ВВЕДЕНИЕ
25 апреля 2021 г., 16:05
Примечания:
^^
***
Дни становились всё короче, а ночи – длиннее и холоднее. Сентябрь выдался холодным, гораздо холоднее, чем прогнозировали синоптики, и гораздо холоднее, чем прошлогоднее начало осени. Чонсон валится на прожженную траву, широко раскинув свои руки. Удушливый запах сена, что въедается в него, вызывает в нём чувство спокойствия. Впервые за долгое время он, наконец, вырвался к Чонвону, и сейчас, наблюдая за такими знакомыми пейзажами, он ощущает себя на своём месте. Он смотрит на ярко-голубое широкое небо без единого облака и думает о том, что, должно быть, это редкость. Ульсан, разрывающийся от бесконечных дождей целую неделю, сейчас освещен ярчайшим солнцем. Он слышит его, слышит звук чужих шагов, срывающихся на бег, и тяжёлое дыхание, когда знакомый голос разрывает мирную тишину – и Чонсон открывает свои глаза, натыкаясь на довольное лицо Чонвона, держащего в руках две упаковки мороженого. – Я попросил у бабули, чтобы она разрешила нам поесть на улице. – Объясняет он, смеясь, и в то же мгновение валится на придавленную траву рядом со старшим. – Я всегда хотел поесть с тобой мороженого. Чувство вины колет внутри, когда Чонсон наблюдает за расстроенным видом младшего. Мысль, бьющаяся в его голове дикой птицей, мешает ему дышать всего на мгновение: Он не заслужил, он не заслужил, он не заслужил, он не заслужил, он не заслужил… Чонсон молча принимает из рук заледенелое мороженое. Чонвон прислоняется к нему своим плечом, будто даёт понять, что отныне никуда не пустит своего хёна, и Чонсон кладёт свою руку на его тёмную взлохмаченную макушку, приглаживает непослушные волосы. Он не хочет заходить внутрь дома, вполне довольный возможностью увидеть Чонвона даже на улице, не желающий встречаться с осуждающим взглядом госпожи Ян. Та опять скажет ему, что он потерял слишком многое в своих бесконечных побегах за лучшей жизнью. Она всегда говорит ему это, и каждый раз произнесённые ею слова бьют по нему с той же силой, быть может потому, что госпожа, являясь воплощением собранности и сдержанности, никогда не позволяла себе слов, помимо тех, которые человек должен был услышать, несмотря ни на что. Чонсон, чувствуя на своём плече тяжесть чужой головы, позволяет себе взглядом уткнуться в краснеющий закат. – Бабуля говорит, что я гораздо лучше справляюсь со своей силой… – Делится Чонвон, не сдвигаясь с места, и тянет свою руку к хёну, обхватывая его грудь. – Мне так не кажется, но она говорит, что я стал спокойнее, и что это главный залог успеха… Чонвон склонен переживать о многих вещах, и с возрастом эта особенность в нём взрастает всё сильнее, потому что он не перестаёт затрагивать эту тему все три года, что хён покидает и вновь возвращается к нему, и за все эти три года, как ему кажется, он так и не смог развить в себе гармонию со своей силой. Чонсон не согласен с этим, помня всё то тяжёлое время, что госпожа Ян пыталась воспитать в нём спокойствие и контроль, и точно уверен, что подобного с Чонвоном не произойдёт. – Ты молодец. – Мягко произносит он, чувствуя, как на его лице расплывается искренняя улыбка. – Не позволяй себе сомневаться в собственных силах. – Я знаю, просто… – Чонвон явно мешкается, не зная, как начать, и Чонсон замечает это, накрывает своей ладонью чужое запястье. – Я боюсь, что не успею совладать с ней до выпуска из школы и… Чонсон сжимает чужое запястье, явно не рассчитав силу, и младший отдёргивается, удивлённо смотря на своего хёна, и в его больших блестящих глазах отчётливо читается: Да что с тобой? Чонсон мягко улыбается ему, большим пальцем потирая покрасневшую от хватки кожу, но Чонвон не выглядит удовлетворённым, читает чужую энергетику своей силой, и в голове его возникает так много вопросов, и все они висят в