Часть 7
10 декабря 2021 г., 20:18
Примечания:
Песня для главы: Olafur Arnalds - Near Lights
***
При входе в лабораторию Хисына привычно встречает Сону. Одетый в свой белый халат и маску, скрывающую большую часть его лица, мальчик смотрит на него внимательным взглядом глаз-полумесяцев и слегка кивает, пропуская внутрь комнаты, и Хисын, недолго думая, кивает ему в ответ. – Хён, – Зовёт его Сону где-то сзади, останавливаясь у входа в лабораторию и не делая больше ни одного шага. Хисын, разглядывающий комнату с ярко-синей подсветкой, вопросительно оглядывается на его встревоженную фигуру. – мне нужно поговорить с тобой. Давай выйдем. К его собственному удивлению, усталость, наполняющая его тело целый день, рассеялась по воздуху, как только он зашёл на такую знакомую ему территорию. Стены со встроенными прозрачными экранами, одиноко стоящий стул со впаянными ножками, огромный пульт управления, поблёскивающий самыми разными огоньками и кнопками. Десятки пустых и незнакомых, всё новых лиц, появляющихся в лаборатории и исчезающих из общего поле зрения на следующий день. Один из них, держащий в руках папку зелёного цвета, лениво разговаривает с кем-то из технического персонала Братства, то и дело бросая заинтересованные взгляды на фигуру Хисына. Сону каким-то нервным и нетерпящим жестом просит подойти его ближе, и Ли, отрываясь от разглядывания людей в белых халатах, подходит к нему. Мальчик вцепляется в его руку и тянет за собой, покидая комнату. Совсем небольшое чувство паники взрастает в нём, когда Сону настойчиво тянет его не только мимо лаборатории, но и уверенно покидает практическую базу, а после и вовсе нижний этаж, заводя старшего в угол каких-то уборных помещений. Хисын выдёргивает свою руку из чужой хватки, недовольно потирая, и выжидающе смотрит на встревоженное лицо младшего, практически скрытое недостатком освещения комнатки. Он может чувствовать хрупкое состояние Сону, его мысли, подрагивающие под давлением извне, как тонкие камыши под порывами слабого осеннего ветра. Сону встревожен и обеспокоен, но, к своему собственному удивлению, Хисын понимает, что под всеми этими слоями чужих эмоций плохо скрывается самый настоящий страх, – тёмный и зловещий – и он, наконец, смотрит на младшего с искренним интересом, готовый слушать. – Сону-я, ты что-то… – Хён, – Перебивает он Ли, как только тот решается сказать первое слово. – профессор просил предупредить тебя, что сегодня на испытании будут присутствовать спонсоры. Он попросил тебя постараться и сделать всё правильно только сегодня, и… – Как профессор представляет себе это, Сону-я? – Отвечает он, крепко сжав зубы. – Ты знаешь, и он тоже знает, что я не могу справляться с этой чёртовой машиной! Чёрт, да кто угодно может сказать, что у меня не получается! Сону поджимает губы, отворачиваясь в сторону – и будто бы что-то долго обдумывает. В крошечной каморке, с трудом вмещающей их двоих, Хисын тяжело и шумно дышит, и в комнате этой помимо них, кучи сваленного спортивного инвентаря и нервного дыхания нет совсем ничего. Спонсоры. Слово крутится в голове, далёкое и нереальное. То самое, которым дядя привык пугать его, когда вещи шли не так, как ему хотелось бы. Спонсоры платят мешки с деньгами, чтобы быть уверенными, что Братство воспитывает для них уникальных и безропотных машин для убийств на случай открытого объявления пока что скрываемой войны. Спонсоры закупили им продовольствие, оружие и оборудование; обустроили целые корпуса для наиболее комфортного процесса обучения – и как только они узнают, что главная причина их инвестиций справляется, мягко говоря, хуёво, все денежные непрекращаемые потоки приостановятся, и начнётся вселенский скандал. Уважаемая организация, зовущая себя Братством, обманывает свою собственную дойную корову, на деле являясь не больше чем кучкой мошенников и уродцев с измененным геномом. Хисын пытается замедлить свой нескончаемый мыслительный процесс, чтобы хотя бы выдохнуть спокойно, но сбитое дыхание не даёт ему даже сказать одно-единственное слово. Грудь сжимается и горит огнём, а следом за ним начинает гореть и горло – и Ли предательски всхлипывает, спиной упираясь в пыльную стену. Сону тянет к нему свою руку и почти невесомо потирает его плечо, вырисовывая на нём круги и линии. Энергетика мальчика, всегда узнаваемая, мягкая и лучистая, плотным пластырем прикрывает все бреши в нестабильной психике старшего, и Хисын чувствует, как медленно, но верно его дыхание приходит в норму, оставляя после себя лишь неприятное чувство