и Гэвин не сдержал хмыканье. — Две жемчужины, — озвучил их решение Ричард. Фаулер только длинно и обреченно вздохнул. — Мы согласны, — сказал он наконец. Ричард потянулся к поясу на бедрах, там, где человеческая кожа переходила в акулью, и сорвал с него холщовый мешочек, висевший между ножом и ножом побольше. Под жадными взглядами Андерсона и Фаулера развязал его и высыпал часть мерцающего на солнце содержимого на ладонь. Сосредоточенно глядя, поворошил когтем нежно постукивающие жемчужины и, подхватив одну, щелчком отправил ее Коннору. Та искрой блеснула на солнце, а Ричард уже выбрал вторую, ссыпал оставшиеся обратно в мешочек и кинул его Фаулеру. Тот поймал одной рукой, перемешал содержимое в ладони прямо через ткань и, довольный, сунул мешочек в карман. Гэвин уже дернулся к ним из рук Коннора, но тот его не отпустил, да и Ричард оказался вдруг очень близко. Он положил ладони Гэвину на плечи, повел вверх, сжал на миг шею, потом обхватил его лицо ладонями и поцеловал, жарко и жадно. Гэвин только вошел во вкус, как его перехватил Коннор, и он едва не утонул в сладости и тепле. Он непроизвольно застонал, и тут же заорал от боли, когда Ричард впился клыками ему в плечо. — Сука! И заорал второй раз, когда в другое плечо вцепился Коннор. Гэвин рванулся и на удивление вырвался, пополз по палубе от них подальше, со стуком перебирая по мокрым доскам пятками. Ухватился за одно плечо, ахнул, увидев кровь, потом за другое, и уставился на обе ладони в кровавых разводах. — Охренеть, — выдохнул он потрясенно и едва не упал на спину, отшатнувшись, когда тритоны неуловимо грациозно приблизились к нему снова. — Как твое имя, человек? — спросил Коннор, заглядывая в его наверняка испуганные глаза — возбуждение как волной смыло. — Пошел ты, — почти захныкал Гэвин и тут же ответил: — Гэвин я, блядь! Коннор засмеялся. — Смелый человек. Это тебе, — и он, взяв окровавленную ладонь Гэвина в свою, вложил в нее черную крупную жемчужину. — Помни. — Глупый человек, — вмешался Ричард и вложил Гэвину в другую руку голубую, такого же размера. — И возвращайся. Гэвин поднял взгляд от сокровища в своих руках и облизал пересохшие губы. — Чтобы умереть? Коннор с Ричардом переглянулись. — Для тебя мы найдем варианты, — пообещал Коннор и улыбнулся, так, что Гэвину расхотелось уходить. Внизу живота снова разливалось тепло. — Ты можешь вернуться за сокровищами, — дернул бровью Ричард, а сам сверлил Гэвина глазами. — Они, — он кивнул на Фаулера с Андерсоном, — тебе расскажут, как. А можешь вернуться к нам. — Чтоб вы меня сожрали? Кажется, в голосе Гэвина была мольба — он хотел испугаться и больше сюда не возвращаться. Никогда. Но тритоны засмеялись. — Трусишка, — протянул Ричард. — Приходи, когда станет невмоготу, — они с Коннором выпрямились, поднялись на хвостах, и Гэвину пришлось задрать голову. — Да зачем? — крикнул он отчаянно. Коннор помолчал, пронзая его взглядом. — За любовью! — ответил он наконец. А в следующее мгновение они с Ричардом стремительно рванули к борту и исчезли за ним. Два раза всплеснула вода, и все затихло. Гэвин зарычал от злости, облегчения и разочарования, а потом обмяк и расслабился, осознав, что сегодня он не умрет. И тут же подумал: а каково это, когда тебя любят двое? *** Гэвин не любил ворошить прошлое, однако сейчас, глядя на раскинувшийся в облачной дымке архипелаг, он подумал, что вот оно и пришло — время, когда ему стало невмоготу. Он провел с Фаулером и Андерсоном больше двух лет. И, казалось, терпеть их не мог, но все равно цеплялся за старых пердунов, стал членом команды их корабля, ходил в море под их началом, проводил с ними время. И даже узнал, каково это, когда тебя любят двое… И ни о чем не спрашивал. Однажды те рассказали сами. — Мы к архипелагу, — Андерсон смотрел куда угодно, но не на Гэвина, замершего в дверях. — Ты как? С нами? А у Гэвина колени ослабли, и все, что он мог, это молча смотреть то на одного, то на другого. — От