воздухе, нагнетая атмосферу осеннего вечера. Хочется сказать, что Чонвон не должен переживать о подобных вещах, потому что они не заберут его, Чонсон сделает всё возможное для этого – но он молчит. Вероятно, госпожа прожужжала ему все уши про Братство, их силу и влияние, и отговаривать Чонвона в этом сейчас не имеет никакого смысла. Вероятно, Чонвон так до конца и не раскрыл свой собственный потенциал, потому что он даже не пытается прочитать мысли своего хёна, будто огораживая себя от этого высоким забором из страха, страха, страха, и сам факт его боязни перед собственной силой означает, что Братство не придёт за ним скоро. Мысль об этом заставляет Чонсона выдохнуть с облегчением. Чонвон сильный, сильнее, чем когда-либо был Чонсон, с целой палатой для развития и серьёзными тёмными глазами, несмотря на столь малый тринадцатилетний возраст. Чонвон сильный, и это означает, что они уже давно навели на него все справки, и всего лишь ждут подходящего момента, чтобы заполучить этот неограненный алмаз себе, но пока он всего лишь ребёнок, и пока он надёжно спрятан в доме госпожи, Чонсон может выбросить из головы эти переживания. У него ещё будет время, чтобы рассказать младшему всю правду про Братство. – Не торопись взрослеть, Чонвон-а. – Говорит Чонсон. – Просто насладись данным тебе временем. – А тебя уже приглашали в Братство? – И тот голос, тот воодушевлённый тон, с которым Чонвон неожиданно спрашивает этот вопрос, заставляет старшего поморщиться в отвращении. – Ещё нет. Пусть попробуют догнать… – Странно… – Тянет Чонвон, будто бы не замечая мрачного взгляда хёна, направленного вдаль. – Бабуля говорила, что ты силён… Сила, которой он наделён, мощна настолько, что может подарить смерть любому, кто приблизится к ней, когда Чонсон зол. Госпожа права лишь наполовину, как и во всём, что она когда-либо говорила ему и про него. – Хён! – Вскрикивает Чонвон, поднимаясь со своего места. – Твоё мороженое! Чонсон переводит свой взгляд на растаявшее мороженое, каплями стекающее по его пальцам. Он даже не заметил этого, будучи погружённым в собственные мысли. Он смеётся, смотря на испуганное лицо Чонвона, и языком слизывает сахарные следы мороженого со своей руки, в один укус съедая его остатки с палочки. Чонвон, будучи смущённым собственной эмоциональной реакцией, лишь показывает ему свой язык. Чонсон не обижается, рад, что, хотя бы ненадолго, Чонвон может вновь побыть ребёнком, забыть про выматывающие тренировки и занудные – вероятно, она ударила бы его по шее, услышь подобную грубость – речи госпожи Ян, чтобы полюбоваться закатом с тем, кто вновь уедет в столицу на закате следующего дня. – Иди сюда. – Просит Чонсон, раскрывая свои объятия для младшего, и тот валится в них, словно мешок, набитый камнями, в одно мгновение растеряв все свои силы. Чонсон обнимает его с той силой, с которой только может, прижимает к себе тонкое податливое тело, и Чонвон утыкается лицом в его шею, а затем проходит некоторое время, и тихие всхлипы наполняют вечернюю тишину. Чонвон хватается за него, за ткань его университетской рубашки, словно за последний круг спасения, брошенный ему в открытое море. – Не уезжай, – В слезах просит Чонвон, и старший чувствует, как начинают слезиться его собственные глаза. Только не это. – Ты опять уедешь на целый год, а я опять останусь совсем один… Что будет, если ты просто не приедешь на свою учёбу послезавтра? – Чонвон… И этот тон уставший, наполненный едва уловимым осуждением, потому что даже если Чонвон ещё совсем ребёнок, это не означает, что он может нарушать чужие планы своим детским поведением. Чонвон улавливает смену голоса, может быть, даже атмосферы, потому что он вырывается из крепкой хватки Чонсона, несмотря на явное нежелание последнего отпускать его, и вскакивает