горечи на корне его языка. – Вот так, да-да, хён, так, всё в порядке… – Бормочет Сону своим мягким, словно воздушная вата, голосом. – Ты не должен переживать об этом настолько сильно, потому что ты не один. Хисын рукой нащупывает ладонь младшего и крепко сжимает её в своей. Не один – интересная формулировка. В обществе, переполненном людьми, он никогда не переставал чувствовать себя одиноким, но Сону говорит ему, что Ли не одинок, и словам младшего хочется верить. Сону, в принципе, создаёт впечатление человека, которому хочется довериться – мягкий и всегда готовый прийти на помощь, но сильный и крепкий, несмотря на хрупкую наружность. Значит, не один? Сону будто бы читает его мысли, тихо посмеиваясь. Хисын чувствует тяжесть чужого тела на своём, и это его успокаивает ещё чуть-чуть, совсем немного – лишь до той точки, где он не стал бы причинять себе боль всякими ненужными мыслями. – Если сегодня ты не справишься, они просто устроят ещё одну проверку между рекрутами и выберут тех, кого считают перспективными тоже. Они не убьют тебя, хён, и не выкинут на улицу, поэтому успокаивайся и начинай дышать. Хисын нащупывает дверную ручку и дёргает её от себя, пуская в их комнатку совсем небольшое количество света. Он взглядом упирается в широко раскрытые глаза Сону, на светлую кожу, кажется, светящуюся изнутри под светом уличных фонарей, врывающихся в окна корпуса – и мягко улыбается. Проходили месяцы и годы, временами ситуация вынуждала их избегать друг друга долгими промежутками времени, но Сону всё равно оставался неизменен. Будь то пришедший в Братство испуганный и потерянный мальчишка или уверенный в себе парень с глазами уникальнейшей красоты – он всегда смотрел на своих друзей одинаково преданным взглядом. И сейчас, прямо сейчас Хисын смотрел на него в ответ и мог точно сказать, что Сону разобьётся в лепёшку, но сдержит своё обещание – не позволит своему хёну нести всю тяжесть ситуации в одиночку. Ладонь Ли высвобождается из хватки младшего и ласково треплет его по светлым волосам. Сону слегка дует губы, – будто бы обижается – но не сдерживается и довольно улыбается в ответ. – Я люблю видеть тебя счастливым. – Говорит. – Улыбка тебе к лицу, поэтому никогда не позволяй себе замыкаться. Удивительное расхождение холодной внешности и теплейшей натуры внутри. Хисын вынужденно улыбается, тяжёлое чувство паники не отпускает его, засевшее глубоко внутри, но присутствие Сону значительно сглаживает все углы. Они выходят из комнаты, проходя мимо пустых коридоров, крепко схватившись за руки – и молчат. Слегка спешат, младший крепко держит Хисына – и тянет, тянет, тянет. В сумеречном освещении медицинский халат Сону выглядит белоснежным, сливающимся с бледной кожей мальчика и его волосами. На его спине мелкими крапинками, отчётливо выделяющимися, разбрызгана тёмная, переливами отдающая в бордовый, кровь. Это не ново, вероятно, Сону каждый день сталкивается с чужими смертями, – это его обязанность – но каждый новый раз по-прежнему выбивает Хисына из колеи. – Э-эй, – Притормаживает Ли, вынужденно останавливая младшего. – Твой халат… он испачкан. Сону как-то резко, практически нервно оборачивается, силясь разглядеть то место, в которое устремленным взглядом смотрит хён. А затем, едва не свернув себе шею, всё-таки выворачивает свой халат в нужную сторону, каким-то до ужаса далёким тоном поддакивая, разглядев причину чужой обеспокоенности. Говорит: – А-а-а, ты об этом. – И всё-таки пытается укрыть его от чужого взора. – Не переживай, ничего особенного в этом нет. Хисын хмурится, смотря на Сону, а лицо второго покрывает какая-то непонятная эмоция. И в этот самый момент, практически доверительный, младший выглядит совсем взрослым и усталым человеком. – Количество раненых не сокращается, хён. Они всё поступают и поступают огромными партиями, и наших медиков… их не хватает, поэтому все мы работаем в десятки раз больше положенного. Ситуация на границах, про которую предпочитают умалчивать ради безопасности большинства. Иногда дядя упоминал её, когда их общие темы для разговора исчерпывали себя. Достоинство и честь, поставленные на кон мутантских и человеческих сообществ – и никто не желал отступать первым. Дядя презрительно говорил, что люди придумали единственную стоящую вещь за тысячелетия своей истории и предоставили её миру, чтобы, как и всем, когда-либо созданным человечеством, уничтожить то, что им неугодно. В один момент яд, разработанный каким-то учёным из Аргентины, вошёл в широкое пользование, начиная разрушать