Часть 8
12 февраля 2022 г., 14:01
***
Будто бы кто-то бросил горящую спичку прямо ему под ноги и оставил одного наблюдать за тем, как всё вокруг покрывается плотным слоем огня и дыма, как его собственное тело медленно темнеет из-за постепенно возникающих ожогов. Чонсон идёт по знакомому коридору, как-то совсем издалека подмечая для себя, сколько раз уже ему приходилось проходить мимо этих мест. Широкая доска с десятками неживых глаз на ней привычно зацепляет его ослабленное внимание. Боль не проходит. Если быть ещё точнее, она медленно нарастает и накапливается в кончиках его пальцев, и Чонсону приходится изо всех сил сдерживать лёгкое подрагивание собственных рук. Приходится останавливать себя время от времени, чтобы вглядеться в покрасневшую кожу предплечий и убедить себя, что эта боль реальна. Едва отошедший от ночи, его мозг навязчиво вдалбливает ему идею о том, что всё происходящее – лишь последствия излишнее бурного сна. Чонсон пальцем тычет в образовывающийся волдырь у самого локтя и шипит от возросшей боли. Должно быть, всё-таки настоящая. Во сне, проделай он тоже самое, он уже давно бы вскочил с кровати и проснулся. Но прямо сейчас он по-прежнему стоял у окна с ежеминутно светлеющим пейзажем за ним – и он не спал. Он смутно помнит местонахождение больничных палат, отчётливо помнит лишь сжимающую его хватку Минги и саму лабораторию. Он знает этаж, на котором те располагаются, помнит лицо Джейн, помнит то, насколько жёсткими были сами койки, на которых ему не посчастливилось побывать. Множество смутных воспоминаний и ничего конкретного, Чонсон убеждает себя, что запросто смог бы выпросить у кого-нибудь нахождение медицинского отсека – но в едва начинающих светлеть коридорах не было ни единой души. Голова по-прежнему разрывает его изнутри – боль, пульсирующая в висках, и уже другая, более тупая и настойчивая, крепко сжимающая его затылок и не дающая дышать. Он прикладывается лбом об холодную стену рядом с окном и закрывает глаза, крепко сжав зубы. Интересно, думает. Помог бы ему хоть кто-нибудь, если б он прямо сейчас отрубился на этом самом месте? Леденящий холод медленно плавится, и стена, остудившая его, в одно лишь мгновение становится омерзительно горячей. Чонсон не знает, хнычет ли он на самом деле или только хочет это сделать. Он отрывается со своего места и с огромным усилием идёт дальше. Он не думает о том, как именно выглядит в этот момент. Он думает о том, что ему нужно дойти хотя бы до лаборатории – единственного места, нахождение которого он помнит более-менее отчётливо. Дрожащей ладонью он касается своего лица, чтобы с шипением отдёрнуть её в сторону. Это не было фигурой речи, по-видимому. Даже в своём подвешенном состоянии Чонсон понимает, что горит в самом буквальном смысле этого слова. И с каждым пройденным шагом ему не становится лучше. Он проходит длинный коридор, утыкаясь в развилку. Мышцы гудят и ноют в то время, как он старается преодолеть нужное ему расстояние. Думается: Было бы ему лучше, останься он этим утром в своей постели? Не пошёл бы на завтрак, а там, должно быть, Рики ворвался бы в его комнату, спрашивая, что произошло и почему его не было за их общим столиком. За окном начинает светлеть, не оставляя даже следа от былой ночи. Ослепляющий его утренний свет с новой силой бьёт по чувствительному зрению Чонсона, и его колени предательски подгибаются от новой боли, содрогнувшей его собственное тело. Подъём в восемь, завтрак в восемь двадцать, начало занятий ровно в девять. Со стремительно усиливающейся болью в нём, Чонсон планировал загнуться в собственной койке за эти минимум два часа – и никто не спохватился бы о нём, пока не стало бы слишком поздно. Окон становится всё меньше по мере того, как Пак проходит вглубь нужного ему отсека. Становится холоднее, и он более уверенно идёт дальше. Приятный сквозняк, доходящий до него даже сквозь стены помещений, слегка остужает разгоряченное тело. Редкие лампы, вкрученные в потолок, тускло освещают узкие проходы. Тишина, сопровождающая Чонсона весь путь до сюда, постепенно развеивается, когда чьи-то громкие и недовольные голоса начинают смутно раздаваться по мере приближения его к знакомым дверям лаборатории. Несколько дверей, которые он прошёл, даже не удосуживаясь взглянуть на них повнимательнее, оказываются закрытыми и «молчаливыми». По крайней мере, большинство голосов, которые Чонсон отмечает в этом месте, раздаются в знакомой лаборатории – и он даже не думает дважды, когда настойчиво приближается к ней. … и вы так и не смогли оптимизировать работу собственного изобретения, Кристофер! Это просто неудачное стечение обстоятельств… Достаточно оправданий, профессор, два года денежных вложений закончились госпитализацией вашего подопытного! Где теперь наши деньги? Вы докладывались нам, что всё протекает успешно… Такое случается, сэр, работа Церебро* зависит от множества факторов, в том числе от физического и психического благополучия подопытных… Вы хотите сказать, что вложенных денег было недостаточно? Нет! Я лишь хочу сказать, что в ближайшие несколько недель Хисын был не в лучшей форме… Хисын? Чонсон вскидывает голову, стоя перед дверьми лаборатории. Тогда найдите нам другого подопытного, который будет в идеальной форме, профессор! Всё не так просто, сэр… Сила Хисына уникальна, и… Достаточно! С этого момента я урезаю денежные вложения ровно наполовину, и я лично свяжусь с вашими начальниками, чтобы доложить обо всём произошедшем. Я понял… Через неделю я снова приеду с делегацией, чтобы проверить исправность работы вашей машины… Мне плевать на уникальность вашего студента, Кристофер, пока он никчёмен в осуществлении созданного нами – и вами тоже – плана. Да, сэр… И если к этому моменту ваша машина не заработает так, как вы описывали нам на листах бумаги, я