на ноги, тыльной стороной ладони утирая собственные слёзы. Раньше до такого не доходило, раньше всё заканчивалось долгими объятьями до поздней ночи и смутными обещаниями вернуться как можно скорее, но, видимо, что-то изменилось даже в них, они оба устали – Чонвон, уставший верить в пустые слова о скором приезде, Чонсон, уставший вешать лапшу на уши своему единственному донсену. Хочется сказать правду, но эта правда дойдёт прямиком до настойчивой госпожи. Не хочется, чтобы та совала свой длинный нос в дела, совершенно её не касающиеся. Чонвон принимает правила игры, понимает, что не добьётся от своего хёна чистосердечных разговоров, поэтому протягивает ему свою руку, и Чонсон принимает её, и младший с небывалой силой тянет его на себя, вынуждая того практически упасть в чужие объятия. – Ты стал сильнее. – Говорит Чонсон, когда чужие руки не отпускают его плечи, а затем невольно смущается и отводит взгляд куда-то в сторону. Чонвон выглядит серьёзным, когда произносит следующие слова: – Я хочу быть опорой для тебя, хён. Просто подожди ещё немного, и ты сможешь положиться на меня. Чонсон смеётся, взлохмачивая приглаженные им же чужие волосы. Я буду ждать этого, Чонвон-и. Пройдёт много времени, и Чонсон всё ещё будет думать над тем, смог ли бы он изменить что-то в тот день. Может быть, Чонвон всё-таки смог бы заставить его остаться и прогулять университетские занятия, а, может быть, всё было бы именно так, как и произошло, несмотря ни на что. Но то единственное, что он никогда не сможет забыть, запрятанное в глубинах его сознания – улыбающееся лицо Чонвона, его тяжёлые шаги и крепкие объятия, сжимающие Чонсона крепче тисков, и чувство счастья, витающее в воздухе, мягкое и воздушное, едва уловимое. А затем холод, холод, холод.***
Прошло пятьдесят лет с окончания последней мировой войны, и проблема, с которой столкнулось общество в начале нового века, потихоньку пришла к её завершению к его середине. Химическое оружие, распылённое над большей частью Евразии, погубило треть населения материка, оставив оставшуюся её часть глубоко отравленными с последствиями, едва совместимыми с жизнью. И, даже спустя долгие десятилетия, процент гибели человеческих жизней едва ли сбавлялся, в связи с укоренившимися полётами по миру, а, когда медики подтвердили, что распылённый в недалёком прошлом яд влияет на человеческое ДНК, было уже поздно. 23 января 1987 года человечество запечатлело первое в мире рождение младенца со сверхъестественными силами – Джорджа Коллинза, мальчика, рождённого в Массачусетсе. Событие, подобное этому, изменило обычную жизнь людей на ДО и ПОСЛЕ, вызывая многочисленные споры по поводу всё увеличивающегося числа сверхсильных младенцев по всему миру. Люди посчитали, что наличие одарённых особыми силами детей смогло бы помочь едва восстанавливающемуся от последствий миру, и государство поддержало их мнение. Закон, контролирующий сферу использования особых сил, был введён во всех странах спустя два года после рождения Джорджа, а спустя ещё полгода Оксфорд обозначил людей со сверхсилами словом «мутанты», и внёс это название в свой словарь. Мутанты, стоящие на учёте в созданных центрах, были направлены на социальную службу, помогать обществу, а мир начал потихоньку привыкать к постоянному присутствию рядом одарённых людей. А затем произошла катастрофа. Никто не мог даже подумать, что увеличивающийся спрос на использование суперсил в обществе вызовет недовольство со стороны некоторых мутантов. Как окажется позднее, некто по имени Шин организовал собственную группу одарённых людей практически сразу же после открытия первого учётного центра, главной целью которой являлось противопоставление себя устоявшемуся обществу. Он считал, что мутанты – высшая ступень развития, выше, чем