ДНК каждого, в кого войдёт острая игла шприца – и жертв, которых и до этого было немало, стало в десятки раз больше. Хисын поджимает губы и ничего не говорит. Сону, отвернувшись тоже, вновь ускоряет свой шаг. Говорить не о чем – каждый раз, когда темы их разговоров сводились к одной-единственной, младший замыкался в себе и переводил её на что-то другое, и Хисын снисходительно позволял ему проворачивать это из раза в раз, потому что кто-угодно мог сказать: Ким Сону ненавидит, когда его жалеют, а всё всегда, так или иначе, перерастало в жалость. Говорить ни о чём больше и не хочется, потому что, избежав хисыновой жалости, Сону сам невольно начнёт жалеть Ли – а это старшего не устраивало тоже. Хисын чувствует разъярённое состояние дяди ещё до того, как они подойдут к двери лаборатории. Кажется, за время их отсутствия количество незнакомцев на этаже лишь увеличилось – напомаженные женщины с холодным выражением лица и заумные речи мужчин, звучащие из разных углов комнаты. И все они переводят на них своё драгоценное внимание – и они выглядят недовольными. Хисын решает откланяться каждому и каждой из них, крепко сжав свои руки по бокам, взглядом утыкаясь в испачканный чужими подошвами пол. Сону замирает рядом с ним, слегка косясь на встревоженную фигуру старшего – и от него опять ощутимыми волнами исходит жалость, жалость, жалость – как много жалости для одного конкретного человека, и всё для него. Острые взгляды, приковывающие его к месту, слабеют, когда каждый из присутствующих понимает, что в пришедших нет ничего интересного, и Сону, крепко схватив старшего за запястье, протаскивает его мимо всех этих людей, прямиком в давно знакомую всем комнату.
***
Хисын стоит рядом с дядей и внимательно слушает всё, что тот скажет. Уже рассевшиеся по своим местам, спонсоры смотрят на них несколько скучающе, несколько подозрительно, временами переводя своё внимание на что-то более интересное – например, на рассматривание своих запылившихся туфель или каких-то записей в разложенной яркой папке на коленях. Дядя ярко жестикулирует, его голос слегка подрагивает, временами срываясь на более высокие ноты, и кто-угодно мог бы сказать, что прямо сейчас он находится на грани своих возможностей – но все эти люди предпочитают казаться слепыми; их маски, вылепленные из высококачественного камня, наблюдают за стоящими фигурами перед ними, как хищники перед долгожданной охотой. – Дамы и господа, – Представляется мужчина, крепко сжимая плечо Хисына своими пальцами. – здравствуйте. Должно быть, вы уже знаете меня – моё имя Ли Чансоб, но вы можете звать меня Кристофером для вашего удобства. Молодого человека рядом со мной зовут Ли Хисыном, наши учёные работают с ним на протяжении нескольких лет, чтобы помочь ему развить свой потенциал… – Кристофер, это обязательно? – Перебивает его на ломаном корейском молоденькая девушка. Её острый взгляд впивается в лицо говорящего до неё мужчины. – Все эти никому ненужные прелюдии. Вы знаете, что мы пришли не за этим. Хисын чувствует всплеск чужой энергии, бурлящей и кусачей, слегка отдающей агрессивной готовностью к действиям, но не рискует поднять свой взгляд на неё. Множество переплетающихся энергий, запутывающихся в плотный комок чего-то излишне шумного и пугающего – и тихий голос в его голове убеждает его, что никто из них не будет церемониться с ним даже из-за маленькой ошибки. Какой-то незнакомый мужчина преклонного возраста, сидящий позади, одобрительно кивает на слова девушки. И следом за ним все остальные, слегка неуверенно и робко, поддакивают тоже. – Простите, я вас понял, – Излишне нервно отрезает дядя, и Хисын бросает на него совсем жалостливый взгляд. – Давайте уже начнём, чтобы не задерживать наших гостей. Чонсоб просит всех присутствующих встать и пройти за ним, чтобы наглядно продемонстрировать строение и работу устройства, чересчур привлекательно выглядящего при затемненном освещении комнаты. Хисын плетётся следом за ним, с трудом перебирает ноги – и даже не слушает мнимые объяснения своего дяди. Стеклянные плиты, которыми обделана целая комната, сделаны из непробиваемого материала, выдержать который может и конец света, и очередную ядерную войну. Панель управления расположили вне этой комнаты, и управлять ею могут лишь несколько специалистов отменного уровня; многочисленные провода от неё проходят прямо по стенам и подсоединяются к главному достоянию научного сообщества Братства – огромному металлическому шлему, находящемуся в центре комнаты на одиноко стоящем столе. Тот