радости слов не осталось, что ли? — хохотнул Фаулер, прокручивая стакан с вином в широченной ладони. — У тебя же приглашение. — Заткнись! — выдавил Гэвин, еле дотащился до стула и упал на него. Потянулся за вином. — И мы больше не вернемся, — голос Андерсона был глухим. — Свалим отсюда. — А как же корабль? И все это? — Гэвин неопределенно повел рукой, но его поняли. — На хрен все это, пацан, — со смешком ответил Фаулер. — Пираты заканчивают на виселице, не знаешь, что ли? А мы купим домик, виноградник, заведем собаку. Хватит, наплавались. — А ты как? С нами? — Андерсон наконец повернулся, посмотрел в глаза. — Или, может, только до архипелага? — Да вы… Вы охренели совсем? — Гэвин крикнул зло, яростно. Но тонко и не убедительно. — Да ладно, по тебе же все видно, — Фаулер усмехался нагло, словно все о Гэвине знал, и от этого захотелось двинуть ему в широкую наглую рожу! Так, чтоб кровь брызнула, залила белую кружевную рубаху! Вместо этого Гэвин налил себе вина и выпил залпом, чтоб не заметили, как дрожат у него руки. — Не знаю, что там вам видно. На старости лет совсем мозги отбило. — И жемчужины продал? Фаулер ударил ниже пояса, и Гэвин несколько раз молча открыл и закрыл рот. Вот сука! Он бы обязательно что-нибудь придумал, но Андерсон успел первым. — Ну, нет так нет, — сказал он спокойно. — Тогда попрощаемся, — он подошел ближе, мягко положил ладонь Гэвину на загривок. И спросил: — Хочешь? Гэвин хотел. Но другого. Других. — Расскажите, — едва выдавил он. — Я хочу… Мне надо знать, — он не знал, как продолжить. — Как заключить договор? — Андерсон, все еще не отняв руки, стал медленно поглаживать Гэвина пальцами, и тот принял его ласку. — Да. Фаулер переглянулся с Андерсоном, допил вино и рывком встал, подошел ближе и встал, нависая над Гэвином. А потом потянулся к опоясывающему его кушаку. — Все потом. И рассказ, и монета. И твоя доля, малыш. — Только я сам вас по разу выебу, ясно? — оскалился Гэвин, запрокинув голову и встречаясь глазами с Фаулером. Тот переглянулся с Андерсоном, усмехнулся толстыми губами. — Сначала я. Кушак упал на пол, а Гэвин сглотнул. *** Много денег ему, конечно, не оставили. Так, по мелочи, но если не шиковать, то на какое-то время должно было хватить. Андерсон, прислонившись спиной к бревенчатой стене каюты, предложил ему купить корабль и набрать команду, но лежащий рядом Фаулер, голый, с блестящей от пота в лунном свете эбеновой кожей, чуть не поперхнулся дымом трубки — так хохотал. Гэвин хотел двинуть ему кулаком в бок, но Андерсон лег и прижал его тяжелой рукой. Шевелиться стало лень. — Из него капитан никакой, — пояснил свой смех Фаулер. — Истеричка, чуть что — сразу в ор. Его в первом же плавании на доску поставят. Вот помощник вышел бы нормальный, — он мягко взглянул на Андерсона. — Но не лучше тебя. Гэвин глаза закатил, фыркнул и яро поотрицал очевидное, а потом подумал и… все же согласился со старичьем. Вот и вышло, что он купил себе совсем небольшой шлюп, но так и не смог решиться и нанять кого-то себе в помощь. Пара матросов, и можно было бы подзаработать контрабандой, перевозками между островами и городами наподобие Тортуги, но он предпочел ставить свой шлюп в доки, а сам иногда нанимался на корабли в одиночные рейды под черным флагом. Заварушки, во время которых он чувствовал себя просто замечательно. Вот в бою его натура сбоев не давала, а агрессия находила прекрасный выход. Сделав пару ходок в море, он забирал свою часть наживы и оседал в кабаках и тавернах Тортуги на какое-то время. И все бы ничего — большинство пиратов так и делало, — вот только Гэвин все равно не мог жить спокойно. Старые пердуны оставили его одного, и ему стало совсем тоскливо. Бордели его не спасли. На девчонок, даже самых отвязных, не стояло. На парней, под тех девчонок косящих, тем более. Мужиков же постарше он не искал, стоило посмотреть на чью-нибудь, даже самую смазливую рожу, как все желание пропадало. Бывало, они