расторгаю все договоры с Братством. Конечно, сэр, ещё раз просим прощения… Может быть, вы склонны думать, что человеческий мозг во всём уступает вашему. Я не учёный, чтобы с уверенностью утверждать или отрицать обратное, но я и не дурак, Кристофер. Я могу быть человеком, но вы не сможете вечно обдуривать меня на деньги. Да я бы… Ещё одна неделя, профессор… и всё потому, что я очень добрый. Не заставляйте меня разочаровываться в вашей организации. Распахнутая дверь едва не сбивает Чонсона с ног, и он выставляет собственные руки в знак защиты, когда недовольное лицо возвышающегося незнакомца устремляется в его собственное. Перебарывая невыносимую боль в теле, Пак с трудом выпрямляется и откланивается ему, не силясь поднять взгляд на внушительного мужчину. – Кто это? – Рявкает тот, оборачиваясь обратно к профессору. – Кто ты? И почему ты находишься здесь? В несколько ловких движений незнакомец достигает напряжённой до предела фигуры Пака и крепкой хваткой вцепляется в его плечо, встряхивая. Боль, преследуемая Чонсона всё это время, взрывается новыми огнями пламени, когда чужие пальцы впиваются в обожжённую кожу рук – и он изо всех оставшихся сил отталкивает незнакомца подальше от себя. – Сука! – Кричит мужчина, прижимая к себе свои ладони. Профессор выбегает из лаборатории, испуганными глазами смотря на скрючившуюся фигуру спонсора. – Этот мальчишка чуть не сжёг меня! Он, блять, горит! Взгляд профессора, которым тот прожигает стоящую рядом фигуру Чонсона, опасен и не сулит ничего хорошего, и Пак замирает и, кажется, даже не дышит от столь пристального внимания к собственной персоне. Рука Кристофера мягко поглаживает спину незнакомца, пока тот потирает свои покрасневшие ладони – но его глаза холодно смотрят лишь на Чонсона. – Профессор, – Слабо мычит Пак в ответ. – я хотел попросить вашей помощи. Я плохо чувствую себя, где я могу найти медицинский пункт? Кристофер отрывается от мужчины и, не торопясь, подходит к зажатой фигуре Чонсона, будто хищник, выслеживающий свою жертву. Всё перед глазами Пака плывёт и кружится, и лицо профессора в его голове смазано и неясно. Чужая рука хватает его за руку точно так же, как некоторое время она же поглаживала мужскую спину – и лишь мелкими, едва уловимыми движениями профессорский ноготь начинает ковырять плечо Пака. Чонсон вскрикивает и пытается отдёрнуть свою руку, но чужая хватка удерживает его на месте – едва слышно Кристофер шипит что-то себе под нос. – Мистер Чон, с вашего позволения я отведу своего студента в медицинский пункт? – Вежливо уточняет профессор у едва выпрямившегося незнакомца. – И после этого я точно так же окажу вам медицинскую помощь. Мужчина смутным жестом отпускает их, хотя лицо его по-прежнему искажено в гримасе нарастающей боли. Кристофер откланивается, и, к собственному удивлению, Чонсон собирает все свои силы, но тоже откланивается незнакомцу в ответ. Рука Кристофера уверенно помогает ему дойти весь длинный коридор, прежде чем поворот налево не скрывает их от пристального спонсорского взгляда. Ноги Пака подкашиваются, когда одним отработанным движением, не церемонясь, профессор вбивает его в стену. – Имя, – Командует Кристофер, пригвоздивший Чонсона к месту то ли собственными руками, то ли беспрекословным взглядом. – Пак Чонсон, сэр. Даже если на лице профессора и проявляются какие-то признаки удивления или неверия, он умело маскирует их за маской беспристрастности. Он оглядывается по сторонам, – смотрит то налево, то направо – а затем вновь утыкается в своего студента. – Чего ты забыл в лаборатории, Пак Чонсон-ши? – Гораздо тише спрашивает он, сжимая челюсти. – В месте, исключительно запрещённым для посещения студентов. Чонсон чувствует, насколько хуже становится ему с каждой пройденной минутой времени, поэтому он издаёт самый настоящий болезненный стон. – Мне стало плохо ночью… Это единственное место, которое я запомнил… Я умру, если мне не окажут помощь… Отведите меня в мед. пункт… пожалуйста. Он старается вложить как можно больше информации в укороченные предложения, и профессор, недолго думая, принимает такой ответ. Чужие руки отпускают Чонсона, и он скатывается по стене в бессилии, чувствуя, как приятная прохлада проникает под влажную ткань его спальной рубашки. Отныне знакомая ладонь касается его лба, а затем – его шеи, но Пак слишком занят, закрывший свои глаза и пытающийся абстрагироваться от всего окружающего, чтобы разглядеть интерес на чужом лице. Проходит минута времени, а затем ещё одна, и ещё – и звук чьих-то настойчивых шагов нарушает хрупкую тишину над головой Чонсона. – Мальчишка горит, – Указывает голос профессора где-то над головой. – В буквальном смысле. Будьте осторожными и доведите его до Джейн. Две пары рук подхватывают его и ставят на ноги, чьи-то голоса под ухом вынуждают его идти – и всё это настолько сильно напоминает Чонсону его первый раз в лаборатории, что ему требуются усилия и сосредоточенность, чтобы в очередной раз убедить себя в том, что всё происходящее с ним – реально, а не очередные игры его воспалённого мозга. Когда идти оказывается ещё сложнее, незнакомые руки напрягаются сильнее и силком начинают тащить его до нужной двери. Причина, по которой Пак ещё оставался в сознании, была загадкой даже для него самого. Он чувствует, как плавится его мозг, чувствует нескончаемую боль во всём теле, будто к нему подсоединили оголившиеся провода, но – к собственному удивлению, он так и не может вырубиться, будто что-то всеми силами удерживает его от этого. – Джейн! – Кричит Кристофер, едва глаз Пака касается более яркий свет. – Я просила вас… – Раздаётся из ни откуда взявшийся знакомый голос. – Что-то произошло? Чонсон слышит чей-то шёпот, но так и не может уловить, чей именно. Просто общий набор внешних звуков, поселившийся в его голове. А затем