самый шлем, ставший практически родным Хисыну за всё это время. Всё выглядит действительно прилично и богато – всё, что в обычное время предпочиталось оставаться укрытым, сейчас гордо выставлено на всеобщее обозрение. Та самая девушка, ранее недовольно вступившая в диалог с его дядей, сейчас своим тонким пальцем тычет в светящиеся стены, завороженным взглядом наблюдая за масштабом всего устройства. Все остальные предпочитают быть более сдержанными, изредка вклиниваются в беспрерывный монолог Чонсоба своими вопросами, но после замолкают вновь. Всё выглядит спокойным и находящимся под контролем, поэтому Хисын позволяет себе ненадолго выдохнуть. Чонсоб просит его подойти поближе, когда говорить с их гостями оказывается больше не о чем. Все присутствующие с ожиданием ждут, чтобы увидеть машину в действии, и их взгляды с нетерпением впиваются в Хисына, и в один момент человек, до этого казавшийся практически незаметным, становится центром всеобщего внимания. Дядя жестом руки просит его поторопиться, и он, чувствуя своё пересохшее горло, подходит к нему, усаживаясь на своё законное место. Кожаные ремни закрепляются на его запястьях и лодыжках слегка туже, нежели в предыдущие разы, и Хисын может чувствовать, насколько сильно саднит место их закрепления. На его голову надевается шлем, тяжёлый и неудобный, оставляющий после себя всё новые ссадины по окончанию испытаний над ним. Кто-то позади него задаёт логичный вопрос: «Зачем кожаные крепления в устройстве для расширения ментального поля?», и дядя всезнающе отвечает: «Для того, чтобы он не навредил себе, когда устройство начнёт действовать в полную силу». Хисын сжимает кулаки, как только слышит чужой ответ – потому что это правда. В первые разы, когда устройство только проектировалось и переделывалось под него, он чуть не выдрал себе голову в жалких попытках снять шлем со своей головы, и эти ремни созданы специально для него и его мнимой безопасности. – Хисын-ши, ты готов? – Неуверенно спрашивает дядя, лёгким касанием дотрагиваясь до его плеча. – Я включаю. Не то чтобы обычная сила, с которой родился Хисын, казалась ему недостаточной, чтобы искать усиления её в сотни и тысячи раз, но, когда он издаёт невнятное мычание в ответ на слова Чонсоба, тот включает машину на всю мощность – и Ли начинает кричать. Миллионы голосов, миллионы судеб, переплетающихся между собой в его голове, и они все продолжают говорить ему о чём-то своём. Кто-то взял кредит, кто-то, переполненный радостью и любовью, бежит навстречу своей возлюбленной, а чьи-то рыдания перекрывают все остальные эмоции. Чья-то боль, отдающая прямо в сердце самому Хисыну, тоже присутствует, и он даже не знает, чья именно. Боль, боль, боль – так много боли. Иногда в нескончаемый поток испытываемых эмоций врываются всплески радости и наслаждения, человеческий смех срывается на хрипы, а затем продолжается вновь. Целый ком непонимания и неопределённости накатывается на его тяжёлую голову в следующую минуту, а затем толстая стена из агрессии и злобы заменяют собой всё предыдущее. А затем всё сменяется вновь. Нескончаемое колесо сансары, из которого не выбраться и в котором так просто сойти с ума. Настойчивый голос дяди в его голове пытается докричаться до него сквозь усилившийся поток других голосов – Хисын слабо улавливает его интонации, но с лёгкостью нащупывает знакомые ментальные щупальца, излучающие спокойствие, окрашенные в светлые оттенки синего и фиолетового. Те обхватывают его содрогнувшуюся защиту, с явным усилием удерживая её на месте, и он пытается сосредоточиться на этом, на единственном знакомом источнике во всём происходящем хаосе. Хисын, дыши, главное, дыши. Ты пугаешь наших гостей. Хисын пытается сделать так, как сказал ему дядя. Знакомый голос звучит по-прежнему холодно и беспристрастно, словно разговаривает не со своим племянником, а с очередным рекрутом, что скоро отправится на поле боя. Он делает вдох – хочет сделать глубокий, а получается рваный и хрипучий, но уже это – победа, и Хисын знает об этом. Новый вдох получается чуть более уверенным, чужие голоса уходят на задний план, пока дядя пытается успокоить его потревоженное ментальное поле. Целый поток, переполненный чувством мертвенного спокойствия. Хорошо, ты всё делаешь правильно. Главное, спокойствие. Осторожно расширь поле своей силы. Чуть-чуть, Хисын, совсем немного. Хисын будто бы делает свой первый шаг, несмотря на то, что ему больше двадцати, и он уверенно стоит на своих двух. Каждый раз, как первый, и ему постоянно