Принцип талиона

Осень 2003 года.       — Ёжик, давай быстрее, а то на занятия опоздаем! — торопил Виталик своего друга и товарища, Лешку Ежова, не забывая при этом активно орудовать веником, выметая мусор из-под кроватей. — У нас уже есть выговор за опоздание. Хочешь наряд вне очереди? — Бобылев бросил на друга вопросительный взгляд.       Ежов в это время убирал мокрой тряпкой пыль с окон. Парень лишь отрицательно покачал головой, не отрываясь от своего занятия.       Ребята познакомились еще в Москве на призывном пункте, а затем оказались вместе сначала в одной воинской части, а потом — в роте, где служили уже год и успели сдружиться.       Сегодня, согласно графику, рядовые Ежов и Бобылев были назначены уборщиками. В их обязанности входило навести порядок в казарме: подмести пол, убрать пыль, вынести мусор. У ребят оставалось совсем немного времени прежде, чем дежурный по роте придет проверить их работу.       Дальше по расписанию стояли занятия по боевой подготовке со старшиной роты Яценко, на которые опаздывать было категорически нельзя!       Этот невысокий, приземистый человек с коричневым загаром на лице и мозолистых руках, выгоревшим на солнце «ежиком» пшеничных волос и пытливым взглядом серо-голубых глаз держал солдат в строгости. Дисциплина в роте была железная. Приказы исполнялись в мгновение ока при том, что разговаривал старшина исключительно на русском … матерном. Нормальных слов в лексиконе Михаила Ивановича Яценко было от силы штук пятьдесят (кто-то из ребят умудрился подсчитать).       Виталик вспомнил, как в первый раз они, новобранцы роты, построились на плацу в две шеренги и с открытыми ртами слушали «пламенную» речь старшины. Парни, в том числе и сам Бобылев, не были пай-мальчиками, выражаться умели, но определенно не так, как это делал Яценко.       Со стороны могло показаться, что старшина их унижает, но, на самом деле, это просто была манера говорить, способ (хоть и своеобразный!) донести информацию до всех без исключения. Это работало! Все понимали с первого раза. «Старшина — кладезь материала для студента-филолога, пишущего курсач по истории русского мата», — подумал тогда Виталий.       Яценко четко дал понять новобранцам, что сами за себя они там — на «гражданке», а здесь, на службе — единый коллектив. Он весьма доходчиво объяснил, куда на следующие два года им можно засунуть свою индивидуальность, т.к. жить они будут по Уставу и законам коллектива.       Не прошло и месяца, как вновь прибывшие научились определять по используемой брани настроение старшины, понимать «накосячил» ты или нет и даже то, сколько и какой наряд вне очереди тебя ждет за тот или иной проступок.       — Бобылев! Ежов! Вашу мать! Это что, блядь, за хуйня, распиздяи?! — раздался, как гром среди ясного неба, зычный голос старшины.       Ребята тут же метнулись на зов. Яценко стоял в углу казармы и указывал рукой на неубранный из-под кровати мусор. Рядом с ним вытянулся по стойке «смирно» дежурный по роте.       Старшина продолжал распекать рядовых, когда ему передали, что его ждет командир роты. Яценко выдал еще одну нецензурную тираду, которая означала лишь одно: завтра ребята снова займутся уборкой, приказал им отправляться на занятия и ушел.       Вечером казарма напоминала улей, но Бобылева занимали совсем другие мысли. Уже несколько недель от Солнышка не было ни строчки, хотя с самого первого дня его службы они писали друг другу письма как минимум два раза в неделю, а то и чаще.       Виталик никому не признавался, но в глубине души он очень скучал по своей девушке (он сам от себя такого не ожидал). Парень ждал ее писем как глотка свежего воздуха. Не то чтобы Бобылев жаловался на службу, но у него каждый день проходил по расписанию с редкими выходами в увольнение в выходные и то, если в течение недели ты не «отличился».       Ее письма скрашивали ежедневную рутину армейских будней. Девушка рассказывала Виталию о своей учебе, о практике в частной фирме. Он с удовольствием прочитал о том, что она хорошо себя зарекомендовала и, возможно, ее возьмут на постоянную работу. Виталий очень ею гордился, был искренне рад успехам своего Солнышка.       Три недели назад письма резко перестали приходить. Бобылев грешил на почтовую службу. Примеров подобной халатности со стороны работников почты было предостаточно. Даже у них в роте бывали случаи, когда письма не доставлялись адресату, теряясь по дороге к месту назначения.       До отбоя оставалось немного времени, и Виталий успел дописать очередное письмо Солнышку, которое он никак не мог закончить последние несколько дней. Парень не терял надежды, что письма девушки все-таки дойдут до него.       Казарма продолжала гудеть как улей. Бойцы обсуждали новость о том, что старшина Яценко не прошел медицинскую комиссию, и его отправляют в отставку. Приказ об этом будет подписан со дня на день.       Это была не единственная новость, которая взбудоражила ребят. Пошли упорные слухи, что их воинскую часть в скором времени направят в «южные края». Каждый военнослужащий, будь то рядовой или офицер, прекрасно понимал, что это значит.       Слухи оказались правдой. Буквально через несколько дней рота под неусыпным оком командиров отправилась на новое место дислокации.       Сидя в кузове грузовика, Бобылев, Ежов и их товарищи не видели, как оставшийся в части старшина Яценко проводил их тревожным взглядом и незаметно перекрестил уезжающие вдаль машины.              