люди, пытающиеся утилизировать их силы, и их, а, главное, его желанием было заставить мир увидеть это. 4 апреля 2002 года сотни мутантов, состоявших в секте Шима, вышли на улицы города, устроив массовую резню мирного населения. На следующий день мировое правительство ввело поправки в ранний закон об ограничении использовании сил, обозначив всех мутантов, не зарегистрированных в учётных центрах, врагами народа. В этот же день Шин, объявивший себя лидером новой волны движения, выступил против введённых поправок, в прямом эфире призвав всех мутантов, прятавшихся от правительства, примкнуть к нему – организации, которую он назвал Братство. А 20 апреля этого же года в дождливом Сиэттле родился Пак Чонсон.***
[спустя два дня]
Чонсон заходит в университет прямо со звонком на начало занятий, пролетает мимо старика, сидящего у самых ворот, игнорирует недовольные возгласы людей, которых он задевает плечом в попытке пробиться в самую глубь толпы. Шары, развешанные по всем коридорам, означают лишь одно, и Чонсон готов сбежать отсюда прямо сейчас, лишь бы не наблюдать за тем, что произойдёт позднее. Первокурсники, расхаживающие по нижнему этажу, в предвкушении оглядываются по сторонам, вытягивают свои руки, показывают друг другу собственные силы. Каждый год происходит одно и то же – нанятые агенты Братства приходят в их и многие другие университеты страны, чтобы наблюдать за новыми силами студентов, завербовать некоторых из них после всех занятий. Чонсон смотрит на всё издалека и осуждающе. Его группа полна обычных людей, всех мутантов Братство уже завербовало некоторое время назад, поэтому последние новости о приезде агентов обходят его стороной до самого последнего момента. Он проталкивается в самый угол зала, сложив руки на своей груди, и внимательно смотрит на высокую женщину в белоснежном костюме, расхаживающую из стороны в сторону, громко причитая заученную речь. Речь эта, впрочем, не меняется из года в год, но всё равно трогает наивных студентов до глубины души. Спасение мира зависит только от вас! Добро или зло, ваш выбор сдвинет стрелку весов в нужную сторону! Тысячи благодарных глаз, направленных в вашу сторону! Незнакомка зачитывает предложенный список, гордо выделяя каждое вписанное имя. Мальчишка лет семнадцати смущённо выходит на сцену, то и дело поправляя свои спадающие с носа очки. Его сила, говорит он, чтение мыслей, а после пальцем тычет в толпу, выделяя кого-то, и озвучивает: Чимин думает о том, какой бы горячей вы были в его постели! И после сказанного мальчишка с последнего курса весь покрывается красными пятнами и сбегает из зала, игнорируя насмешливые взгляды в его сторону. Чонсон тоже смотрит на него, на громко хлопнувшие за ним двери, а после переводит неуверенный взгляд в сторону стоящего на сцене мальчишки. Тот выглядит довольным и гордым, совсем не тронутым побегом своей жертвы. Чонсон невольно вспоминает Чонвона. Оказался бы он сильнее этого незнакомца? Будет ли, когда полностью овладеет собственными силами? Должно быть, да. Чонсон всматривается в предвкушающее лицо женщины в белом и думает, что Чонвон действительно будет их находкой, как только они выйдут на него. Незнакомка делает пометку в своём списке, жестом руки просит мальчишку покинуть сцену и очаровательно улыбается, будто обещая, что он точно будет в финальном составе. Тот, гордо расправив свои широкие плечи, проходит мимо испуганных взглядов в свою сторону и садится на назначенное место. Следующим на сцену выходит старшекурсник, имени которого Чонсон не может вспомнить, инженер с пятого курса, будущий выпускник этого года. Его отглаженный галстук и манжеты выдают в нём человека богатого, знающего себе цену во всём, в том числе и одежде. Сын генерального директора строительной компании. Тот делает несколько