требуется напоминание, чтобы начать работу с машиной с абсолютным спокойствием и осознанием ситуации перед собой. Словно новорождённый оленёнок, он неуверенно выходит из границ своего поля комфорта, будто проверяет погоду перед тем, как выйти на улицу. Чужие мысли набрасываются на него, словно волк на сырое мясо, облепляют со всех сторон – и он вздрагивает, но не убирает свою тонкую подрагивающую щупальцу собственного разума, пытается разобрать хаотичную кучу из многочисленных незнакомых эмоций, вытащить по одной и внимательно изучить. – А теперь найди мне кого-то конкретного и приведи сюда. Сфокусируйся на чём-то одном, выделяющейся особенности чужого разума, и постарайся выйти на него мимо всех остальных. Очень сильно постарайся, Хисын-а. Энергия Сонхуна светло-голубая, практически белая, отдающая холодом при малейшем касании до её подрагивающих границ, а энергия Джеюна тёплая и игривая, несмотря на явное её помутнение из-за непонятных обстоятельств, и Хисын смог бы найти и различить их где-угодно, но он не хочет озвучивать их имена вслух. Поступи он настолько опрометчиво, его друзья подверглись бы серьёзной опасности, выступая перед толпой богачей, ищущих для себя лишь наживы от страданий подростков с изменённым геномом. Хисын, сделай что-нибудь. Все ждут. Он боится искать кого-то другого, потому что ничья энергия не знакома ему настолько сильно, как энергия его лучших друзей – и его задача усложнится в несколько ощутимых раз прямо перед голодными ртами спонсоров. Неоправданный риск, на который он не может пойти. Энергия дяди спокойная, словно водная гладь; лишь изредка его спокойствие может потревожить какая-то незначительная мелочь, но никогда он не позволяет себе страдать из-за чего-то весомого. Хисын в отчаянии тянется к нему, но сильное содрогание чужой силой по его собственным мыслям заставляет его прозреть и оглядеть происходящее ещё раз взглядом широко раскрытых глаз. Не глупи, какой же ты идиот, повторяет он сам себе, словно мантру. Нарастающее чувство сожаления перед собственным дядей заставляет его крепко сжать зубы, лишь бы сдержаться и не потерять контроль. ХИСЫН-ШИ!!! Громом раздаётся мужской голос, разъярённый и переполненный эмоциями, и Хисын панически думает, что же делать, что же делать… Решение приходит неожиданно, спонтанное и, вероятно, то, из-за которого он пожалеет на следующий день, и здравый смысл просто молит его не подвергать опасности того, но… всего лишь раз. Прямо сейчас все эти люди смотрели лишь на него и ожидали чего-то внушительного, ожидали контроля над чужим разумом, и единственным разумом, к которому он прикоснулся, помимо его близких друзей, был… Он пытается настроиться на поиск чего-то бушующего и нестабильного, словно разбушевавшийся пожар на вершине уже сгоревшего здания. Агрессивные волны и отчего-то насыщенный фиолетовый цвет чужой энергии. Не красный, не просто энергия с недостатком терпения и излишком взрывного темперамента, но фиолетовый – должно быть, примесь чего-то, скрытого от взгляда большинства. Красный, перемешанный с синим. Хисын прикладывает усилия, чтобы пробраться через густые заросли чужих мыслей. – Пак Чонсон, – Произносит он вслух, одновременно изучая миллионы других разумов. – Новичок, пришедший сюда несколько недель назад. – Приведи его сюда и заставь сделать мне чашку кофе, – Удовлетворённо отвечает дядя, увидев, наконец, что его племянник решился. Обычно, всё заканчивалось примерно на этом этапе. Чужие мысли, оставленные позади, просто поглощали его с головой, и он терялся. Тонул, словно в бесконечном болоте, задыхался, а затем просыпался на больничной койке, едва живой. Сейчас же Чонсоб поддерживал его ментальные стены со всем усердием, и Хисын уверен, что прикладывал к этому все свои возможности – сейчас он осторожно перебирал чужие разумы по одному, и уверенно двигался к поставленной цели. Он нащупывает знакомую энергию, видит издалека – плотный сгусток фиолетовой субстанции с кислотно-оранжевыми испарениями на её поверхности. Хисын хмурится – оранжевые испарения отдают золотом при рассмотрении с разных сторон, и он задаётся вопросом: Почему же он не заметил этого раньше? Он несколько робко тянется к ней, ощущая на себе, как её поверхность покрывается неровной гладью, а затем та обхватывает его поблёскивающую щупальцу, с силой потягивая на себя. Он готов кричать от радости, его сердце учащённо бьётся, когда Хисын открывает свои глаза в чужих воспоминаниях. Маленький мальчик пробегает сквозь него, его большие глаза и маленький