Мольба о смерти

— Мисс Гамп, вы знаете что-то ещё? Куда Оливия направлялась? Дина бы хотела ответить — но ее голос словно пропал. И все, что оставалось делать: качать головой, чувствуя, как холодные пальцы Тома впиваются ей в кожу. Как горит метка на ее шее, мешая сделать даже вдох. — Знаете, у меня в кабинете есть чудесные лимонные дольки, — Дамблдор легко улыбнулся, поднимаясь с дивана. — Мисс Гамп, полагаю, вам бы не помешало выпить антипохмельное зелье. Идите за мной. Директор Диппет утверждающее кивнул, и Тому пришлось отпустить ее плечо. Уходя, Дина чувствовала его взгляд на своем затылке. Взгляд, приказывающий молчать. Только она никогда не выполняла приказов. И, едва ступила за порог кабинета Дамблдора, ощутила свободу. Только здесь она чувствовала себя в безопасности: в небольшом, обустроенном в каком-то своеобразном стиле помещении, пропахшем лимонными дольками. Профессор тут же достал из серванта флакон с зеленой жидкостью и протянул гриффиндорке. Улыбка на его лице сменилась обеспокоенностью, даже некой тревогой. Дина, ни капли не сомневаясь, выпила зелье залпом. И тут же боль начала отступать, а дыхание приходить в норму. — Амотиотагс? — она всхлипнула, ощущая, как табу перестает причинять боль. — Это зелье снятия меток? — Я бы хотел, чтобы это было оно, Дина, — Дамблдор покачал головой. — Для того, чтобы Амотиотагс подействовал, его нужно приготовить собственноручно. Ну конечно. Иначе было бы слишком просто… А Том бы не позволил, чтобы всё было просто. Она вытерла слезы тыльной стороной ладони и в одну секунду, не выдержав, обняла Дамблдора. Это было необходимо. Обычная банальная поддержка, тепло рядом, знание, что она не одна. Раньше это давала Оливия. А сейчас… — Она мертва, — гриффиндорка уткнулась носом в грудь профессора, не обращая внимания, что его жилетка постепенно становится мокрой от слез. — Её больше нет… Профессор вздохнул, поглаживая Дину по волосам. И легко обнял ее свободной рукой. — Все мы смертны, Дина, — тихо произнес он. — Но ошибочно воспринимать смерть как конец. Для вас это лишь начало. Дина сжала кисти, не скрывая своего возмущения. Потому что она не желала в это верить. Ни единому слову. — Начало чего, профессор? Ещё большего количества смертей? — она покачала головой, отстраняясь. — Я не смогу остановить это. Вы знаете, что не смогу. Дамблдор не изменился в лице. Только мягко, уверенно произнес: — Если бы я не был уверен в обратном — никогда бы не поручил вам что-либо подобное, Дина. А она опустилась на диван, ощущая ужасную слабость. Сколько ещё должно произойти событий, чтобы ее организм полностью сдался? — Я устала, — она спрятала лицо за ладонями, и упёрлась локтями в колени. Как хотелось сказать хоть что-то про Реддла. Хоть пару слов. Но она знала, что следом пойдут смерти. Не одна, не две, а вся ее семья погибнет прежде чем Реддл успеет попасть в Азкабан. Дина знала, что со временем Том будет убивать всё больше и больше людей. Но её родных он не тронет — иначе попросту потеряет власть над гриффиндоркой. Этого он допустить не мог. А она?.. Как бы Дина не жаждала свободы — не могла подставить свою семью. Не могла лишиться самых близких. — Из нескольких зол приходится выбирать меньшее, Дина, — профессор тяжело вздохнул. — Порой жертв не избежать ни в одном из вариантов. Он будто читал её мысли — и отвечал на них. Но эти ответы не нравились гриффиндорке. — Я найду другой способ, — она подорвалась с места, глядя прямо в глаза профессору. — Или умру. Повисло молчание, во время которого Дина слышала тиканье часов. Ей вдруг стало жутко неловко, неприятно находиться в одном кабинете с Дамблдором. Это было… неправильным. — А он даст тебе умереть? — вдруг профессор присел, чтобы находиться на одном уровне со своей студенткой. Чтобы смотреть ей в глаза. — Что произошло в тот день, Дина? Почему он оставил тебя в живых? Она замерла, на секунду дыхание словно перехватило. Странное чувство, будто кто-то копошится у неё в голове, касается невидимыми нитями каждой извилины мозга, вдруг пронзило её. Дина в страхе зажмурилась — и метка неожиданно вспыхнула зеленым. В следующий миг Дамблдор отлетел в сторону. А Гамп аккуратно коснулась змеи на своей шее. — Сэр? — она сглотнула. Самой Дине вспышка не принесла никакого вреда. Она словно защитила её. — Прости, что испугал, Дина. — Дамблдор с неким трудом поднялся, отряхивая рубашку и поправляя очки. — Ты не говорила, что изучала окклюменцию. — Я не… — Дина сделала шаг назад, вдруг ощущая тревогу. — Я не изучала ничего… такого. — Врожденная способность к окклюменции, — пробормотал Дамблдор, приложив руку к подбородку. — Редкость. Дина опустила глаза и закусила губу. Ей не хотелось задавать вопросов. Не таких. — Вы хотели копаться в моей голове, — поэтому она просто поставила перед фактом. А профессор не стал оправдываться и лгать; на этот раз. — Это один из вариантов узнать правду, — Дамблдор покачал головой и обернулся к Дине, заботливо ложа руку ей на плечо. — Я не хотел пугать тебя. — Вы знаете, что тот, кого нельзя называть, — Дина не придумала более логичного местоимения, — ужасный… человек. Разве этого недостаточно? — Я этого не знаю, моя девочка, — он грустно улыбнулся, словно объяснял элементарную вещь ребенку. — Вы все — лишь дети, находящиеся под защитой Хогвартса. И пока это не изменилось… Дина резко отбросила его руку, и черты её лица стали жестче. «Лишь дети». После всего, что она пережила, никто не смел называть её ребенком. Её жизнь «лишь ребенка» закончилась в тот день, когда Дамблдор дал поручение следить за Томом. Все её желания, мечты, заботы и проблемы разбились в один миг. А она… Она была дурой. Глупой дурой, что доверилась человеку, действующему руками других. И никогда — своими. — Где была защита Хогвартса, когда Оливия падала с башни? Когда её пытали? Когда погибла Миртл? — Дина резко развернулась, не желая слушать оправдания, обещания и ложь. — Где вы были, профессор? Она знала ответ. Всё это время Дамблдор был наблюдателем; и никогда — игроком. Зато игроком была Дина.