несложных движений своей ладонью, и огромная каменная стена всплывает между ним и всем остальным залом, вынуждая всех присутствующих удивлённо выдохнуть. – Эта стена практически непробиваема! – Громко произносит он, будто бы рекламируя собственную способность. Женщина, явно непривыкшая слепо верить сказанному, вытягивает свою руку, и огромная волна ледяных кристаллов вырывается из неё, полностью покрывая всю стену крошечными алмазами. Затем, в одно мгновение сжатая рука разбивает камень вдребезги, зрителям приходится разбежаться в стороны от особо крупных осколков. Старшекурсник замирает, смотря на огромные алмазные глыбы, валяющиеся на полу, и не может сказать ни слова. Тонкая рука женщины обхватывает его плечо, и тот отмирает, осторожно откланивается и уходит со сцены, не дожидаясь напутственных слов. – Она горячая, правда? – Раздаётся рядом с Чонсоном, и он переводит свой взгляд в сторону незнакомца, стоящего рядом с ним у окна. Тот не отрывает своего взгляда от заново начавшей что-то вещать незнакомки на сцене, на лице его расцветает насмешливая улыбка. – Ты обратился не по адресу. – Отвечает Чонсон, тоже переводя свой взгляд и наблюдая за молоденькой девушкой, третьей зашедшей на сцену. Та блестит, словно от этого дня зависит её жизнь. Чонсон вспоминает предыдущих претендентов и недовольно морщится, что не уходит незамеченным от незнакомца. Каждый из них практически продаёт себя этой публике и Братству, ждавшие этого дня долгое время, совсем как шлюхи, раздвигающие свои ноги перед каждым, кто подарит им ощущение уникальности. – Ты стоял совсем один, я подумал, было бы некрасиво оставлять человека одного в этом переполненном зале. – А затем замолкает, будто чего-то обдумывает и выдаёт: – Думаешь, они талантливы? Чонсон передёргивает плечами, но действительно задумывается. Вероятно, талантливы. Претенденты прошлого года были более простыми и несуразными в плане использования собственной силы, а здесь даже тот парень, умеющий воздвигать перед собой каменные стены, уже представляет из себя явное что-то. Мальчишка, умеющий читать мысли, определённо пугающий. Чонсон всматривается в силу девушки – плотные корни, вырвавшиеся из цветочного горшка, стоящего где-то на полу, сплетаются в одно огромное существо, и то, постояв на месте несколько мгновений, начинает идти в сторону зрителей, вызывая у особо впечатлительных личностей крик отвращения. – Ебать… – На одном дыхании произносит Чонсон, смотря на проходящего мимо монстра. – Талантливы, да. Незнакомец смотрит на монстра с какой-то расчётливостью, не разделяя всеобщего удивления, и в его глазах не мелькает ничего, кроме какой-то удивительной холодности, будто то сплетённое из корней тело, приближающееся к нему, он привык видеть каждодневно. Незнакомец, впрочем, выглядит явно ниже, чем сам Чонсон, закрывает свои глаза кепкой, позволяя всем присутствующим наблюдать лишь его ухмылку. – Я не видел тебя в универе, ты кто? – С подозрением спрашивает Чонсон, параллельно хлопая таланту девушки со всем остальным залом. – Студент по обмену, вырвался из своего душного Брисбена, чтобы стать лучшим в мире архитектором. – Тараторит тот будто бы заученный текст, а затем приподнимает свою кепку, утыкаясь взглядом в беспристрастное лицо Чонсона. – Шим Джейк, приятно познакомиться. Чонсон кивает, сразу же переводя своё внимание на сцену, явно не испытывая желания продолжать общение с иностранцем, но тот не разделяет чужой настойчивости, ближе наклоняется к нему, явно переступая личные границы. – Я слышал, что в этом году набор в Братство гораздо меньше, чем в прошлые годы. – Они не могут ожидать одинаково большого числа завербованных, вырастить полноценного мутанта не то же самое, что вырастить цветок на своём окошке. – Вырывается у Чонсона, и