Симфония мира

«Есть в дружбе счастье оголтелое И судорога буйных чувств — Огонь растапливает тело Как стеариновую свечу» С. А. Есенин — Вот женю тебя и умру со спокойной совестью, — заявила мама, убирая со стола остатки завтрака. — Мам, ну какие невесты, я же только поступил, — запротестовал я, отодвигая книгу подальше от маминой тряпки, которой та орудовала чересчур усердно. Помирать мама собиралась несколько раз на дню: когда на заводе задерживали зарплату, когда я читал во время еды и когда отец принимался рассказывать анекдоты о том, что бывает, если читать во время еды. — Сидишь как сыч, — продолжала ворчать мама. — Хоть бы раз вышел куда или к нам в гости друзей позвал. — Чтобы они мои книги грязными руками трогали? Нет уж, увольте, — возмутился я, вспоминая нашествие двоюродных братьев, и тут же получил подзатыльник тряпкой. — А чего бы и не потрогать? Тоже мне, богатство нашел. Ладно, я на смену. Смотри, чтобы все доел. Я подставил щеку для поцелуя и, стащив с тарелки еще один бутерброд, продолжил чтение. На днях дядя привез из Москвы целую стопку книг, которые он купил на блошином рынке. Обомлев от счастья, я долго перебирал пухлые томики, наслаждаясь ароматом старой бумаги и музыкальным шорохом страниц, пока из одной книги не выпал высушенный цветок. Я осторожно поднял его с пола и, вложив обратно в книгу, посмотрел на обложку. «Поэзия Вагантов». Ваганты были бродячими поэтами и студентами и в своих стихах с равным пылом и воспевали любовь, и глумились над власть имущими. Я уже сделал несколько закладок, намереваясь переложить некоторые из стихов на музыку. Интересно было бы показать пару отрывков Сереже и послушать, что он думает на их счет. Начав вспоминать события прошлого дня, я сам не заметил, как принялся перечитывать по второму кругу одни и те же строчки. Спохватившись, я быстро доел бутерброд и, отряхнув руки от крошек, убрал книгу в портфель. Несмотря на то, что по дороге на учебу я всячески пытался поумерить шаг, в консерваторию я пришел одним из первых. Переобуваясь под хитрым взглядом охранника Павлуши, я не мог отделаться от мысли, что он знал про меня какой-то гадкий секрет. Однако, от беспочвенных подозрений меня отвлекла Шура, поймавшая меня на выходе из гардероба. — Слышал новость? У Сережи… Сергея роман с женой Гурова, и тот даже провожал ее до дома! Мне Орфеев рассказал, он все своими глазами видел. Так вот, куда он вчера спешил… — А мне-то что? — раздраженно ответил я. — Что это с тобой? Не выспался что ли? — удивилась Шура. — Орфеев сплетник. — Он комсомолец и ты тоже, или уже забыл? «Забудешь тут», — подумал я и прикусил язык. — Ты вообще новости читаешь? — распалялась Шура. — В мире пожар мировой войны разгорается, а он наш коллектив морально разлагает. — Он же не лично этот пожар раздувает, — постарался отшутиться я, но Шура была неумолима. — Сегодня после уроков будет товарищеский суд, и ты как человек с незапятнанной репутацией должен взять слово. Никогда бы не подумал, что моя незапятнанная репутация сослужит мне дурную службу. Как ни крути, дело начинало принимать скверный оборот, но сдаваться так просто я не собирался. — Шур, а можно я это слово кому-нибудь другому отдам, хоть тому же Орфееву. У меня, вон, и горло что-то болит, — сказал я и покашлял для формы. — А совесть у тебя не болит? — парировала Шура. — Болит, — вздохнул я. — Вот и договорились, — улыбнулась она. Прозвенел звонок. Чувствуя себя как нельзя скверно, я пошел на занятие. — Звонок был? Мнения ученых расходятся, — раздался зычный голос, и нечто огромное ввалилось, кряхтя, в аудиторию. Я перестал