Потерянное солнце

      Лето обрушилось на Равку, как незваный гость, расцвечивая зеленью кроны вековых дубов и срывая остатки снега с горных пиков. Ветер гулял по лесам, принося с собой запах хвои и речной сырости, и в этом воздухе впервые за столетия не чувствовалось привкуса пепла. Тьма, что веками черной язвой разъедала карту страны, исчезла. Тенистый Каньон был уничтожен. Но мир, пришедший на смену ужасу, оказался хрупким, словно первый лед на реке.       В густых чащах, где раньше рыскали волькры, теперь прятались иные существа — Солнечные солдаты, живые сосуды угасшего света Санкта-Алины. Они стали добычей. Топáльщики (как прозвали их в народе) — фанатики, чья вера была основана на крови и безумии, — шли по их следу, желая вырезать свет из их тел, чтобы вернуть силу своей «павшей» королеве. Никто не знал, чья рука направляла их ярость — шептал ли им на ухо Апрат из своих подземелий, или же это было собственное безумие народа, уставшего от чудес. Но в лесах Равки снова лилась кровь, и молитвы звучали как проклятия.       Города отстраивались, латая раны камнем и деревом. Николай Ланцов, король-корсар, правил с улыбкой на губах и сталью во взгляде, пытаясь удержать страну от очередного падения в пропасть. Но секреты при дворе хранились недолго. Едва шпионы донесли вести за границы, как шаткий нейтралитет рухнул. Фьерда скалила зубы на севере, Шухан точил клинки на юге. Война на два фронта стала бы для Равки смертным приговором, концом, который не смогли бы предотвратить даже самые лучшие летучие корабли и винтовки.       И всё же, несколько раз в год Николай оставлял золоченые залы Ос Альты ради поездки в Новый Керамзин. Но для него это был не просто отдых. Объединенная армия трещала по швам, старые предрассудки между гришами и отказниками оказались прочнее брони, и ряды пехоты редели. Царю нужна была новая кровь. Он искал добровольцев — юных, горячих, тех, чью веру еще не разъел цинизм войны. Щенков обучить проще, чем старых псов, привыкших кусать руку хозяина. Он набирал детей добровольцев от шестнадцати лет, и забирал с собой в Большой дворец, где те проходили обучение и подготовку. Николаю не нравилась эта мера, но дезертиров с каждым месяцем становилось всё больше, и ряды солдат ужасающе быстро шли на убыль. В самом же Керамзине жизнь била ключом, заглушая тревоги внешнего мира. Дом дрожал от топота десятков ног и звонкого смеха, который, казалось, впитался в самые стены. Из кухонь тянуло густым ароматом жареного хлеба, масла и кролика, тушенного в жирной сметане. Воспитатели лишь качали головами, когда стайки детей с визгом проносились мимо, играя в догонялки. Здесь, в этих стенах, впервые за долгие годы не было места страху. Не было холодных ночей без ужина, не было свиста розг. У сирот Нового Керамзина была роскошь, которой были лишены их предшественники, — выбор. Взять в руки винтовку и уйти за царем служить на благо родины, остаться в безопасности приюта до совершеннолетия или, если в крови проснется искра силы, отправиться с экзаменаторами в золотую клетку Малого дворца. Гриши в расшитых кафтанах появлялись здесь трижды в год, привозя сладости, отрезы шелка и, самое главное, книги. Книги, которые заполняли полки огромной библиотеки, созданной Анной Златовой — женщиной с усталыми глазами, которая знала цену историям и той лжи, что в них скрывалась.       По легенде, она и её муж были просто меценатами, эксцентричной парой, решившей с поддержкой самого царя Николая восстановить из руин поместье князя Керамзова. И лишь горстка людей во всем мире знала, что под этими именами скрываются мертвецы: павшая в битве Заклинательница Солнца и её следопыт — последний усилитель Морозова.