Кристофер произносит очень отчётливо: – Это Пак Чонсон, – И интонация, с которой всё это было сказано, включала в себя что-то межстрочное. То, как изменился тон профессора именно в этот момент. Тонкая холодная ладонь касается его лба – и Чонсон начинает бессовестно хныкать от того, сколько облегчения приносит ему одно лишь касание. Целая бутылка с ледяной водой, выпитая в ужасающие сорок градусов. Будто бы кто-то прямо сейчас вылил всё её содержимое на разгорячённую голову Пака и вдобавок обдул лёгким ветром. – В этом корпусе не осталось свободных коек, – Недовольно произносит она. – Вы ведёте его сюда, зная об этом, профессор. Зачем? – Он подслушал разговор с Чоном, а после чуть не лишил его ладоней. Если бы я не отвёл его сюда, его внутренности просто расплавились бы от той температуры, которой достигло его тело. Я спас ему жизнь, вот зачем. Звонкий смех Джейн уродливо прерывается её собственным смешком, а затем спасительная ладонь покидает лоб Чонсона. – Вы знаете, что это не так. Его тело уже достигло температуры кипения. Если бы его, как вы выразились, внутренности могли бы расплавиться, они сделали бы это давным-давно… – Вы на что-то намекаете? – Обрезает её слова Кристофер. – А то, – Таким же грубым тоном отвечает ему она. – что вы привели его сюда по другой, известной только вам причине. А, зная вашу любовь к экспериментам над подростками… Звук громкого хлопка от пощёчины вынуждает всю комнату погрузиться в вынужденное молчание. Чонсон из последних сил открывает глаза, чтобы к собственному разочарованию увидеть испуганное выражение лица Джейн. – Я правильно вас понял, миссис Ким, прямо сейчас вы отказываетесь принимать у себя рекрута Братства? – У меня не осталось ни одной свободной койки! – Рявкает она, несколько оправившись. – Где-то же вы расположили вчера прибывших раненых бойцов! – Поэтому и не осталось, – Уже тише добавляет она. – Я могу снять его жар, но в этом корпусе я не смогу обеспечить ему должный уход. Я сделаю свою работу, как и должна, но после этого вы либо отправите его в свою комнату, либо перенесёте его в другой отсек, потому что ему потребуются капельницы. Профессор издаёт что-то, похожее на звериный рык. Его массивная челюсть напрягается, когда он со злостью рассматривает чужое разочарованное лицо. Чонсон пытается рассмотреть в нём что-то необычное, пытается вспомнить очертания его лица – в его первое посещение лаборатории именно этот человек схватил его челюсть и, не отпуская, ударил по лицу. – Вы уже расположили Хисына? – Немного погодя, спрашивает Кристофер. – Да, – Вяло отвечает Джейн. – Ему потребуется время, чтобы восстановиться. Если быть честной, сейчас ему нужен лишь хороший сон. Прямо сейчас состояние этого юноши требует стационарного лечения куда сильнее, но я не могу поднимать больных с коек. Кристофер долго всматривается в её лицо, своими хищными глазами прожигает в Джейн дыру, будто пытается донести что-то, а затем подаёт жест парам рук, удерживающих Чонсона в стоячем положении. – Усадите его в стабильное положение и можете быть свободны, – Распоряжается он, даже не смотря в их сторону. Чонсона вновь тревожат, дотаскивают до твёрдой холодной поверхности и усаживают, плотно прислонив его спиной к спинке, по-видимому, стула. А затем уходят. Входная дверь шумно захлопывается, оставляя в комнате лишь Джейн, профессора и Пака. – И зачем вы это сделали? – Недовольно спрашивает женщина. – Они не могут удерживать его в таком положении вечно, Джейн. – Со снисходительной улыбкой объясняет Кристофер. – И почему это? – Старается ответить она в том же непринуждённом тоне, но получается с натяжкой. Нервные нотки то тут, то там проскакивают в её голосе. – Потому что он не кукла. – Странно, – Вновь выплёвывает она в чужое лицо, но затем сразу же смягчается. – я всегда думала, что в вашей голове куклами являются все. Чонсон морщится от громкого невыносимого смеха, заполнившего всю комнату. Профессор смеётся всем телом, его широкие плечи содрогаются в новом порыве. – За такие опрометчивые утверждения можно лишиться головы, – Мягко объясняет он, но вдруг Джейн нервно поджимает собственные губы. – Сколько вы работаете на своем месте? Вопрос остаётся без ответа секунду, две, три, четыре, пять. – Простите мне мою несдержанность, профессор, – Сдаётся, наконец, женщина. Проходят считанные секунды, после которых она откланивается тому. – Я не спала три дня, потому что раненые продолжают поступать в критическом состоянии… и с каждым разом их всё больше и больше. Думаю, я просто не смогла сдержать себя в этот раз. Больше такого не повторится. – Вам следует думать перед тем, как говорить что-то, Джейн. Вы же такой хороший специалист, не хотелось бы прощаться с вами из-за подобных мелочей. Джейн рвано кивает в ответ на чужие слова, а затем подходит к Чонсону, заглядывая в полуприкрытые глаза. Её пальцы едва ощутимо касаются его висков, слегка поглаживая, а затем чувство долгожданной прохлады наполняет Пака с головой. Удушливый жар, переполнявший его тело всё это время, рассеивается с воздухом, и он, наконец, с уверенностью открывает свои глаза. – Если бы в его тело не был вколот блокатор, профессор, от этой базы не осталось бы уже ничего. Блокатор сдержал пламя внутри него. – Я знаю, Джейн. А ещё я знаю предположительную причину, по которой это пламя внутри него разгорелось. Я спросил про своего племянника не просто так, дорогая. Пак Чонсон. Именно это имя назвал Хисын в самом начале испытания. – Вы хотите сказать, что… – Я ничего пока не хочу сказать. Хисын потерял контроль в его голове, и практически сразу же Пак Чонсон-ши испытал на себе эти последствия, поэтому я буду вынужден приказать вам всё-таки найти этому молодому человеку свободную койку… Мне интересно, что произойдёт, когда мы поместим их обоих в одну комнату.***