подпирать рукой щеку и во все глаза уставился на профессора Павленко — живую легенду консерватории. Это был моложавый старик с несколько обрюзгшим лицом и пронзительным взглядом. Да, многие за глаза называли его гением, а гению положены были свои странности. Не ожидая ответа, он опустился в кресло, неторопливо зажег сигару и выпустил облако едкого дыма. Я закашлялся и, подняв голову, столкнулся с его внимательным чуть насмешливым взглядом. — Ну, довольно, дети, — начал Павленко. — Сегодня у нас с вами вводная лекция, а это значит, что можно говорить о чем попало. Ну, вот и поговорюкаем. Вы вообще когда-нибудь анализом занимались? Что ж… ответ ожидаемый. Сейчас я вам объясню, что такое музыкальная схема, стиль и форма. Чего уставились? Записываем, для кого я тут распинаюсь. Подавив очередной приступ кашля, я принялся торопливо записывать за профессором, стараясь не упустить ни слова. — … Вы знаете, что соната состоит из нескольких частей, — говорил Павленко, дережируя рукой. — Когда молодые люди приступают к сочинительству, то забывают, что велосипед вторично не выдумать. Нет ничего зазорного в том, чтобы подражать другим. Более того — я настоятельно рекомендую вам подражать другим, и все же не забывайте, что это приемлемо только на ранних этапах. Когда зрелый мастер говорит языком Бетховена или Баха, это жалкое зрелище… Это Икар, пытающийся долететь до солнца, ах, собака! Дирижируя рукой, он не заметил, как пепел с сигары упал на его брюки и поджег их насквозь. Моя соседка Таня хихикнула, и я сам едва удержался от улыбки. Вот тебе и Икар. Поискав взглядом Сережу, я едва заметно улыбнулся ему, но тот сделал вид, что не заметил. Вспомнив об утреннем разговоре с Шурой, я быстро отвел глаза, чувствуя, как щеки покрываются краской. Закончив отряхивать пепел с брюк, Павленко швырнул сигару в мусорное ведро и вновь плюхнулся в кресло. — В общем, побольше играйте пока молоды, а остальное приложится, — закончил он свой монолог. — Вопросы есть? Я поднял руку. — Рекомендуете ли вы читать учебник Аренского? — спросил я. — Не помню, чтобы кто-нибудь умер, начитавшись Аренского, — ответил Павленко, протирая очки. — Еще вопросы? — Правда ли что гений должен страдать? Павленко надел очки и посмотрел на Сережу. — Вопрос философский, молодой человек. Что было раньше: курица или яйцо? Гений на то и гений, что способен обратить страдание в искусство. Что ж… А теперь поговорим о способности человека к запоминанию и воспроизведению… На перемене я подошел к Сереже. Он сидел, положив ногу на соседний стул, и катал карандаш по столу. — Так, значит, ты теперь докладчиком заделался? — спросил он, не поднимая головы. — Докладчиком? — переспросил я, пытаясь понять суть его слов. Он раздраженно стукнул карандашом по столу и поднял голову. — В следующий раз, когда захочешь сделать мою личную жизнь достоянием общественности, будь добр, извести меня об этом лично, а не через третьих лиц. Я посмотрел на Шуру. Та поспешно отвела взгляд. — Это Орфеев, — зачем-то начал оправдываться я. — И вообще я не хотел… Но Сережа меня уже не слушал. Закинув на плечо сумку, он поднялся с места и вышел из класса, оставив меня с чувством, что я распоследний негодяй на свете. Я вернулся к своей парте и начал собирать вещи, но учебник выпал из рук. Поднимая его, я стукнулся головой о парту. Да что ж это такое то! Почему провожал он, а стыдно мне? Вот как выступлю, так он вообще провожать заречется. Я вот никого никогда не провожал, и чувствую себя распрекрасно. Покидав учебники в сумку, я отправился на следующий урок. И все же, несмотря на все свои уверения, я