Симфония мира

«Где ж правота, когда священный дар, Когда бессмертный гений — не в награду Любви горящей, самоотверженья, Трудов, усердия, молений послан — А озаряет голову безумца, Гуляки праздного?» А. С. Пушкин Я рассеянно побарабанил по парте, пытаясь припомнить мелодию из сна, но та все ускользала, рассыпаясь звуками и гармониями. Не желая так просто сдаваться, я открыл тетрадь и попытался записать тот жалкий отрывок, который все же помнил, но тут же все зачеркнул. Вульгарщина, дешевая подделка под Чайковского — и как меня только в консерваторию взяли? Правильно, взяли со второго раза да и то с натяжкой. Коган влепил мне «посредственно» по сольфеджио, а с этой отметкой нечего было и мечтать о стипендии. Ощутив на языке горечь обиды, я вновь склонился над тетрадкой. Ничего, вот пересдам, и тогда они все поймут… Неожиданно громкий смех заставил меня вздрогнуть. Нахмурившись, я поднял голову. Смех принадлежал нашей старосте Шуре Барановой. Разодевшись в пышное желтое платье, она вовсю кокетничала с Хитровым, накручивая на палец прядь белесых волос. — А можно потише? — спросил я. — Так перемена же, Володя, — удивилась Шура. — Оставьте его, разве не видно? Гений за работой, — усмехнулся Хитров. Солнечные лучи били прямо по глазам, и я прищурился, пытаясь перехватить его взгляд. Он стоял у открытого окна, подставив лицо на растерзание солнца и ветра. Сергея Хитрова я помнил еще по вступительным экзаменам. Неизменно лохматый, в мятой рубашке и рассказами, как колесил с джазовой труппой по стране, он производил впечатление человека, которому на все и на всех плевать. И все же я готов был поспорить, что это он перед девчонками красуется, строя из себя непризнанного гения, а те так и липнут к нему. Вон и Шура туда же, а еще староста называется. В носу засвербело, и я чихнул. — Будь здоров, — тут же сказал Сергей. Я подозрительно покосился на него, ожидая подвоха, но, казалось, что тот говорил серьезно. — Спасибо, — ответил я, но мой голос потонул в трезвоне звонка. По расписанию у нас должно было быть «специальное сольфеджио», которое преподавал Гуров. Чуть пошатываясь, профессор вошел в аудиторию и окинул студентов тяжелым взглядом. — Я сюда попал? Это теоретики? — спросил он. Сидя на первой парте, я отчётливо уловил кислый запах вина, который умел безошибочно распознавать с самого детства. Получив утвердительный ответ, Гуров водрузил очки на нос, открыл журнал и принялся вызывать студентов, заставляя их петь и определять на слух дикие сочетания звуков, называемые им тердецимаккордами. — Шевченко, си бемоль фальшивит, — бросил он мне в лицо, когда я закашлялся, и переключился на следующего. — Так, кто еще? Хитеров, тьфу, язык сломаешь. — Хитров, — мягко поправил его Сергей и, не дожидаясь приглашения, запел. Очки сползли с носа Гурова и упали прямо на журнал, но, казалось, преподаватель этого совсем не заметил. — Молодой человек, вам бы на вокальный, — наконец сказал он. — Композитор я, — смущенно улыбнулся Сергей, взлохматив и без того взъерошенные волосы. — Ну, композитор так композитор, — легко согласился Гуров и водрузил очки на место. Я скрипнул зубами. Да, пел он неплохо, но не настолько же! Следующей по расписанию должна была быть физкультура. Собирая учебники, я снова закашлялся. Боюсь, еще одного кросса мои легкие не выдержат, ну, а вдруг все же удастся получить стипендию? Мучительно пытаясь принять решение, я сам не заметил, как ноги привели меня к медицинскому кабинету, у которого уже сидел Сергей. — О, а ты здесь какими судьбами? — спросил он. — Да я просто мимо проходил… — зачем-то начал оправдываться я. — Мимо так мимо, а у них все равно закрыто. Я для верности подергал ручку двери. И правда закрыто. — Я же говорил, — усмехнулся