Хисын не хочет просыпаться. Он переворачивается с одного бока на другой, будто лежит на иголках, но не открывает собственные глаза. Он знает, что произойдёт после. Знает, что солнечный свет ослепит его, как только он откроет глаза – и день начнётся заново. Хочется полежать на койке немного подольше, дать себе немного личного времени – чтобы подумать или, наоборот, чтобы не думать ни о чём. Чьё-то посапывание из другого конца комнаты отрезвляет его и заставляет окончательно убедиться, что больше он уже не заснёт. Знакомая палата, знакомые люди в ней, знакомый исход, повторяющийся постоянно. Он полежит ещё немного, попытается снова заснуть, а затем кто-нибудь из медиков зайдёт к нему и скажет, что пора вставать. Он слабо чувствует собственное тело, его конечности будто бы наполнены ватой – а сам он, словно мягкая игрушка, не может даже взять себя под контроль. Последнее, что он помнит и что откликается в нём сильнее всего, это мягкое касание пальцев Сону к своей голове. Возможно, именно поэтому даже сейчас его мозг испытывает смутное чувство эйфории от давно прошедшего. – Ты долго планируешь валяться здесь? – Раздаётся недовольный голос где-то у него над ухом, и Хисын позорно вскрикивает от неожиданности, открывая свои глаза. – Я всё смотрел на тебя и думал, когда же тебе надоест притворяться… Джеюн сидит на стуле прямо рядом с больничной койкой Ли, и его ноги показательно закинуты друг на друга. Его озорные блестящие глаза не сводят с Хисына своего внимания. – Джеюн-а… – На одном дыхании выпаливает старший, не сводя удивлённого взгляда с Шима. – Ты как здесь… – Оказался? – Догадывается Джеюн, его губы расплываются в насмешливой улыбке. – Проснулся утром, увидел твою пустую кровать и сразу догадался, что тебя уже пристроил профессор, а там уже… – Нет, Джеюн… – Морщится Хисын от излишне бодрого голоса младшего. – Ты не понял. Как ты оказался здесь? Тебе запрещено тут находиться. Лицо Шима немного искажается, в его глазах мелькает что-то, чего не может понять Хисын, но его губы по-прежнему искажены в той же улыбке. Рука Джеюна слабо касается бедра старшего и совсем невесомо потирает. Хисын перехватывает чужую ладонь своей и сжимает, стараясь приободрить младшего. – Я сдал тест по генетике, – С более мягкой и более искренней улыбкой говорит Шим. – Ты был прав, вопросы были совсем идиотскими, и никто не справился бы с ними лучше, чем я. Спасибо, что успокоил вчера. Хисын хмурится сильнее. Джеюн не смотрит на него и явно что-то недоговаривает. От него отчётливыми и яркими волнами исходит тревога, бьющая по всё ещё сонной голове старшего. – Джеюн, – Надавливает Ли, но мягко и аккуратно, словно боясь раздавить или потревожить. – Неважно, – Отмахивается младший, уголок его рта приподнимается ещё сильнее. – Профессор вызвал меня, потому что вчера ты разрушил лабораторию. С трудом работающие шестерёнки в голове Хисына медленно встают на свои места, и старший недовольно стонет, словно ребёнок, отворачиваясь к стенке. Он может слышать мягкий смех Джеюна, лёгкое поскрипывание стула, на котором тот сидит, но его собственный взгляд устремлён строго в одну точку. Воспоминания прошлой ночи в одно мгновение наваливаются на его всё ещё слабую голову. Маленький мальчик, мужчина, пытавшийся похитить его с безлюдной улицы, и огонь, поглотивший собой всё пространство. Убей моего, и я помогу тебе со всем, что только пожелаешь, Хисын-ши. Но этот мальчишка не был человеком. По крайней мере, в этот момент Хисын приходит к этому выводу, всеми силами стараясь подетально вспомнить чужие горящие глаза и пугающий рык. Мальчишка предлагал ему убить незнакомца в чонсоновских воспоминаниях – и слабый, но до ужаса сладкий голос прямо сейчас задавался вопросом, чтобы случилось, если бы Хисын действительно осуществил чужую просьбу в жизнь. Хисын открывает свои глаза, рассматривая облупленную стену больничного корпуса. Он думает совершенно не о том, что нужно. Он никогда не стал бы убивать людей за щедрую награду. Даже если голос того мальчика звучал излишне заманчиво, – то, как он назвал его имя – даже если тот незнакомец пытался похитить чьего-то ребёнка и заслуживал этого, даже если это убийство произошло бы в чужой голове и, по сути, не являлось бы настоящим убийством вовсе. – Дядя уже сказал тебе, что я сделал в эту ночь? – Приглушённо спрашивает Ли, стараясь отвлечь себя от назойливых мыслей. – В чью голову влез? – На самом деле, я здесь именно поэтому. – С лёгкостью признаётся Джеюн, и после сказанного между ними двумя повисает неловкая пауза. Хисын со скоростью света переворачивается лицом к младшему и невольно принимает сидячее положение. – Что-о?.. Джеюн смеётся в ответ на чужую напряжённость, но этот смех выдавлен и совсем не похож на то, что Хисын привык слышать из уст младшего. – Что-то случилось, пока я был в отключке? – Спрашивает Ли, чувствуя горечь на корне своего языка. – Кроме того, что ты влез в голову единственного человека, за которого мне могут влепить выговор? – Легкомысленно продолжает Шим, но его тон всё сильнее наполняется обидой. Хисын ментально посылает ему ощущение спокойствия, окрашенное в светло-розовый, практически белый, с трудом залепляя чужие эмоциональные пробоины в общем ментальном щите. – Ему стало хуже этим утром, поэтому профессор вызвал меня сюда, потому что я, ну, знаешь, ответственен за него… и его не интересует, что я даже находиться рядом с ним не могу. Хисын обратно валится на свою койку, рукой прикрывая собственное лицо. Жар неожиданно накатывает на него, и его щёки начинают гореть от смутного и совсем непонятного чувства. Чувства сожаления, наверное. Мысли о том, что именно из-за него пострадал абсолютно невинный человек, заставляют его издать страдальческий звук. Он не хотел – не смог поставить под перекрёстный огонь