***

             В первом же бою погиб Лешка Ежов.       Колонна даже не успела прибыть к месту назначения. Машины с военнослужащими попали в засаду и были обстреляны прямо на марше.       Позже Бобылев часто вспоминал этот бой. Одно дело слушать рассказы очевидцев, смотреть фильмы о войне по телевизору, и совершенно другое — быть непосредственным участником событий с оружием в руках.       Ребята отстреливались, спрятавшись за машинами. Бобылев сначала оцепенел от охватившего его липкого, всепоглощающего страха. Все тело била какая-то неприятная дрожь, которую он никак не мог унять. Однако видя, как рядом отстреливается лучший друг и остальные товарищи, Виталик тоже начал стрелять, хотя от страха все равно не видел, куда летят пули. Он лишь по звукам стрельбы определял, где находится противник.       Неожиданно все стихло, и Ежов выглянул из-за машины, чтобы оценить обстановку. Раздался выстрел, и Лешка упал, распластавшись на земле рядом с Бобылевым. Виталию еще долго снился остекленевший взгляд синих глаз, в котором застыло удивление. Именно там, стоя над безжизненным телом друга, Бобылев со всей ясностью понял одну непреложную истину: «на войне либо ты, либо тебя».       После того первого боя в сознании рядового Бобылева закрепилось убеждение, что он не будет убит и вернется домой живым.       День за днем находясь перед лицом постоянной угрозы опасности, Виталий научился управлять своим страхом. Оружие в руках давало ему силу и власть, добавляло уверенности в себе, рождало ощущение непогрешимости действий и собственной неуязвимости. Со временем он перестал считать войну ужасом, полагая, что даже из повседневных мелочей, простых и понятных, можно надумать себе что-то ужасное.       Прошел год. С боевых заданий Бобылев неизменно возвращался невредимым. Некоторые особо суеверные сослуживцы считали его заговоренным. Сам Виталий стал безразличен к опасности, его инстинкт самосохранения просто отключился. В конце концов, именно это сыграло с ним злую шутку.       Однажды вечером неизвестные напали на блокпост, на котором находился Бобылев. Многие солдаты были убиты сразу. Оставшаяся горстка бойцов, оказала противнику сопротивление. Завязался бой.       Последнее, что Виталий помнил, как почувствовал что-то горячее, впивающееся в его тело. Он с недоверием посмотрел на пятно крови, растекающееся по майке цвета хаки, и провалился в темноту.