он прикусывает свой язык, но слишком поздно. Разговор уже начат. – Я вообще считаю, что они глупы, раз пытаются завербовать всех мутантов без разбора. И что же им даст целая толпа жалких необученных новичков? Чонсон отдёргивается от Джейка, чувствуя, как тот не сводит своего взгляда с него. Что-то в нём кричит, что его новый знакомый – опасный человек. То, как он размышляет о Братстве, недобрый блеск в его глазах. Джейк, впрочем, не выглядит оскорблённым своим новым дёрганным другом, слегка пожимает своими плечами, будто бы принимает его поведение. Джейк прав, программа этого года сократилась до смешного малого количества претендентов. После девушки на сцену выходят близнецы, умеющие воссоздавать любые предметы, которые они держат в своей памяти, и ещё одна девочка, кажется, первокурсница с абсолютно бесполезным талантом создавать мыльные пузыри из воздуха. Джейк насмешливо шепчет ему на ухо, что, вероятно, Братство захочет завербовать и её. Чонсон отмахивается от него, как только ловит на себе недовольные взгляды оборачивающихся людей. – Наши агенты свяжутся со всеми претендентами после всех занятий! – Объясняет незнакомка, складывая список и свои вещи в небольшой чемоданчик. – Не уходите домой, пока вас не найдёт наш человек! Люди в зале одобрительно поддакивают, кто-то недовольно бурчит, явно завидующий всем претендентам, но все присутствующие собираются уходить, и Чонсон, наблюдая за всеми ними, собирается уходить тоже. Поправляет свою джинсовку, выравнивает пряжку ремня. Джейк неуверенно смотрит на него, будто бы желает что-то сказать, но не может. В один момент, из язвительного парня тот превращается в смущающегося заику. Чонсон переводит на него свой усталый взгляд. – Что? – На самом деле, я сказал тебе не всю правду. Миссис Ким сказала мне, что ты – мой новый одногруппник, поэтому я и подошёл к тебе. У нас скоро начинаются занятия, могу ли я попросить тебя помочь мне найти нужный кабинет? – А затем достаёт смятый лист с расписание, внимательно вглядываясь в него. – У нас черчение первой парой. Чонсон перебарывает в себе желание закатить глаза и послать надоедливого незнакомца к кому-нибудь другому. Глаза того выглядят большими и умоляющими, а его губы дрожат от страха остаться одному в огромном помещении… Стоп, дрожат?! Чонсон недовольно всматривается в чужое лицо, и, действительно, Джейк выглядит воплощением безобидного щенка со слезящимися глазами. – Пожалуйста. – Просит он, не отступая от Чонсона ни на шаг. – Я даже не знаю твоего имени, но… пожалуйста. Чонсон игнорирует чужой выпад, витающую в воздухе просьбу назвать своё имя и сдаётся, грубо хватает парня за плечо и тащит за собой, отказываясь слушать чужой недовольный возглас. Сегодня ему просто хотелось побыть одному, обдумать прощание с Чонвоном и напутственные слова госпожи. Чёрт.***
Шим Джейк оказывается воплощением людей, от которых Чонсон всегда бежал. Он упрямый, наглый и разговорчивый только с ним, отказывающийся налаживать контакты со всей остальной группой. Действительно, в начале пары миссис Ким заходит к ним, рукой подзывает сидящего Джейка, и тот нервно представляется по имени, рассказывает ровно то же, что рассказывал и Чонсону, не переставая теребить рукава своего пиджака в смущении. Джейк переехал с семьей в Сеул несколько месяцев назад, в Австралии прошёл курсы баристы, а сейчас хочет попытаться изучить что-то новое, поэтому и поступил именно сюда, в один из лучших университетов города и страны. Потом, конечно, со смешком добавляет, что поступил в один из лучших он потому, что в лучший поступить никак не получилось, и группа подхватывает его шутку, одобрительно смеётся в ответ. После этого весьма удачного представления Джейк замолкает и не разговаривает ни с кем, кроме Чонсона, целый день. Тому