тех, о ком искренне беспокоился, поэтому выдал первое попавшееся имя. Но он не желал ему зла. – Ты вообще выпадешь, когда узнаешь, куда профессор решил его пристроить, – Хохочет Джеюн, не сводя своего пристального взгляда со скрюченной фигуры Ли. Его тонкий палец указывает куда-то в самый край комнаты, и Хисын, слегка приоткрывший свои глаза, с ужасом осознаёт, что тот совсем не шутит. – Я не буду смотреть. – Говорит Хисын с беспристрастным лицом, смотря на всё сильнее распаляющееся веселье в глазах младшего. – Не хочу. Джеюн пожимает плечами и откидывается назад, складывая руки на своей груди. Его взъерошенные волосы спадают ему на глаза, но он даже не шевелится с места, чтобы поправить их. Он просто продолжает смотреть в указанном им направлении со смешанными чувствами веселья и тревоги. Проходит минута времени и, сам того не осознавая, Джеюн становится более задумчивым и серьёзным, не сводя взгляда с места, в которое Хисын не рискует даже посмотреть. Маска, созданная им же, рушится на глазах без особых на то причин, и вот уже аура Шима темнеет, острые тени падают ему на лицо. – Я здесь из-за него, – Удивительно нейтральным голосом докладывает Джеюн, не шевелясь с места. – Даже если мне хотелось бы быть здесь исключительно из-за тебя. Хисын открывает рот, готовясь сказать что-то, но скрип входной двери отвлекает его от задуманного. Джеюн весь поправляется и вскидывается, когда в дверном проёме появляется знакомая фигура Кристофера, облачённая в белый халат. Немного потрепанный, уставший и злой – Хисын высматривает в чужих чертах всё то, что не дозволено видеть другим. И вновь чувство сожаления растёт в нём, утыкаясь куда-то в горло и не давая дышать. – Хисын-а, – Раздаётся голос профессора, когда он видит бодрствующего племянника. – Рад, что ты проснулся. Ты успел перепугать много народу. Хисын невольно кивает ему в ответ, силясь вложить в свой взгляд все те сложные чувства, которые он испытывает даже сейчас. Кристофер тихо заходит в палату, лишь отчётливый звук чужой обуви эхом раздаётся от стен просторного помещения. В его руках стопка каких-то бумаг, которые он прячет за спиной, когда ожидаемо возвышается над Ли и смотрит на него нечитаемым взглядом. Под его глазами предательски залегают глубокие тени, заставляя и без того усталое лицо выглядеть окончательно осунувшимся, и, зная собственного дядю, Хисын делает неутешительный вывод о том, что тот так и не смог поспать этой ночью. – Дядя… – Начинает он на одном дыхании, но затем заметно затихает, когда замечает трудно сдерживаемое состояние Кристофера. – Мне очень жаль, что всё так… Чужая рука взмывает вверх, вынужденно призывая Хисына к молчанию, и тот давится собственными словами, но больше не рискует говорить без разрешения. Неожиданно, Джеюн где-то сбоку начинает ощущаться чем-то нереальным – стоит по стойке смирно, плотно прижав руки к бокам, и откланивается профессору поклоном в девяноста градусов, шумно выдыхая в процессе. – Избавь меня от своих оправданий, – Выплёвывает Кристофер, тщательно осматривая своего племянника. – Я с самого начала слишком нянчился с тобой, но это только моя вина. Мы разберёмся с этим позднее, не сейчас. Хисын вновь кивает. За все годы, что ему вынужденно пришлось прожить со своим дядей, его тело, кажется, инстинктивно научилось подстраиваться под изменения чужого настроения гораздо быстрее, чем его собственный мозг. Кивнуть, чтобы избежать недопонимания. Улыбнуться, чтобы не вызвать чужих подозрений. Прикрыть руками лицо, чтобы чужая ладонь не оставила на нём видимых побоев. Инстинкт самосохранения, тайно живущий в нём всё это время и спасающий его жизнь. – Как ты себя чувствуешь? – Переводит тему Кристофер. – Джейн, проверь его. И только после сказанных слов Хисын замечает в дверях едва заметную женскую фигуру. Джейн выглядит гораздо хуже, чем когда Ли видел её в последний раз: цвет её лица выглядит мертвенным при естественном освещении комнаты, волосы собраны во что-то невразумительное, а свои тонкие подрагивающие руки она даже не пытается скрыть от всеобщих взглядов. Впрочем, она не позволяет своему ужасающему состоянию затронуть её хоть как-то, Джейн с готовностью проходит всю палату и присаживается на край чужой койки, даже не обращая внимания на чужой пристальный взгляд, полный сочувствия. Её ладонь обхватывает лоб Хисына, её пальцы начинают впиваться в его кожу с каким-то пугающим упорством. Она молчит некоторое время, а затем опускает свою руку и всё-таки убирает её себе за спину подальше. – Он восстановился. – Говорит она, смотря себе через плечо, а затем переводит своё внимание на потерянное лицо Ли. – Рада видеть, что у моей маленькой рыбки всё хорошо. Постарайся больше никого не пугать. Хисын смотрит на неё сложным взглядом, а затем его выражение становится проще, и он, наконец, позволяет себе улыбнуться. Она устало копирует его улыбку, едва заметную и вымученную, но – тоже искреннюю. – Приятно это слышать, – Хмыкает Кристофер. – Теперь мне хотелось бы узнать о состоянии Чонсона. Улыбка мгновенно спадает с лица Хисына. Он бросает неуверенный взгляд на стоящего рядом Джеюна, а затем, как во сне, смотрит за поднимающейся фигурой Джейн, что, слегка покачиваясь, идёт в направлении, когда-то указанном пальцем Шима. – Я долго думал над вашей с Паком ситуацией, Шим. – Начинает профессор глубоким голосом. – И вы не смогли обеспечить безопасность собственному рекруту за всё время, что он присутствует в Братстве. Я так же поинтересовался у здешних преподавателей, и Пак не присутствовал на подавляющей части лекций и практик, а этим утром он бы заживо сгорел, если б не я. Хисын может чувствовать, как вздрагивает Джеюн после каждого сказанного ему слова. Его подрагивающая аура медленно расходится трещинами от холодных слов дяди. Хочется помочь, но