он. — Ну, ладно, пошли. — Куда? — не понял я. Сергей закатил глаза. — Ну не на физкультуру же. Поднявшись со скамьи, он пошел по коридору. Сам не зная почему, я поплелся следом за ним. — А что у тебя болит? — спросил я, чтобы поддержать беседу. — Да так, чемоданом ногу зашиб, когда грузчиком халтурил. Я покосился на его ноги. Носков он не носил, и я сразу увидел багровый синяк на ступне. — Ужас какой, — невольно вырвалось у меня. — Да ерунда, — отмахнулся он. — Петьке меньше повезло. — Кто это? — спросил я, но Сергей не ответил. Мы уже вышли из консерватории. Сергей вытащил из кармана мятую пачку папирос. — Будешь? Я мотнул головой, подавив рвавшийся из груди кашель. — Ну, как знаешь, — пожал он плечами. Прикрыв папиросу ладонью он закурил и пошел дальше, роняя пепел на палую листву. Только сейчас я заметил, что он чуть прихрамывал. Мы шли по парку Лермонтовского курорта. Осень не спешила приходить в Одессу, и напоследок баловала по солнечному теплыми деньками. В парк отовсюду стекались горожане, курортники и студенты вроде нас с Серёжей. — А что это ты там барабанил? — вдруг спросил он. — Да так… одну мелодию из сна, — ответил я, делая вид, что рассматриваю ротонду. — Погоди-ка, — сказал он и легко взбежал по ступеням ротонды. Еще в начале лета какие-то энтузиасты притащили туда старое пианино и так и оставили стоять на потеху туристам. И вот теперь я с ужасом наблюдал, как Сережа подходит к нему и открывает крышку. — Ну, чего стоишь? Напой, — сказал он и склонился над пианино. — Да оно же расстроено! — запротестовал я. — Это я сейчас расстроюсь, — сказал он и картинно заломил руки. Я засмеялся и тут же огляделся по сторонам. Прохожих было немного и, казалось, все они подозрительно косились на нас. — Или ты за свои сибемоли боишься? — подначивал меня Сережа. — Да иди ты! — разозлился я и, отчаянно краснея, запел. Сережа тут же начал мне аккомпанировать. Играл он страстно и с самоотдачей, но в самой мелодии нет-нет, да проглядывал игривый задор. На мгновение мне показалось, что Серёжина игра поглотит мой слабый голос, но мелодия бережно подхватила его, сливаясь в одну совершенную мелодию. Я как будто заснул наяву и снова видел то чудесное сновидение, потрясшее меня до глубины души: свою комнату и человека, окутанного солнечными лучами, который смеясь протянул мне руку. Внезапно мелодия оборвалась, и послышались робкие аплодисменты прохожих, но я смотрел только на него. Серёжа внимательно следил за минутной стрелкой на уличных часах. — Мда, пора мне уже, — сказал он, аккуратно закрывая крышку и подхватывая портфель с земли. Пройдя мимо, он внезапно взлохматил мне волосы. — Ладно, бывай. — Прощай, — словно эхо отозвался я. Возвращался домой я как в тумане. Бывают же гении… Как легко он понял мелодию, которую едва знал, неужели он также легко понял меня? Дома уже сидел отец в компании своего лучшего друга — бутылки пива. — Чего патлатый такой? Подрался штоль? — спросил он, когда я проходил мимо кухни. — Это от ветра, — ответил я, торопливо приглаживая светлые волосы. — Эх, сопляк, вот я в твоем возрасте… Дослушивать я не стал. В моей комнате всегда царил безукоризненный порядок, которым я гордился. Я поставил портфель на стол и вытащил нотные тетради. В животе заурчало. Интересно, что мама приготовила на обед? Картофельную запеканку? Макароны с сыром? Нет, на кухню я сейчас не вернусь, лучше уж потом разогрею. Отогнав навязчивые мысли о еде, я сел за стол и раскрыл тетрадь. В ушах еще звенели отголоски той мелодии. Серёжа играл, не замечая, как темные волосы почти полностью закрыли его лицо, а длинные проворные пальцы уверенно извлекают звуки из безнадёжно расстроенного пианино. Неудивительно, что девушки находят его очень красивым. Впрочем, ерунда все это.