не имел ни малейшего понятия о том, что буду говорить, а время до собрания неумолимо таяло. Что я вообще знал о Сереже? Впервые я увидел его на вступительных испытаниях, когда он играл на роялем сонату собственного сочинения. С тех пор я знал о нем самое важное, что он может стать гениальным композитором, которому не нужны сигары и насмешки, чтобы писать чудесную музыку, трогающую сердца. Этого мне было достаточно, но разве остальным это объяснишь? Кажется, он говорил о том, что путешествовал с джазовой труппой. Для многих музыкантов подобное заявление звучало как смертный приговор, но Сережа говорил об этом с гордостью, словно это были лучшие дни в его жизни. — Тоже мне повод для гордости! — невольно вырвалось у меня. Таня вздрогнула и отодвинулась, и я не мог ее в этом винить. Нервно постукивая ногой, я посмотрел на часы. И куда только подевалось время? Товарищеский суд должен был состояться в актовом зале — воистину проклятое место, посещение которого я избегал всеми силами. Так и не решив что же именно скажу, я занял место за одной из скамей. В ушах шумело, и я с трудом различал, о чем говорили люди вокруг. Пытаясь зацепиться хоть за что-то, я поискал взглядом Сережу, но тот словно провалился сквозь землю. Вот с места поднялась Шура и обратилась к присутствовавшим. — Товарищи, мы собрались сегодня здесь, чтобы обсудить неподобающее поведение Сергея Хитрого. — Интересно, столовка еще работает? Жрать охота, — пожаловался один сосед другому. — … Комсомолец обязан быть примером, — продолжала Шура. Я принялся преувеличенно внимательно рассматривать руки. В глубине души свербела гадкая мысль, что никакой я на самом деле не комсомолец, да и вообще вступил в комсомол только чтобы в консерваторию поступить. — А сейчас с обличительной речью выступит Владимир Швец. Кто-то поаплодировал. Чувствуя на себе липкие взгляды десятков глаз, я поднялся с места и вытер вспотевшие ладони о брюки. Стараясь ни с кем не встречаться взглядом, я уцепился взглядом за алый лозунг, висевший на одной из стен.

«Если тебе комсомолец имя — имя крепи делами своими!»

Гласила надпись на нем. Я откашлялся. — Мы учимся с Сергеем на теоретико композиторском отделении… — Громче, не слышно ничего! — выкрикнул кто-то из зала. Я сглотнул ком в горле и продолжил уже громче. — Утром до меня дошел слух о романе Сергея, и я считаю, что это гнусно, товарищи, судить о человеке по слухам, не дав ему самому держать ответ за свои поступки. В зале поднялся переполох. Кто-то засвистел, а особенно ретивые вовсе повскакивали со стульев, и Шуре далеко не сразу удалось призвать всех к порядку. Я наконец-то увидел Сережу. Он стоял, прислонившись к стенке, и смотрел на всех присутствовавших чуть вздёрнув голову, словно силился показать, что все происходящее его никак не касалось. Вот по его лицу скользнула насмешливая улыбка, словно я только что рассказал отличный анекдот. — Нечего тут говорить, — ответил он всем разом, и зал накрыла новая волна споров. Пользуясь тем, что про меня все забыли, я вернулся на свое место. — Я хочу сказать! Я обернулся, пытаясь получше разглядеть женщину, которой принадлежал голос. Белые крашеные волосы, забранные в причудливую прическу, бледная кожа и большие по-детски наивные глаза — что-то мне подсказывало, что это и есть та самая женщина, которая неспособна самостоятельно дойти до дома. Кажется, она работала в приемной комиссии и даже пожелала мне удачи, не потому ли я запомнил ее, что она была ко мне добра? — Я б сам такую проводил, — вновь подал голос сосед. Я обернулся, и увидел Орфеева собственной персоной. — Замолчи, — сказал