***

В большой зал гриффиндорка не пошла — на нее и так глазели все студенты в коридорах, и их шепот за спинами раздражал. Даже выводил из себя. В замке никогда нельзя было находиться наедине с собой: здесь у каждой стены были уши. Дина развернулась в сторону астрономической башни, привычно ожидая, что там никого не будет. Как же она ошибалась… Две пары зеленых глаз, в точности как у Оливии, уставились на неё с такой болью, что Дина пожелала провалиться сквозь землю в тот же момент. Убежать. Уйти. Умереть. Что угодно… — Дина. Миссис Хорнби была ужасно бледной, наверное, бледнее инфернала. Под ее заплаканными глазами виднелись темные мешки, а узкие скулы вытянулись еще сильнее при виде лучшей подруги дочери. Погибшей дочери. Дина сделала шаг назад, мысленно моля, чтобы её прогнали отсюда как можно скорее. Но испытания не должны были заканчиваться на этом. Это ведь было бы слишком просто?.. Взгляд отца Оливии устремился вниз, там, где маленькое, совершенно изуродованное тело в зеленом платье уносили куда-то далеко. Оливия Хорнби даже издалека не была похожа на девушку, которую знала Дина. Гамп вновь ощутила ком в горле. Интересно, он вообще оттуда пропадал? — М-мне… Она не успела договорить. Звонкая пощечина — и её голова отлетела к плечу. Дина схватилась за щеку, ощущая, как та горит. И растерянно посмотрела на миссис Хорнби. — Не смей даже говорить, что тебе жаль! — она вздернула подбородок, совсем как делала Оливия, когда боялась показать слабость. — Ты… ты должна была заметить, что с моей девочкой что-то не так! Ты должна была спасти её! Дина сделала еще один шаг назад, ощущая во рту привкус слез. Те были не солеными. Горькими. — Милая, — мистер Хорнби приобнял жену, и та уже в голос заревела, не выдержав. Она заламывала себе руки, царапала их, и её голос дрожал от несоизмеримой боли внутри. Мистер и миссис Хорнби потеряли единственную дочь, думая, что та совершила самоубийство. Они видели свой худший кошмар наяву, и страдали от того, что не могут очнуться. Вот, кого на самом деле наказал Том. Двоих совершенно невинных людей, которые не могли понять, за что им досталось такое испытание. И Дина больше всего на свете желала Реддлу той же боли. — Её похороны будут в субботу, — мистер Хорнби хмуро произнес, не глядя на гриффиндорку. — Но если найдешь в себе силы — не приходи, Дина. Не стоит… Она покачала головой, прикрывая рот рукой, чтобы не разрыдаться прямо сейчас. Не закричать. Они не могли лишить её последней возможности попрощаться с Ливи… Но они это делали. И самое ужасное: Дина их понимала. Ведь она стала причиной смерти лучшей подруги. Не будь они близки — Том бы даже не обратил внимание на белокурую гриффиндорку. Не знал бы, кто такая Оливия Хорнби, и не заставил пережить её весь тот ужас, что она пережила. Мистер и миссис Хорнби были правы. Именно дружба с Диной обрекла их дочь на смерть. — Простите, — она произнесла на последнем вздохе и тут же рванула в сторону, уже не скрывая слез, боли, отчаяния… ничего. Это всё, что она могла сделать: ничего. Путь до башни старост она не помнила, не помнила даже, как забежала в гостиную. Помнила только темные глаза Тома, смотревшие прямо на нее. С удивлением или ненавистью? Какая, к черту, разница? Она схватила его руку, в которой он сжимал палочку, и наставила на себя. — Круцио. Произнеси это, — слезы застилали глаза, уши заложило. Она даже не могла понять, кричит или шепчет. — Давай, Том! Ты ведь хочешь этого! Но он все бездействовал. Смотрел на неё своими темными, как его душа, глазами — и бездействовал. — Жалкий идиот! — она разжала его руку и откинула ту, словно мусор. — Ты никто! Ничтожество! Такой же, как твой отец! Такой же, как все