Ли находит себя неспособным даже пошевелиться от леденящего взгляда Кристофера. – Пак достаточно интересная личность, – Продолжает профессор, и Хисын чувствует что-то подозрительное в тоне дяди. – Но безынициативная, особенно, когда ему приходится сталкиваться с людьми, которым наплевать на него. Поэтому я предлагаю следующее, вы отказываетесь от кураторства этого молодого человека, и одним этим выстрелом мы убиваем сразу двух зайцев. Вы избавляетесь от ненужного вам багажа за плечами, а Пак, наконец, выявляет свой истинный потенциал в окружении людей, которым на него не всё равно. Хисын чувствует абсолютную готовность Джеюна, и не может винить его за это. То, как светлеет аура младшего в ответ на чужое предложение, неожиданно посветлевшая и воздушная. Единственное, что не чувствует Хисын, это собственной радости от произнесённых слов Кристофера. Чужой оттенок голоса проникает в его собственный слух – излишне знакомый и правильный, потому что те же самые слова дядя произносил ему самому несколько лет назад, когда дело доходило до лабораторных исследований. Выявить свой истинный потенциал – Хисын хмурится от смутных воспоминаний, нахлынувших на него с головой. Он отвечает дяде раньше, чем Джеюн. Говорит: – Вы же знаете, что смена куратора допустима лишь при согласии самого рекрута, дядя. Чувствует волны сомнения и непонимания, исходящие от Джеюна, чужой взгляд, устремлённый в собственный профиль. Кристофер недовольно переводит свой взгляд на племянника, приподнимая брови, а затем отвечает: – Конечно, я знаю. Я спрошу у Чонсона его решение сразу, как он проснётся. Не думаю, что он откажется от этого предложения. Хисын позволяет себе небольшую улыбку в адрес дяди. Черты его лица смягчаются, но его глаза по-прежнему остаются острыми и расчётливыми. Он помнит всё, что делали с ним в тогда ещё крошечной лаборатории Кристофера. Тогда у дяди не было поддержки целого Братства, не было авторитета и не было денег – и всё, что тот позволял себе за закрытыми дверьми, было лишь из практически болезненной любви к науке и опытам. Хисын знает все произнесённые формулировки, все выражения лица, которыми Кристофер одаривает их с Джеюном, и он знает, к чему это приведёт. Он не делает это потому, что всё ещё испытывает чувство вины за произошедшее с Чонсоном. Может быть, впрочем, он делает это именно из-за этого. Но в этот самый момент он думает лишь о том, что не хочет позволить кому-то страдать так же, как когда-то страдал он сам. Не соглашайся! Врывается он в голову Джеюна, и младший вздрагивает от чужого голоса. Кристофер замечает это, недовольно косится на племянника, но молчит. Его руки, до этого спокойно убранные за спину, складываются на груди в защитную позицию. Он убьёт его! Это первое, что приходит ему в голову, и глаза Джеюна удивлённо расширяются от услышанного. Слова Хисына переполнены ложью, потому что дядя не убил бы своих подопытных, но сказанное Ли не далеко от правды, потому что то, что тот привык проделывать с ним за закрытыми дверьми лаборатории, едва ли можно назвать полноценной жизнью. Призрачная боль от собственного искалеченного тела слабо отзывается в его костях. Кристофер не сводит своего внимания с племянника, и Хисын чувствует, как пересыхает собственное горло от такого пристального взгляда, но пересиливает самого себя и не отводит свой. Неразрешённые вопросы отчётливо читаются во всей фигуре дяди. А затем он грубо хмыкает и отворачивается, теряя интерес к стоящим перед ним людям. Его ладонь взлохмачивает собственные волосы, и он вылавливает вдалеке занятую фигуру Джейн. – Мне ещё долго ждать? – Требовательно спрашивает, повышая голос и даже не прилагая усилий, чтобы подойти ближе. – Он в процессе восстановления, – С плохо скрываемым недовольством отвечает женщина, даже не поворачиваясь лицом к Кристоферу. – Я не смогу назвать вам точное время, когда он очнётся. – Вы можете хотя бы постараться, – Надавливает профессор, начиная терять терпение. Хисын чувствует нарастающую агрессию дяди и отчётливо осознаёт, что та в значительной степени связана со сказанными им самим только что словами. – У нас нет времени, чтобы каждому из больных давать время на полноценный отдых и сон. Разбудите его, мы не на курорте. Хисын смотрит в лицо удивлённой Джейн, взгляд его невольно падает даже на неподвижное тело Чонсона – и без особого удивления отмечает, что прямо сейчас дядя сделает всё, чтобы убедить новичка в том, что отказ от джеюновского кураторства – лучшее из решений. И в это время из них двоих – семейства Ли – победит тот, кто первый доберется до головы Пака. – Он… правда собирается убить его? – Шёпотом спрашивает Хисына Джеюн, и Ли нервно поджимает собственные губы. – Зачем ему вообще это нужно? Хисыну не нужно быть телепатом, чтобы увидеть в лице Джейн отсутствие малейшего желания исполнять чужие прихоти. Знающий о ней не так уж и много, Ли вспоминает, что она приехала в Братство после того, как её родная Америка отказалась от неё после положительного теста на мутантский ген. У неё не осталось семьи, не осталось воспоминаний о былом – всё, что когда-либо случилось с ней, отобрали у неё государственные наёмники, убили родных, заставили бежать на первом самолётном рейсе, стыдливо поджав хвост. Хисын думает, что Джейн изначально тяжело исполнять чужие приказы, потому что слепое подчинение более сильным заставляет её вспоминать о собственной слабости. – Вы знаете, что тело Пака всё равно восстановится, – Продолжает давить на неё Кристофер. – Нет никакой необходимости делать ему поблажки. Он даже не полноценный боец Братства. Взгляд Джейн направлен в одну точку, напряжённый и мертвенный. Она сжимает зубы с той силой, что желваки на её скулах начинают поигрывать в естественном свете комнаты. Она резко меняет положение своего тела, поворачиваясь