я. — Чего? — усмехнулся он и потянулся к карману. — Или на следующем товарищеском суде поговорим о том, что ты носишь в кармане. Орфеев сплюнул. — Ну, это мы еще посмотрим, — сказал он, но руку из кармана все же убрал. Наконец, Шуре удалось восстановить тишину, и суд продолжался. Слово дали той самой женщине, которую, как оказалось, звали Галина Степанова. — Признаюсь, что не ожидала, что моя слабость станет поводом для пересудов и потому считаю своим долгом объясниться, — начала она слегка торопливо. — Не далее как вчера мой муж сообщил о том, что собрался подавать на развод. Я знала, что рано или поздно эта новость станет достоянием общественности, но хотела насколько возможно отсрочить неизбежное и все же имела неосторожность расплакаться. Сергей стал невольным свидетелем моей слабости и вызвался меня проводить. Взгляды присутствовавших вновь устремились к Сереже. За несколько жалких минут он вновь успел стать всеобщим любимцем. Снисходительно ответив что-то соседу, он набрался наглости и козырнул. Я закатил глаза. Справедливость восторжествовала, и собрание можно было считать оконечным. Я уже начал украдкой пробраться к двери, когда та с кряхтением приоткрылась, впустив старосту вокального факультета Диму Рождественского. Подойдя к Шуре, он что-то прошептал ей на ухо, и та бросила встревоженный взгляд на зал. Я переглянулся с Серёжей. Тот подобрался, приготовившись к самому худшему. — Товарищи, — сказала Шура преувеличенно бодрым тоном. — Мне поручено донести до вашего сведения, что со следующего семестра вводится закон о платном обучении, и посетить митинг разъяснительную лекцию товарища Колчанского. Сережа и Галя были разом забыты. Зал взбесился словно разъяренный зверь: кто-то требовал предоставить список идущих на стипендию, а кто-то возмущенно спорил с товарищами, и среди всей этой какофонии мне даже послышался чей-то всхлип. С каким-то пугающим равнодушием я думал о том, стоили ли этого бессонные ночи перед экзаменами, насмешливые комментарии педагогов и все мои робкие надежды того, чтобы сейчас двери консерватории захлопнулись перед самым носом? Я прекрасно знал своего отца — если не получу стипендию, то на учебу он не даст ни копейки, а я сам отправлюсь прямиком на завод. При одной мысли об этом я ощутил почти физическую боль. Выйдя из консерватории, я не сразу услышал, что меня кто-то окликнул. «Сережа?» — пронеслась в голове шальная мысль, но это был не Сережа. Решив срезать путь до дома, я оказался в одном из пустынных дворов в паре кварталов от консерватории. — Ну-с, я тебе сейчас товарищеский суд устрою, — сказал Орфеев, вытаскивая из кармана выкидной нож, пока позади него маячили еще две тени. — Да что вы все ко мне прицепились? — возмутился я прежде, чем приступ кашля сломал меня пополам. — А не многовато ли на сегодня судов, товарищи? — раздался чей-то насмешливый голос. Кое-как оперевшись на стену, я заставил себя разогнуться. Рядом стоял Сережа. Одну руку он держал в кармане, и я заметил, как Орфеев подозрительно покосился на нее. — Не многовато, — нашелся Орфеев с ответом, но голос его звучал не уже так уверенно. Неизвестно, чем бы кончилось дело, но тут взвыли сирены учебной тревоги. Никогда бы не подумал, что однажды этот звук прозвучит для меня прекраснее любой симфонии. — Бежим, — сказал Сережа и, крепко ухватив меня за рукав, утащил в сторону неосвещенной подворотни. Мы бежали так, что если бы это был урок физкультуры, то «отлично» за семестр было бы у обоих. Однако, добежав до знакомого парка, я вновь согнулся пополам от приступа кашля. Сережа остановился и осторожно