      В тот день приют гудел, словно потревоженный улей. Воздух дрожал от ожидания: гриши-экзаменаторы везли не только приговор судьбы, но и подарки — диковинные сладости и игрушки, которые, не ровен час, будут обращены в пыль в первом же порыве детского восторга. Анна сбегала по ступеням в главный зал, где уже царил хаос приготовлений. Аромат стоял такой густой, что только им одним можно было насытиться: запах жареного лука, сдобного теста и мясной подливы дразнил даже лисиц в дальних оврагах.       — Ох, Анечка! — навстречу ей, вытирая пухлые руки о передник, выбежала кухарка. Её лицо лоснилось от жара печи. — Стол ломится, всё готово. Только бы Борис не попался на глаза Зине. Она его в сарае заперла, пусть проспится, ирод.       Анна рассмеялась, и этот звук — чистый, свободный — всё еще казался ей чужим, украденным у кого-то другого.       — Значит, завтра я работаю в саду за двоих.       — И не думай даже! Тебе о крохе печься надо, — кухарка нахмурилась, понизив голос. — Как она? Опять кричала?       Пальцы Анны невольно скользнули к запястью, очерчивая невидимый круг там, где когда-то под кожей пульсировала древняя мощь.       — Миша говорит — кошмары, — тихо ответила она. — Ей нет и месяца, а она хмурится во сне так, будто видит то, что скрыто в тенях.       — Ох, душенька. Благословят её святые. А с именем-то что? Неужто до самой свадьбы её безымянной девицей держать будете? — кухарка хохотнула.       — Спорим, — Анна закатила глаза, но в этом жесте было больше усталости, чем раздражения. — Мне кажется, даже пьяный Борис решил бы этот вопрос быстрее, чем мы с Владимиром.       — Неужели я слышу свое имя в одном предложении с «пьяным» и «дебошем»?       Владимир Златов вошел в зал, принеся с собой запах леса — смолы, мокрой шерсти и дикой мяты. Он швырнул охотничью сумку на скамью с той легкой грацией, которую не смогла стереть даже мирная жизнь, и улыбнулся. От этой улыбки у Анны внутри что-то сладко сжалось, как и несколько лет назад.       — Что Борис опять натворил?       — Борис в сарае, отсыпается перед похмельем. А вот ты... — Анна скрестила руки на груди, пытаясь выглядеть суровой. — Ты опять провел в лесу полдня, пока твоя дочь всё еще остается «безымянной особой».       — Почему же? Я зову её Лучиком, — он подошел ближе, обнимая её за плечи. От него веяло прохладой. — По-моему, звучит неплохо.       — Очень оригинально, Оретцев, — фыркнула она, поправляя серебряную вилку на скатерти. — Попадешься под горячую руку тётке Зине, она тебе быстро «лучиков» под глазами добавит.       — Едут! — пронзительный мальчишеский визг от окна разрезал уютную перебранку пополам.       Две кареты, украшенные золотыми двуглавыми орлами, выплывали из-за поворота липовой аллеи. Белые кони гордо вскидывали головы, встряхивая гривами, а пыль, вырывающаяся из-под колес, в лучах заката казалась золотой пудрой.       Анна и Владимир вышли на крыльцо, щурясь от летнего солнца. Дверца первого экипажа распахнулась, и на землю ступил человек в мундире, чьи медные пуговицы сияли так ярко, что на него было больно смотреть. Он выглядел так, словно только что сошел с парадного портрета, по пути успев очаровать половину двора и ограбить лучшую кондитерскую Ос Альты.       Николай Ланцов широко развел руки, обводя взглядом приют, своих друзей и замерших в благоговейном ужасе сирот.       — Ну? — его голос звенел от притворной обиды, но глаза смеялись. — Где восторженные вопли «Слава Королю»? Где дамы, падающие в обморок от моей неземной красоты? Неужели я зря трясся в этой золоченой колымаге через половину Равки?       — Николай! — выдохнула Анна, и улыбка сама собой расцвела на её губах, стирая годы и тревоги.       