магглы! Почему даже это не действовало? — Да давай же! Убей меня наконец! Или не хватает сил? Кровь твоего маггловского папаши мешает? Боль разрывала изнутри, казалось, что сильнее нее Дина не ощущала. И все, что она могла придумать: заглушить ее физической. Чтобы хоть на мгновение забыть о том, что происходит в душе. — Да сделай ты уже хоть что-то! — крикнула Дина в сердцах. И Том сделал. В одно мгновение он заключил Дину в объятия, крепко прижав к себе. А она даже не сразу поняла, что произошло. Только ощутила аромат его одеколона, отдающего нотками стали, а не древесины, как бывает обычно. И этот вечный запах подземелий… Она должна была отбиваться, сражаться, назвать его идиотом и послать. Уничтожить Тома. Убить. А вместо этого растворилась в его объятиях, как какая-то слабохарактерная девица. Забавно, что утешение она нашла во враге, а не союзнике. Иронично, что выговориться она смогла лишь ему. И прижаться, скрываясь за его объятиями, словно только там её никто не мог достать. Слёзы сами собой стали уходить. Ведь он дышал так медленно, что и она стала делать вдохи ему в такт. При этом сердце, которого у Тома не должно было быть, выбивало какой-то свой ритм. — Твоё сердце стучит так быстро, — она совсем тихо всхлипнула. А он ответил: «Только когда ты рядом». Мысленно. Не вслух. Чтобы никто и никогда не узнал об этом. Потом прошло еще пару минут молчания. И в этот раз его нарушил Том: — Ты подставила Лестрейнджа. — Обошла тебя, да? — она не улыбнулась, хотя фраза подразумевала самодовольную усмешку. — Метка действует лишь на правду. Лгать же я могу. — Но ты не солгала. — Я не знала правды, — сглотнула Дина, прикрыв глаза. — Лишь догадывалась. Что бы между ними ни было — ненависть, вражда — с Томом всегда было комфортно молчать. Она не чувствовала неловкости, смущения, стыда… Просто молчала. И чувствовала, что так и должно быть. И Том ощущал то же самое. — Ты по-прежнему хочешь убить меня? — спросил он, зарывшись носом в её волосы. — Больше всего на свете, — лгать Дина не умела. — А ты? — Больше всего на свете. А её волосы всё ещё пахли перцовой настойкой.

***

Этим же вечером объявили о преждевременном начале каникул — и ученики ликовали. Все, кроме нескольких гриффиндорцев. Дина не пришла в Большой зал — сослалась на болезнь и начала собирать вещи. Она не могла представить, как будет смотреть в глаза Игнатиусу после произошедшего. Как будет с ним говорить — и улыбаться, буквально крича Тому: «Вот твоя следующая жертва, скинь и его с крыши! Или придумаем что-то оригинальнее?». В сердце словно образовалась рана — и Дина не знала, затянется ли та когда-то. Впрочем, этот вопрос шел следующим после другого. А сможет ли она вообще спокойно жить с ней? Зная, что из-за своей беспечности погибло столько людей? В этом она ужасно завидовала Реддлу. Он всегда был спокоен, и, вероятно, не помнил даже количество своих жертв, не говоря об их лицах. И вряд ли он вообще умел к кому-то привязываться. «Друзья» Тома были буквально его рабами, а семья… Разве это можно было назвать семьей? Дина опустилась на пол рядом с кроватью и сжала в руках красное платье. Иллюзорные чары постепенно спадали — и некоторые участки становились зелеными. Тёмно-зелёными. Стоила ли эта маленькая победа — даже самоутверждение — таких жертв? Стоила ли их игра боли невинных людей? Дина поморщилась. Платье невыносимо пахло подземельями. Невыносимо пахло Реддлом. Она резко отшвырнула то в камин и наблюдала, как быстро разгорается легкая ткань. В какой-то мере она стала понимать позицию Дамблдора. Наблюдателем быть проще, логичнее. Ни один игрок не останавливается, когда ощущает вкус победы — даже малейший. А Дина была игроком…