он рассказывает впечатление о своём первом дне, помогает с задачами по квантовой физике, рисует его портрет на паре по истории Кореи. Портрет, впрочем, получается уродливым. Чонсон мнёт его и бросает в свою сумку прямо на глазах у расстроенного Джейка, на что тот дует свои губы и недовольно спрашивает: – Ты всегда такой? Чонсон утыкается в свою тетрадь, отказываясь отвечать на этот вопрос. Всё это время он старался ограничивать общение со всеми людьми этого университета, не привязываться ни к кому, зная, что скоро всё равно покинет это место, и какой-то выпендрежник врывается в его личное пространство, меньше чем за один день пытаясь вывести его на эмоции. Казалось, он не слышал этого вопроса долгое время. Всегда такой это какой? Он смутно помнит жизнь до знакомства с семьей Чонвона, но даже после этого весь он посвятил себя заботе о младшеньком. К своим двадцати годам он потерял себя, как личность, даже не задумываясь над этим. – Только с тобой. – Отвечает он идущему позади Джейку, когда они выходят из здания университета. – М-м? – Переспрашивает тот, отрываясь от разглядывания вечернего пейзажа. – Ты раздражаешь. Напомни-ка, почему ты увязался за мной сейчас? – Я боюсь темноты. Чонсон хмыкает, проходя мимо сидящих на лавочках студентов, и Джейк тоже ускоряет свой шаг, чтобы поравняться с ним. Они молча идут целую дорогу, проходя ворота универа, парк и магазины, потупив взгляд в усыпанную листьями дорогу. Лёгкое насвистывание Джейка раздаётся в напрягающей их обоих тишине, а затем сильнейший удар в живот выбивает из Чонсона весь воздух из лёгких, и он сгибается пополам. Металлическая рука Джейка толкает его в сторону тёмных переулков, не давая даже малейшего шанса на то, чтобы отдышаться. Джейк ниже, но та сила, с которой он бьёт Чонсона по лицу, равносильна силе, с которой второго спокойно могли бы раздавить под поездом. Чужой ботинок врезается в чужой бок, когда Чонсон валится на влажную грязь. – Давай. – Голос Джейка даже не меняется от того, с которым он разговаривал с ним несколько минут назад. – Я знаю твою силу. Покажи мне её. Новый удар приходит по лицу, разбивая в кровь губу и щёку Чонсона. Думать о чём-то другом совсем не получается. Чонсон пытается остановить новые приходящие удары своей рукой, прикрывает свою голову, чтобы не получить ещё больше травм, чувствует, как та кровоточит на затылке. Джейк останавливается, присаживается прямо перед ним, силится заглянуть в чужие глаза, но Чонсон не даётся, вырывается из чужой хватки, когда Джейк хватает своими пальцами его подбородок, вынуждая смотреть на себя. – Я знаю, кто ты, Чонсон. Ты же не думал, что сможешь вечно бегать от Братства? К своему же удивлению, Чонсон не чувствует удивления, Джейк, состоящий в Братстве, ощущается чем-то само собой разумеющимся. Может быть потому, что Чонсон действительно не верил, что сможет сбегать от Братства вечно. Мальчишка, пытающийся сблизиться с ним всего за день, – сейчас всё встало на свои места, более или менее. Чонсон поднимает свою голову, смотрит на насмешливое выражение лица Джейка – чёрт, всё происходящее действительно не представляет для него ничего особенного, вероятно, вербующего мутантов не один год. Ублюдок. Рука Чонсона вспыхивает ярким пламенем, и Джейк невольно отдёргивается, не ожидавший проявление силы так неожиданно. Ярко-жёлтый огонь, последовательно начинающий окутывать всё тело Чонсона, жжёт внутренности, заставляет скручиваться желудок в плотный комок. Вероятно, его вырвет, как только он позволит себе отпустить свою силу. Одна из причин, по которой он игнорировал собственную одарённость долгие годы. Госпожа может кричать об его могущественности целыми днями напролёт, но какой в этом толк, если после использования его силы он валяется целую ночь со