чудились ему среди толпы. Наклон головы, жест, разворот плеч, мелькнувшие среди толкающихся пиратов, и он бежал к тому месту, искал, как идиот. Смешно, ведь тритоны не могут ходить по земле, даже если они сыновья морского бога. Ведь так?.. А потом появились сны. Гребаные чудовища — черти б драли этих братьев! — брали его по очереди и вместе. Сжимали в объятьях, целовали, говорили с ним. Были рядом в пугающей темноте и под ярким светом солнца. Он искал их в тумане и нырял следом в пучину, чтобы найти среди густой синевы, там, где вода давит с силой тысячи скал, и где так сладко целоваться, следя, как пузырьки воздуха, танцуя, поднимаются к поверхности. Возможно, во снах у него был хвост — Гэвин, просыпающийся с колотящимся сердцем и не понимающий, где он, не мог вспомнить точно. От снов оставалось лишь ощущение неги, страсти и безмерного удовольствия. И горечь от невозможности повторить все это наяву. Да, он был слаб! Пару раз, когда желание сделать хоть что-то доводило его почти до срыва, он выводил свой шлюп в море, исправно платил дань и подходил к архипелагу с той, обратной стороны. Нет, вроде не был наивным дураком и не думал, что проклятые тритоны выплывут к нему из той бухты, которую он до сих пор помнил во всех подробностях. А ведь казалось, что от страха соображать перестал, ан нет — все дорогу прочь из нее, в открытое море, он смотрел назад, искал глазами белокожие фигуры и запомнил это место навсегда. Из узкого пролива между заросшими скалами течение вырывалось сильнейшим потоком, он бросал якорь неподалеку и почти все время проводил в «гнезде» с подзорной трубой. Как одержимый осматривал воду и скалы, ища и страшась, что может их найти. Они не показались явно ни разу! Зато краем глаза он замечал их неоднократно. Голову был готов дать на отсечение, что несколько раз тени, едва он переводил трубу в другое место, шевелились и, обретя силуэт прекрасных хвостатых тварей — Коннора и Ричарда, — исчезали в воде. Он ненавидел их и никак не мог забыть. Уплывал и снова видел их во снах… И с каждым днем уверялся все больше — дело было в жемчужинах. Обе они — черная и голубая — в его ушах наверняка как-то связывали его с чудовищами, оставались слишком ярким напоминанием. Гэвин терпел, сколько мог, но всему наступает предел, и однажды утром, когда тоска и ощущение потери накрыли его особенно сильно, он выдернул серьги из ушей и внимательно рассмотрел. Жемчужины не изменились, разве что, кажется, стали чуть более насыщенного цвета, но ответов, что делать, они Гэвину не дали. Он неосознанно потянулся, потрогал зашитую в пояс монету — гарант Договора, — но трогать не стал. Пришла короткая мысль избавиться и от нее, но тут же исчезла. У ближайшего менялы сумму ему дали небольшую, явно гораздо меньше, чем жемчужины стоили, но Гэвин, не моргнув глазом, согласился. И даже не коснулся их напоследок, хотя пальцы дрожали — так хотелось дотронуться до мерцающих перламутром боков. Вместо этого он взял деньги. И просадил их в ближайшем кабаке, где нереально было найти комнату, чтобы переночевать, зато можно было напиться до отключки и переночевать под любым столом. Через неделю беспробудного пьянства Гэвин, наконец, пришел в себя. Первым делом схватился за штаны и успокоился — они были на месте, и зашитый в них секрет тоже. А вот денег не осталось ни гребаной медной монетки, и он, едва проморгавшись и шатаясь, вышел из кабака. Затуманенным мозгом понимал, что стоит вернуться к шлюпу, там у него были припрятаны кое-какие деньжата, а потом можно будет наняться на какой-нибудь корабль, уйти в плаванье и, если повезет, сгинуть в битве. Тоска съедала его до донышка, и сейчас, когда в придачу к этому еще и адски болела голова, а все тело ныло, словно он попал под чьи-то кулаки, возможность напороться при абордаже на чью-то саблю казалась ему не самой хреновой. Напали на него в самом глухом месте, за оградой доков, где стоял его шлюп, а сам он был в таком