рот сосредоточены, пока тот спотыкается об неровность на земле, падая, но так и не видит стоящую посередине улицы фигуру Ли. Детский плач раздаётся по начавшей пустеть улице – свинцовые тучи над серым небом начинают сгущаться с каждой пройденной секундой времени. Скоро начнётся дождь. Хисын начинает говорить вслух. От обычной необходимости говорить обо всём, что происходит внутри его собственной головы и чужого сознания: – Маленький мальчик, лет шести. Он плачет. Он упал на улице, но мне не знакомо это место, – Ли оглядывается по сторонам, чтобы разглядеть лица прохожих людей. – Потому что он не в Корее. Лица прохожих смазаны, я не могу чётко увидеть их черты, но язык, на котором они говорят… английский. Чёрт, Хисын, ты гений! Восторженно восклицает голос дяди в его голове, и Ли довольно улыбается. У него, наконец, получается. Просто немного помощи извне и жесточайшего контроля. Мальчик не встаёт, лежит, скрутившись на земле, и Хисын подходит к нему, рукой дотрагиваясь до подрагивающей спины, но та, как и ожидалось, проходит сквозь него. У мальчишки чёрные волосы и раскрасневшиеся щеки, и Ли прикладывает усилия, чтобы разглядеть влажные разводы на чужом лице. Хисын оглядывается ещё раз, с надеждой высматривает чужие, проходящие мимо силуэты, но те просто игнорируют лежащую фигуру ребёнка. Почему ты замолчал? Хисын разочарованно смотрит по сторонам, чувствуя приближающуюся панику. Он не знает, что делать дальше, потому что раньше до этого этапа дело не доходило. Он видит чужое прошлое, маленького плачущего ребёнка и самого себя, что даже дотронуться, чтобы кого-то утешить, не может. Бессмысленное нахождение там, где ему быть не положено. Новичок убил бы его, узнай он о хисыновой наглости. Я… я просто не знаю, что делать дальше. Мальчик лежит на земле, плачет и не встаёт, и я не могу помочь ему. Позови его по имени, - Раздаётся немедленное. – И наладь контакт. Только так ты сможешь взять его под свой контроль. – Чонсон-а, – Тихо произносит Ли, но чужие всхлипы не сбавляются, лишь усиливаются. – Ну же, переставай плакать. Ты уже совсем большой. Чья-то рука грубо поднимает мальчика на ноги, и Хисын отшатывается в сторону, практически падая на землю от неожиданности. Взрослый мужчина тащит ребёнка по дороге, и тот сопротивляется, ногами упирается в траву, в ответ получая лишь сильный удар по макушке. И именно в этот момент, когда, готовый сорваться в драку с незнакомцем, он пролетает мимо него, – опять – Хисын с разочарованием осознаёт, что в данной ситуации ему остаётся только смотреть. Чужие воспоминания, запечатанные глубоко в сознании новичка. Мальчик кусает незнакомца за руку, на что тот вскрикивает, отталкивая ребёнка от себя подальше, и первый опять падает, пачкая свои брюки в осенней грязи. Очередной удар по лицу заставляет мальчика всхлипнуть, а Хисына отвести взгляд в сторону. – Твой отец, – Шипит мужчина, схватив ребёнка за его запястья. – он в машине. И все твои вещи тоже. Или ты едешь с нами в аэропорт или тебя убьют по чёртовой дороге домой, Чонсон! – Тогда почему он сам не заберёт меня? – В слезах кричит мальчик, пытаясь вырваться. – Вы все говорите, что он сам приказал привезти меня к нему, но где он? Прекратите мне врать, ты и мама! Хисын широко раскрытыми глазами смотрит на то, как незнакомец, прождав ещё несколько мгновений и осмотрев всё по сторонам, резко перекидывает сопротивляющегося ребёнка через плечо и бегом направляется к машине с тёмными окнами. Ли бежит за ним, скорее, на автомате, забыв, где он и на каком основании здесь находится. Что происходит, Хисын? Почему ты молчишь? Хисын собирается с силами, пытаясь выровнять свой голос, и когда он произносит свою фразу, ментальная опора дяди, поддерживающая его всё это время, надламывается: «Мне кажется, что… его похищают». – Чонсон!!! – Кричит он на всю улицу, но ничего не происходит. Мальчик бьёт своими кулаками по чужой широкой спине, и он плачет, так сильно плачет. – Чонсон! Ну же, Чонсон, услышь меня! ЧОНСОН!!! Незнакомец останавливается, прекращая бежать, а ребёнок перестаёт сопротивляться – и Хисын останавливается вслед за ним. Он может видеть чужую, тяжело пытающуюся отдышаться спину. Кажется, даже маленькие капельки пота на загорелой шее и влажное потное пятно на воротнике рубашки. Хисын делает небольшой, совсем неуверенный шаг навстречу, его рука тянется к взлохмаченным волосам мальчика – хочется вытащить его из чужих рук и сказать, что теперь всё нормально. Незнакомец не сопротивляется, не пытается сбежать, лишь