спазмами желудка и выблевывающимися из него внутренностями. Джейк не выглядит испуганным, скорее, заинтересованным, взгляд его похож на тот, с которым он наблюдал за девчонкой, скручивающей корни растений для создания тех ходячих чучел. Металл на его руке покрывает и его тело, затрагивает шею, но не покрывает лицо. Значит, мутация Джейка тоже затрагивает его тело полностью. Какая-то часть Чонсона не хочет сражаться, слишком уставшая, чтобы бороться с целым миром, но другая его часть, всё ещё помнившая Чонвона, его лицо и руки, просящие хёна не уходить хотя бы в этот раз, молит о борьбе. Мысль, поселившаяся в его голове, разъедает разгорячённое нутро, будто плавит, – он идиот, раз позволил незнакомцу пройти с ним до тёмных улиц, но если сейчас он позволит себе сдаться, то Чонвон, его маленький милый Чонвон, так и не дождётся его, останется один в этом жестоком мире. «– Он не перестаёт всхлипывать ночами. – Шёпотом объясняет госпожа, отпивая из своей кружки травяной чай. – Я ругаю его, говорю, что он не может вести себя так, потому что он уже взрослый, а он всё равно не перестаёт. Сопляк. Чонсон морщится от последнего сказанного слова, той неприязни, с которой та выдавила его из себя, и это не уходит незамеченным. Госпожа, переводя на него свой острый взгляд, выглядит беспощадной. Её аккуратные губы предательски поджимаются. – Ему нужно время… – Ему нужен хён, но ты не останешься здесь даже под страхом смерти. – Отрезает она, заставляя старшего стыдливо опустить свой взгляд.» Он заносит руку для удара, чувствуя, как та с трудом слушается его, будто к ней привязали десятикилограммовый груз. Кулак, врезающийся в грудь Джейка, искрит ярким цветом, оставляет после себя весомую вмятину, и Чонсон может слышать, как резко сбивается дыхание того, несмотря на неизменное выражение лица. Джейк обхватывает его запястье своей ладонью, крепкой хваткой удерживает, не давая вырваться, и огонь на теле Чонсона недовольно начинает вспыхивать разными языками пламени, практически набрасываться на своего врага, но блестящий металл Джейка так и остаётся таким же, будто тот жар, с которым он сталкивается сейчас, не сжигает его, а лишь придаёт огранку. Мысль, пришедшая в голову Чонсона, заставляет его предпринять попытку вырваться из чужой хватки: Шим Джейк необычайно силён. Чёрт. Сбегая от целого мира, можно позабыть, что тот тоже не стоит на месте. Госпожа восхищалась его силой, говорила, что мощь ей придаёт та самая импульсивность, с которой он всегда пытался бороться. Но сейчас он стоит на своём месте и понимает, что, вероятно, та просто не видела другой стороны мира. Всех тех мутантов, что сильнее и опытнее его во всём, что они делают. Он чувствует, что длительное использование его силы ослабляет его, не привыкшего показывать её перед чужими взглядами. Он знает, что Джейк видит это тоже, потому что он предпринимает попытку, скручивает запястье за спиной Чонсона, придавливает своим плечом чужую спину к стене. Вероятно, пламя Чонсона стало слабее, оно больше не рвалось навредить всякому, кто посмеет дотронуться до него, оно больше не раздирало лёгкие Чонсона с безжалостной силой. Лимит на использование его силы истекал с каждой пройдённой секундой. Самая жалкая битва в истории мутантов. – Всё в порядке. – Обещает Джейк, сильнее сдавливая чужое запястье. – Проигрыш не всегда означает конец. Иногда он означает собой новое начало. Он не помнит, что произошло после этих слов; помнит собственную грудь, раздираемую от чувства злости, слегка темнеющее пространство перед собой, слабеющую хватку на своём запястье и спине. А затем он падал, падал, падал, пытался хвататься за что-то, что взбодрило бы его, придало сил бороться дальше, но внутренний запас его сил был исчерпан, и он ничего не мог поделать с этим.