похлопал меня по спине. — Что у тебя было в кармане? — спросил я. — В кармане? Да ничего не было, — улыбнулся он. Я засмеялся и вновь закашлялся. Убедившись, что погони не было, дальше мы пошли пешком. — Как думаешь, достаточно мы страдали для гениев? — вдруг спросил Сережа. — Видимо недостаточно, раз ввели этот дурацкий закон, — вздохнул я. — Вот и научишься, — мрачно сказал он, чеканя шаг. — Остается только поблагодарить Советскую власть и коллективно повеситься в нужнике. Я боязливо огляделся по сторонам, но в парке кроме нас никого не было. — Может, и тебе стипендию дадут? — робко спросил я. Сережа покачал головой. — Для стипендии надо много заниматься, а я последние ноты продал, чтобы расплатиться за комнату. Да и к черту все — вне консерватории я больше успею, да и хоть голодным ходить не буду. Мы вышли из парка. Из-за светомаскировки было совсем темно, лишь слабо мерцали синие огни фонарей, напоминая упавшие звезды, да чернели силуэты деревьев, похожие на загребущие руки ведьм. Я шел, лихорадочно подыскивая слова, способные его утешить, и сам не заметил, как влетел в глубокую лужу, вымочив ботинок насквозь. — Балда, — сказал Сережа, помогая мне выкарабкаться из лужи. — Знаешь что? Ты теперь просто обязан стипендию получить. За нас двоих. — Мы ее вдвоем получим, я тебе помогу. Пошли ко мне, здесь недалеко, на Черноморской, позанимаемся, пока есть время. — А твои родители? — с сомнением спросил он. — Мама только рада будет, хоть перестанет шутить, что все мои друзья помещаются на книжной полке. Мама и правда была рада, даже чересчур. — То есть как это не будешь ужинать? — набросилась она на остолбеневшего Сережу. — Где это видано, чтобы на голодный желудок заниматься. Ничего не знаю, ужин стынет, а ваши ноты подождут. Володя, чего встал? Принеси стул для гостя. — Я помогу, — вызвался Сережа, и лицо его было краснее яблок на столе. Войдя в мою комнату, он замер напротив книжного шкафа. — Это все твое? — тихо спросил он. — Да, — ответил я не без тайной гордости. — Можешь взять. Вытерев руки о рубашку, Сережа осторожно снял с полки одну из книг и раскрыл на середине. Желтые листки затрепетали в его руках, и только тут я заметил, что он сам весь дрожал. — Что с тобой? — спросил я. Сережа захлопнул книгу и аккуратно поставил на полку. — Да так — находит иногда, — ответил он, спрятав руки в карманы. — Мальчики, что стул такой тяжелый попался? — крикнула мама с кухни. — Живо за стол, это приказ. После недолгой возни с расстановкой тарелок и стульев, мы наконец-то сели ужинать. Сережа тщетно пытался скрыть свой голод, а я втайне радовался, что мне удалось его накормить. — Выпейте рюмочку, молодой человек, чтобы лучше игралось, — подступился к нему отец. — Стопочки да рюмочки доведут до сумочки, я тебе сколько раз говорила бутылку на стол не ставить? — сказала как отрезала мама, и отец покорно убрал бутылку со стола. Я посмотрел на Сережу. Тот тщательно пытался скрыть улыбку и совсем перестал дрожать. После ужина мы все же сели за занятия, но на деле больше обсуждали любимых композиторов, и кто что мечтал написать. В конце концов все тревоги этого дня дали о себе знать и на нас навалилась усталость тяжелая, словно пуховое одеяло. Вот многострадальный учебник Аренского соскользнул с моих колен и с мягким шлепком упал на пол. Я дернулся и посмотрел на Сережу. — А, знаешь, Павленко неправ, — сказал я зевнув. — Ммм? — промычал Сережа, чуть приоткрыв глаза. — Гений не обязан страдать. Взять, хоть, Бетховена — я уверен, что он еще лучше бы писал, если бы не потерял слух. Сопение Сережи я счел за положительный ответ.