молча стоит на месте, будто бы замороженный. Хисын поднимает свою голову, рассматривая чёрное небо и спадающие с него капли дождя, пропитывающие землю. Должно быть, поглощённый чужой трагедией он не заметил, как начало лить. – Эй? – Мягко произносит он, касаясь волос ребёнка. И тот неверяще поднимает на него свой взгляд, полный испуга и ожидания. – Где твои родители? Давай я помогу тебе дойти до дома. Хисын, что ты делаешь? Чёрт возьми, говори хоть что-нибудь! – Я остановил похищение. Мальчик смотрит на меня испуганно. Я думаю, ему потребуется помощь врачей. Он… упал на землю дважды, и это только при мне. Хисын? Ничего не трогай в чужих воспоминаниях! Чужие воспоминания – это фиксированная точка, ты не можешь изменить прошлое! Ты можешь лишь разрушить его! Хисын отдёргивает руку, как от огня, и делает несколько шагов назад, но мальчик уже кажется заинтересованным незнакомцем, спасшим его от катастрофы. Он наклоняет свою голову и дует свои губы, игриво рассматривая Ли с ног до головы, а затем несколько раз стучит по плечу другого незнакомца, но тот всё ещё выглядит замороженным. – Помогите мне, пожалуйста. – Хныча, просит ребёнок. – Этот дядя похитил моего папу, и сейчас он хочет похитить меня. – Откуда ты… – Начинает Хисын, чувствуя откуда-то взявшуюся бешеную дрожь по всему телу. – Откуда я знаю это? – Как ни в чём не бывало, продолжает мальчик. – Я видел, как этот же дядя вёл папу к такой же машине, и на лице папочки была кровь. Поэтому убей его. Хисын прячет дрожащие руки себе за спину, но маленький мальчик, кажется, всё равно видит его насквозь. Впервые за долгое время, на лице того появляется счастливая улыбка, и он ещё раз несильно ударяет незнакомца по плечу. – Что? – Слабо спрашивает Хисын, не сводя своего взгляда с ребёнка. – Что, чёрт возьми, ты такое говоришь? Хисын, контролируй себя! У меня больше нет сил удерживать тебя! – Твой дядя больше не может помогать тебе держать себя в руках? – Понимающе произносит мальчик, слегка покачивая своей головой. – Он просто слабак. Убей моего, и я помогу тебе со всем, что только пожелаешь, Хисын-ши. Хисын делает ещё несколько шагов назад, не в силах отвести взгляд от улыбающегося лица перед собой. Он чувствует, как спотыкается, падая на влажную траву. Его руки, чересчур дрожащие, не удерживают его, и он лицом встречается с размокшей грязью. Чёрт. – Откуда ты… – Опять начинает он, чувствуя предательское подрагивание голоса. Глаза ребёнка начинают светиться тем же оранжевым цветом, что и аура новичка. Золотистые переливы отражаются в чёрном небе над их головами. – Откуда я знаю твоё имя? – Смеётся мальчик, оголяя ряд маленьких ровных зубов. – Я знаю всё. И я точно знаю, что ты заслуживаешь большего, чем тебе предоставляется. Чужое лицо приближается к нему, светящееся оранжевым светом, практически искажённое в расплывчатых линиях, и Хисын даже не может разглядеть детские черты, которые отслеживались ещё некоторое время назад. Мальчик, меньше его в несколько раз, выбирается из чужих рук и подходит к нему, приветливо улыбаясь, практически неразличимо в искажённом своём лице. Берёт за руку и настойчиво тянет, прося пойти за ним. – Что мне сделать, чтобы прекратить это? – Кричит Хисын, пытаясь вырваться из чужой стальной хватки. Просто потеряй контроль. – Ты должен просто убить моего дядю, – Дружелюбно рассказывает мальчик, повернувшись к нему спиной. – Ведь он плохой человек, верно? Мы должны уметь наказывать плохих людей плохими методами, да? – Я не хочу! – Вырывает он свою руку, предательски потирая от невыносимой боли. – Кто ты вообще, чёрт возьми? Мальчик поворачивается к нему, его горящее лицо искажается в гримасе гнева. Маленькая рука толкает его в область, чуть ниже груди, и Хисын чувствует, как одежда на нём загорается, оставляя после себя сильный жар. Он приближается к ребёнку, хватая его за запястья так же, как и тот незнакомец несколько ранее, и крепко сжимает, заглядывая в неживые глаза. Значит, потерять контроль? Хисын поднимает свою руку и ударяет мальчика по щеке с небывалой силой, на что тот сразу же замедляется, отталкивает Ли от себя – и тот падает то ли от неожиданности, то ли от действительной силы маленького мальчика. И когда Хисын вновь переводит на него свой взгляд, лицо того похоже на лицо чудовища – с горящими глазами, горящей кожей и ярко светящейся аурой, исходящей от него. И слова, сказанные тем нечеловеческим голосом, животным рычанием, заставляют Хисына поверить в то, что всё действительно кончено. – Тогда ты умрёшь прямо