состоянии, что едва не пропустил первый удар. Увернулся на инстинктах, которые чудом не растеряло уставшее тело — даже не он. Был бы напавший один, он бы точно отбился, но тварей оказалось двое, и Гэвину очень повезло, что он был нужен им живым. Он уворачивался, сопротивлялся, пытался бить в ответ, понимая, что сейчас конкретно он жить очень даже хочет. Но это не помогло и его все же загнали, приперли к высокому забору из заостренных по верху кольев, и он упал на колено в грязь — накануне, оказывается, прошел дождь. Гэвин пропустил удар по уху от одного из напавших, другой тут же навалился, обдав запахом гнили и скисшего пойла, прижал к шее палку и надавил. Гэвин забился, с ужасом понимая, что все — сейчас его гортань раздавят и он сдохнет в этой куче, просрав все, что можно. — Где сокровища, сучонок? — спросил его пропитый пират с дырками между редких зубов. И отпустил чуток палку. Гэвин судорожно вдохнул смердящий воздух и выдавил: — Какие еще сокровища? — Идиота разыгрываешь? Это ты зря. Здесь тихо, — он неприятно оскалился, изображая улыбку, — никто не услышит, как ты кричишь. — Хватит его уговаривать! — второй напавший, о котором придушенный Гэвин уже почти забыл, пнул его носком сапога в бедро, и Гэвин скривился от боли. — Нож под ребро, и запоет, как сучка из борделя. — Не пугай сопляка, — похихикал отморозок, почти лежа на Гэвине. — Сомлеет еще, кто говорить будет? — Так мы пальчики проредим, он и заговорит, да? — Да? Гэвину было страшно, в этот момент он понял, насколько тупо распоряжался своей жизнью. Два отморозка, шваль из трущоб не моргнув глазом легко лишат его жизни вот прямо сейчас, а он только и может, что мотать сопли и ныть, как ему тяжело живется. Он сжал зубы, едва сдерживая волну ярости, что поднималась из живота, разливалась в груди и рвалась наружу! Первый удар он нанес смеющемуся пирату, который почти на нем разлегся. Врезал ему прямо в нос и, забрызганный его кровью, перекатился вбок, отбросив прижимавшую его палку. И уходя от удара ногой второго. Успел еще встать на колено, но тут пришлось пошевеливаться — оба пошли на него в атаку. Потом он никак не мог точно вспомнить, что же случилось и как он отбился совсем без проблем. В него словно влили силы, и он сумел и увернуться, и ударить в ответ. Правда, в некоторые моменты ему казалось, что он видит, как из предрассветных теней появляются тонкие фигуры, и белые сильные руки бьют отморозков вместо него. Гэвин лишь сжимал зубы и запрещал себе вспоминать, как такие же нежные ручки легко разрывали плоть пиратов. Он мог не верить своим глазам, но не мог отрицать, что уложил обоих напавших подозрительно быстро. А когда обыскивал их — потрепанных, со словно выпитыми силами, — под руки вместе с оружием ему попалась жестяная коробочка на груди у одного. Тот еще попытался взбрыкнуть, когда Гэвин ее вытаскивал, но он лишь пнул пирата под ребра и, справившись с замком, откинул крышку. На тканевой подложке, мягко сияя, лежали две жемчужины: черная и голубая. Серебро обнимало их тонкой вязью, и Гэвин достал из коробки свои серьги. Теперь было ясно, какие им были нужны сокровища, и кто дал на него наводку. Он прикрыл глаза, снова поймав в тени тонкий девичий силуэт, а уже через минуту решился и вдел серьги в уши. И внимательно посмотрел на пиратов. *** Гэвин вздохнул, убрал трубу в сумку на поясе и встал. Потянулся, разминая затекшую спину, и быстро спустился вниз, на палубу. Стоило поторопиться ‒ какое-то время займет путь мимо сирен, а там еще надо было… Он судорожно втянул сквозь зубы воздух и вытер влажные руки о штаны. Думать о том, что будет дальше, было страшнее всего. Он мог заключить Договор. А мог просто вернуться туда, где его еще ждали. Связанные пираты закопошились на палубе, замычали, то ли яростно, то ли отчаянно, но Гэвину было уже все равно. Он поднапрягся, поднял якорь и распустил парус. И, встав за штурвал, направил шлюп в сторону архипелага. Сирены запели.