к профессору и вызывающе сощурив собственные глаза. Будто хищник, загнанный в смертельную ловушку. – Хорошо, – Выплёвывает она. – Как прикажете, сэр. И Хисын пораженчески выдыхает. Возможно, у неё изначально не было ни малейшего шанса на неподчинение, но подобные исходы каждый раз неприятно откладывались в груди Ли. Возможно, ему просто хотелось, чтобы хотя бы единожды всё пошло не по планам дяди. Он смотрит на лицо Джейн и понимает, что, по-видимому, этого слишком много для простого желания. Она протягивает руки к вискам Пака и закрывает свои глаза, нахмурив брови. Ей не требуется много времени – её сила позволяет ей свободно распоряжаться чужим физическим состоянием без особых на то усилий. Кристофер довольно улыбается, смотря на это, потому что, как и всегда, уверен во всём сказанном собой. Всегда и всё про всех знает, и люди вокруг призваны лишь для того, чтобы участвовать в созданных в его гениальной голове планах, как массовка. Джейн открывает свои глаза, предательски покачиваясь, и следом за ней на койке подскакивает Чонсон, смотря на всё окружающее испуганным взглядом. Хисын чувствует неприятную тяжесть в своей груди, не хочет встречаться лицом к лицу с Паком, но Кристофер произносит простое: – Чонсон-ши! … и Хисын врывается в чужую голову без особых на то раздумий.***
– Чонсон-ши! – С энтузиазмом и улыбкой на лице обращается профессор, делая несколько уверенных шагов к новичку. – Рад, что ты очнулся. Как ты себя чувствуешь? Не соглашайся! Чонсон сидит на больничной койке и даже не шевелится, когда Хисын выкрикивает эти слова в его голове. Его угрюмый взгляд направлен строго в одну точку. Кажется, он даже не воспринимает происходящее вокруг. Он не смотрит на стоящую перед ним Джейн, не смотрит на подошедшего к нему Кристофера – со своего места Хисын может видеть лишь его неподвижный затылок, но даже этот вид пробуждает в нём давящее чувство сожаления. Чонсон, не соглашайся ни на что, что тебе предложит мой дядя! Кристофер делает ещё один шаг, врываясь в чужое личное пространство, кладёт ладонь на плечо Пака и несильно встряхивает, вынуждая обратить на него своё внимание. – Вы что, не видите в каком он состоянии? – Вырывается у Джейн, и профессор бросает на неё незаинтересованный взгляд. Хисын может видеть, насколько ухудшилось её собственное состояние за это непродолжительное время, но ничего не может поделать с этим. – Как ты себя чувствуешь? – Повторяет вопрос Кристофер поднявшему на него взгляд новичку. – Тошнит, – С трудом выдавливает из себя Чонсон. Цвет его лица плавно перетекает в болезненный. – И хочется спать. – Что именно ты помнишь из произошедшего этой ночью? – Спрашивает профессор, бросая многозначительный взгляд на самого Хисына, а затем на лице его расплывается улыбка. Он всё прекрасно знает, медленно доходит до Ли. Всё знает и использует это в своих личных интересах. – Чонсон-ши, не заставляйте меня повторять вопрос дважды. Джейн, вы можете выйти из кабинета. Джейн молчаливо покидает комнату. Не говорит ни единого слова, не просит остаться или внушить что-то самому Кристоферу. Она уходит, шумно захлопнув за собой дверь, и именно это действие кажется Хисыну главным поражением. – Дядя, вы только что выгнали единственного медика в этой комнате, – Услужливо напоминает Ли, сдвигаясь со своего места. – Он в порядке и без этого, – Отмахивается Кристофер, даже не смотря в сторону племянника. – Ничего не было, – Морщится Чонсон, всё так же уткнувшись в одну точку перед собой. – Точнее, я не знаю. Не помню. Мне стало плохо этим утром, поэтому я пошёл искать помощь. Кристофер смотрит на него с задумчивостью, слегка ударяя указательным пальцем по своей нижней губе. – Ещё что-нибудь? – Жар… мне было очень жарко. – Слегка подумав, дополняет Пак, и лицо профессора становится более заинтересованным. Кристофер открывает свой рот, готовый сказать что-то, а затем закрывает его, и комната вновь поглощается тишиной. – Джеюн, подойди к нам. – Приказывает дядя, спустя некоторое время, и Шим покорно сдвигается со своего места, оставляя Хисына беспомощно наблюдать за происходящим. – В любом случае, я здесь из-за другого. Чонсон, посмотри на меня. Чонсон, пожалуйста, не соглашайся! Просто поверь мне! Предпринимает ещё одну попытку Хисын, смотря на всё издалека. Пак, наконец, немного оживает и непонимающе начинает оглядывать всё вокруг, пока взгляд его не утыкается в полусидящую фигуру Ли. В его глазах мелькает нескрываемое удивление и узнавание, и он вновь поворачивается к Кристоферу, слегка наклоняя голову. А затем тихий смех наполняет комнату. Чонсон смеётся, лбом уткнувшись в собственные колени, его спина сильно содрогается, оставляя всех присутствующих в недоумении. – Чёрт, я… – С трудом выдавливает Пак слегка подрагивающим голосом. – Я начинаю сходить с ума. Кристофер хмурит свои брови, впервые в жизни не понимая происходящего. Он подходит к Чонсону, осторожно садясь на край больничной койки. Второй даже не поднимает на него свою голову, уткнувшийся в колени и закрывший свои глаза. – Почему… – Продолжает Пак. – Почему он здесь? Профессор оглядывает всю комнату, мельком проходясь по стоящему перед ним Джеюну, голым стенам, а затем острый взгляд его падает на одиноко сидящего Хисына. Он отвечает, не сводя с него своего внимания: – Кто? – Хисын, – Отрезает Чонсон, сильнее зажмуриваясь. – Его имя преследует меня последние несколько дней… Его голос… звучал в моей голове этой ночью… Хисын чувствует, как собственное сердце шумно ударяется об грудную клетку, оглушая собой происходящее в комнате. Он слепо смотрит на взлохмаченную макушку и ничего не говорит, ртом хватая необходимый воздух, кажется, через раз. Чужие слова повисают в его голове и никуда не деваются, не давая дышать. Кристофер смотрит на племянника хищным взглядом, удивительно