здесь! – Кричит мальчик, и Ли со страхом наблюдает, как всё тело того покрывается яростным огнём, поглощающим и незнакомца, с которым Хисыну пришлось столкнуться ранее, и всю улицу, разрушая созданную фикцию, и самого Ли, что сейчас кричал, стараясь высвободиться от накатившей его боли. – Зачем вообще ты пришёл сюда, если не хочешь мне помочь?! Ли Хисын! Хисын кричит ещё некоторое время, просит помощи, прежде чем до него доходит, что шлем с его головы уже сняли. Голова болит так, как никогда прежде не болела – и, когда он медленно открывает свои глаза, осматривается на испуганные и шокированные лица и вслушивается в образовавшуюся тишину, прерываемую лишь тихими голосами вне комнаты, он позволяет, наконец, себе громко и безудержно зарыдать. Экраны, выстилающие все стены комнаты, медленно догорают, почерневшие и разрушенные, и Хисын боится даже думать о том, что ещё окажется непригодным к следующему утру. Но сейчас его голову разрывает рычащий знакомый голос, засевший в затворках его памяти, и он не может даже думать о чём-то другом. Чья-то рука с платком осторожно дотягивается до его лица, и белоснежная ткань, разукрашенная какими-то узорами, в один миг становится алой. Та же самая рука пальцами дотрагивается до его подбородка, мягко приподнимая его, и знакомый дрожащий голос просит Ли посмотреть на его обладателя. Сону. Где-то позади раздаются разочарованные речи, кто-то покидает комнату, борясь с истерикой, но Хисын не слышит этого. Он старается сфокусироваться на осторожных прикосновениях к своему лицу, ладони, перебирающей его волосы, а в его голове по-прежнему заседает чудовищный голос, и он не замечает, как снова срывается на рыдания. Он так устал, неожиданно приходит мысль в его голову. Всегда устававший от всего, сейчас что-то внутри него надламывается, и он просто не может остановить свою панику. Он едва может открыть свои глаза, но мягкие пальцы касаются его висков, и чувство облегчения поглощает его с головой. Как же хорошо. – Всё хорошо, хён. – Шепчет Сону где-то над ухом, и Хисын морщится от такой очевидной лжи. – Сейчас тебе нужно отдохнуть. Пальцы младшего продолжают выкачивать из него всю энергию до той степени, что веки Ли начинают всё стремительнее тяжелеть, и, когда Хисын понимает, чего именно добивается Сону, становится уже поздно. Он вырубается прямо на своём стуле и даже не успевает сказать, что с ним всё в порядке, и он сам может дойти до мед. пункта. Что же, думает он перед тем, как всё перед его глазами предательски потемнеет. Должно быть, с ним действительно не всё в порядке.***
Чонсон подскакивает со своей кровати, чувствуя, как горит всё его тело, и в панике осматривает стены своей комнаты, поглощённые светом раннего утра. Очередной кошмар. Голова болит, будто по ней беспрерывно стучали всё это время, и, когда он тянет свою руку, чтобы поправить скомканную простынь, то больные покрасневшие пятна на своём ослабевшем предплечье отчётливо видны даже сквозь его полусонное состояние. Он, словно опьянённый, смотрит на одну руку, оглядывает её со всех сторон, даже не испытывая страха от всего происходящего, а затем переводит свой взгляд на другую, настолько же больную и воспалённую. В полной мере он начинает испытывать боль, когда время проходит, и лёгкая дымка над его головой, образовавшаяся во время сна, рассеивается, и он смотрит на мир несколько по-новому. Я не хочу! Эхом раздаётся голос почему-то Хисына. Чонсон снова ложится на подушку, отворачиваясь к стене, и зажмуривает глаза от вновь накатившей боли. Опять Хисын… почему всё всегда сводится к Хисыну? Должно быть, он и в правду помешался на этом мальчишке вместо того, чтобы заниматься действительно важными вещами. Он планирует сходить в мед. пункт этим утром, потому что ноющая боль так и не даёт ему заснуть после. Странные пятна на его коже зудят при соприкосновении с начищенной тканью простыни, а голос Хисына продолжает повторять одну-единственную фразу. Я не хочу! Чонсон взглядом впивается в холодную стену, задумчивый. Это совпадение или нет? Чего именно не хочет Хисын? Его? Или это просто игры чонсоновского разума, и голоса, на самом деле, не существует вовсе? А, может быть, как и в прошлый раз, Хисын проник в его голову, чтобы попросить о помощи или предупредить? С чего вообще ему делать это? Не способный больше заснуть от боли и нескончаемых мыслей в голове, Чонсон встаёт с кровати, накидывает на себя первую попавшуюся в шкафу одежду и тихо выходит из комнаты, стараясь не разбудить детей в соседних комнатах.