***

Она вышла в опустевший коридор и поежилась. В замке ночью было холоднее — а Дина даже не успела сменить осеннюю мантию на зимнюю. Что ж. Последнее дежурство в этом семестре будет особенно долгим. Но ходить по коридорам и разгонять младшекурсников в ночь перед каникулами ей не хотелось: поэтому Дина устроилась на первом этаже, рядом с портретом худой девушки на ферме. Та единственная никогда не возражала, если гриффиндорка светила палочкой и будила ее. Возможно, дело было в том, что нарисованная девушка была немой. Или нет? В любом случае рядом с ней Гамп не ощущала того одиночества, что одолевало её во время дежурства по опустевшим ночным коридорам Хогвартса. Она погасила палочку и с долей грусти посмотрела на неё. Груша и перо феникса — совсем неподходящее сочетание для гриффиндорки. Всё же они с Игнатиусом были разные. Прошло некоторое время, прежде чем Дина приловчилась к палочке лучшего друга. И все же теперь стоило её вернуть. Только через кого? Она настолько погрязла в своих мыслях, что и не заметила, как из-за спины к ней кто-то подошел. Тихо. Но он не думал скрываться. — Староста, — его нахальный тон вызвал у Дины омерзение. Гнев. Ненависть. Даже голос Тома не пробуждал в ней столько негативных эмоций. — Минус сорок баллов Слизерину, — прошипела Гамп, даже не обернувшись. Лишь крепче вцепилась в палочку. — Немедленно возвращайся в гостиную, Рудольфус. — А ты всё пытаешься угрожать, — он рассмеялся, скрещивая руки на груди. Ухмылка, которой быть не должно, сияла на его лице. — Как наивно. Дина сжала кулаки, напряглась всем телом, лишь бы не подорваться и не врезать слизеринцу прямо сейчас. Ей не нужны были проблемы прямо перед отъездом. Не нужны. — Твоё место в Азкабане, — её тон становился всё более жестким. И Лестрейнджу это не понравилось. Он в один шаг сократил расстояние между ними, подошел сзади, и схватил Дину за шею. Думая лишь о том, как сильно он хочет эту шею сломать. — Ты действительно думала, что сможешь посадить меня, идиотка? — его пальцы всё сильнее впивались в ее кожу, и воздуха становилось всё меньше. — Мои родители занимают одни из важнейших позиций в Министерстве. Даже если бы дело дошло до суда — под арест попала бы ты, за лжесвидетельство. Она вцепилась в его руки, пытаясь оттянуть их от своей шеи. Но лишь барахталась, словно лягушка в молоке. Словно бабочка в паутине. Лестрейндж отпустил её, лишь вдоволь насладившись этим зрелищем. И резко склонился, схватив Дину за волосы. — Тебя спасла лишь благосклонность Лорда, староста, — прорычал он, оттягивая ее голову назад. — И только благодаря ему ты жива, а не валяешься с переломанными костями, как твоя драгоценная подружка. Дина вскрикнула — и слизеринец наконец отошел в сторону. А она ощутила слабость. Ту слабость, которая не покидала её все эти дни. Бессилие. — Вы все сдохнете в своей же крови, — выплюнула Гамп, не обращая внимание на охриплость голоса и поступившие к глазам слезы. — Поплатитесь за всё. За каждую сломанную жизнь. Будто ему было дело до слов какой-то жалкой гриффиндорки. Это только смешило Рудольфуса; до коликов в животе — смешило. — Ты такая же дерзкая, как твоя подружка, — он нахально усмехнулся, облокачиваясь о стену. — А в постели также распускаешь коготки, а, староста? Стук. Её сердце определенно пропустило один важный стук. Дина медленно обернулась, в ушах слышался лишь звон и последняя фраза Лестрейнджа. В постели? — Что ты с ней?.. Она не успела договорить, как слизеринец расхохотался и не без гордости продолжил: — Она так сопротивлялась, бедняжка Ливи! Кричала, просила о помощи, но ни слова не сказала о чертовой книге, — он облизнулся и мечтательно закатил глаза. — Я буду скучать по ее звонкому крику. Как у котенка, знаешь? Подмигнув Дине последний раз, Рудольфус развернулся и направился к подземельям. Только дойти он туда не успел. — Круцио! — голос гриффиндорки едва не сорвался. Красный луч с палочки в ее руке в мгновенье нагнал Лестрейнджа — и тот с криками повалился на пол, корчась в конвульсиях.