собранный и довольный. Уголок его рта слегка приподнимается в видимом удовлетворении. – Потом продолжим, – Отвечает он. Исходящая от него радость душными волнами заполняет собой всё пространство. Хисын чувствует, как тошнота медленно подкатывает к собственному горлу. – Чонсон, я пришёл поговорить не об этом. Я разговаривал с твоими преподавателями, и ты не присутствовал на большей части расписания за этот месяц. Ты не присутствовал на практиках, а студенты даже в лицо тебя не знают. Ради твоего собственного блага, я предлагаю тебе сменить своего куратора. Джеюн уже согласен с этим решением, решение лишь… – Я передумал, – Слабо отвечает Шим, мельком косясь на взволнованного Хисына. Слова о смерти Пака плотно заседают в его голове. – Если вы дадите мне возможность, я исправлюсь и стану лучше. Не думаю, что отцу понравится, если я откажусь от кураторства. Кристофер резко поворачивается к нему, едва ли не рыча на собственного студента. Его тёмные глаза прожигают в Джеюне дыру. – Решение всё равно остаётся за Паком, – Медленно отвечает профессор, и Шим чувствует, как собственные колени подгибаются от чужой интонации, и он уже готовится упасть на пол. – Чонсон, доволен ли ты работой Джеюна? Чонсон слабо шевелится, не смотря ни на кого из присутствующих. Джеюн уже проклинает глупую затею своего хёна. – Получается, я… могу сменить своего куратора прямо сейчас? – Неуверенно произносит он, приподнимая собственную голову. Кристофер громко восклицает «Конечно!» на всю комнату. Примерно в это же время Хисын перебивает дядю, говоря: «Нет!» в чужой голове. Молчание затягивается, нарушаемое лишь тяжёлым дыханием каждого из присутствующих. – А зачем мне это? Чонсон открывает свои глаза, пронзительным взглядом утыкаясь в беспристрастное лицо Кристофера. Кажется, никто из присутствующих не ожидает подобного ответа. Профессор молчит некоторое время, обдумывая в голове ответ. Пак продолжает. Говорит: – Меня устраивает то, что я делаю в этом месте. – Ты ничего не делаешь в этом месте, – Шипит профессор сквозь зубы. – Именно. Откуда я знаю, что мой следующий куратор не будет извергом или садистом? Хисын с удивлением приподнимает свою бровь, переводя взгляд с Чонсона на стоящего рядом Джеюна. Тот тоже выглядит сбитым с толку – кажется, никто не ожидал подобного ответа. Невольно Ли вспоминает, что Пак ненавидит Джеюна. Кристофер выдерживает долгую паузу. Невысказанные слова остаются на кончике языка, горькие и неприятные, и тот перебирает их с особой тщательностью – Хисын может практически видеть этот процесс. Тот смотрит на Пака исподлобья, и взгляд, которым он одаривает студента, кажется до ужаса опасным даже Ли. – Что ты несёшь? – Спрашивает профессор, крепко сжав ладони в кулаки. – Ты хотя бы слышишь себя со стороны? Ты отказываешься от хорошего кураторства из-за того, что тебя устраивает отсутствие нынешнего? Чонсон выглядит так, будто прямо здесь и сейчас его вывернет наизнанку. Он рукой обхватывает свой живот, складываясь пополам, и, кажется, даже не вслушивается в сказанное Кристофером. Хисын может чувствовать, что прямо сейчас его дядя находится на грани – и сам невольно задерживает дыхание, боясь чужого взрыва. Смутная радость от происходящего сменяется отчётливым страхом. Взрыв, впрочем, не заставляет себя ждать. Кристофер, прождавший ещё некоторое время и не получивший должной реакции, вцепляется в рубашку Пака, с силой дёргая того на себя. Хисын дёргается им навстречу одновременно с Джеюном, но останавливается, когда дядя замирает прямо перед лицом Чонсона, отчётливо проговаривая: – Ты держишь меня за дурака? – Его тон пропитан угрозой и тихой яростью. – Думаешь, что подобное сойдёт тебе с рук? Хисын не выдерживает и вскакивает со своей койки. Пак даже не пытается вырваться из чужой хватки, и Ли понимает, что тот не врёт, и ему действительно плохо. В несколько широких шагов Хисын пересекает комнату и своей хваткой вцепляется в напряжённое запястье дяди. – Он ещё не отошёл от последствий ночи, – Тихо объясняет он, боясь чужой реакции. – Пожалуйста, оставь его. – Да, – Вклинивается Джеюн излишне нервно. – я обещаю, что отныне буду следить за ним, профессор. Я сделаю всё, что потребуется от меня, как от куратора. Кристофер смотрит на искажённое лицо Чонсона ещё некоторое время, а затем с силой отталкивает его от себя, и тот шумно стонет в ответ, вновь упав спиной на железную стенку койки. Профессор, не говоря ни слова, поднимается на ноги и поправляет невидимые складки на своём халате. – Я принимаю этот ответ за «нет»? – Спрашивает он в последний раз, сверху вниз смотря на Пака. – Да, меня всё устраивает. – Нетерпеливо отвечает Чонсон, морщась от боли. Кристофер хмыкает в ответ на чужие слова, а затем разворачивается. Полы его халата драматично взмывают вверх. Он плечом задевает стоящего рядом Джеюна, и тот отшатывается и чуть не падает от того, с какой силой это было проделано. Он даже не удосуживает взглядом своего племянника. Он просто молча уходит, бросив перед самым выходом: – С этого момента держите своего щенка на привязи, Шим. Ещё одно происшествие, и я устрою самый настоящий ад вам обоим. Входная дверь с шумом захлопывается, оставляя всех присутствующих наедине с внешней тишиной и целой головой невысказанных мыслей. Кажется, Хисын расслабленно выдыхает прямо вместе с Джеюном, и лишь один человек остаётся невосприимчив к происходящему, потому как изморщенное лицо Пака остаётся неизменным. До каждого из них медленно доходит произошедшее. Джеюн говорит хриплым голосом, что оглушает собой просторное помещение: – Не знаю, что ты навыдумывал себе в голове, но с этого момента ты будешь слушаться. Мы больше не будем врагами, Чонсон. Иначе мы оба подпишем себе смертный приговор.
Примечания:
* да-да, та самая машина из Людей Икс, ахахахахаха