Почти весь вечер главный зал Керамзина гудел, словно портовый кабак в день получки, только вместо перегара и брани воздух был наполнен запахом сдобного теста и детским восторгом. Приезд царя всегда превращал ужин в театральное представление, где Николай Ланцов был одновременно автором, постановщиком и главной звездой. Он восседал во главе стола, откинувшись на спинку стула с грацией, которая казалась врожденной, хотя Анна знала, что за этой легкостью скрываются годы жесткой дисциплины. Вокруг него, разинув рты, сидели старшие воспитанники, слушая истории, в которых правда и вымысел сплетались так тесно, что даже святые не смогли бы их распутать. Николай живописал предстоящую свадьбу с шуханской принцессой как сложную военную операцию, где веер был опаснее сабли, а чайная церемония грозила бóльшими потерями, чем стычка на границе с Фьёрдой. Любовные похождения плавно перетекали в военные стратегии, а те, в свою очередь, растворялись в философских рассуждениях о «невыносимой тяжести короны, которая портит прическу и заставляет задумываться о бренности бытия всего сущего».       У камина, где огонь отбрасывал пляшущие тени на побеленные стены, Гриши держали оборону против младших детей. Вопросы сыпались на них, как горох из дырявого мешка. Дети хотели знать всё: от цвета портьер в Малом дворце до практического применения «магии».       — А правда, что инферны могут поджарить кролика прямо на бегу? — спросил веснушчатый мальчишка, глядя на мужчину в синем кафтане с благоговейным ужасом. — А потом сразу съесть?       — Только если ты любишь кролика с привкусом горелой шерсти и собственных пальцев, — рассмеялся Гриш, щелкнув пальцами в кремневой перчатке, отчего в воздух взлетел сноп безвредных искр.       Анна, наблюдая за этой сценой, почувствовала, как привычное напряжение в плечах отпускает. Она отодвинула пустую тарелку, на которой остались лишь крошки от сливового пирога, и повернулась к царю.       — Почему ты сегодня приехал вместе с экзаменаторами? Обычно ты предпочитаешь появляться с большей помпой.       — Решил сыграть на опережение. Уж больно соскучился по вашей кислой капусте и теплым беседам, — Николай подмигнул, но в уголках его глаз залегли тени, которые не могла скрыть даже самая ослепительная улыбка. — Узнал у Влада, что делегация собирается к вам, ну и напросился в попутчики. К тому же до меня дошли слухи, что популяция Златовых увеличилась. Я просто обязан был почтить это событие своим сиятельным присутствием.       — Или ты просто сбежал от невесты, — усмехнулась Анна, подперев подбородок рукой.       — Если я и сбежал, то только от министров. Ты не представляешь, насколько утомительно решать судьбы мира, когда твой зад затекает на бархатном троне, — Николай театрально простонал, закатив глаза к потолочным балкам. — Каждый день я выслушиваю одно и то же. Казна, границы, поставки репы... Иногда мне кажется, что я не царь, а главный кладовщик.       — А, то есть выслушивать от меня одно и то же время от времени тебе было в удовольствие? — Анна изогнула бровь.       — Ну, ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Твою болтовню я готов слушать часами, — он улыбнулся той самой улыбкой, которая могла обезоружить любую даму, сверкнув лисьими, слишком умными глазами. — В ней есть... искра, которой так не хватает моим старикам-советникам.       — Ну да, иначе тебе пришлось бы цитировать самого себя без остановки, а это даже для тебя перебор, — усмехнулся Владимир, делая большой глоток кваса.       — Я буду не я, если хотя бы раз в день не процитирую великого Николая Ланцова. Кто-то же должен нести мудрость в массы.       — За это невыносимое тщеславие мы тебя и любим, — покачал головой Владимир.       После ужина зал превратился в подобие шуханского базара. Гриши раскрыли сундуки, и дети ахнули. На столы вываливались груды тканей: платья из простого, но добротного хлопка, рубашки, пахнущие лавандой, штаны, сарафаны и даже несколько овчинных тулупов для грядущей зимы. Из меньших шкатулок появились сладости: имбирные пряники из Ос Керво, мягкая пастила, леденцы на палочках, янтарные, как смола, и горы фруктов, которые в этих широтах казались драгоценными камнями.       Пока внизу царил сладкий хаос, Николай вместе с Анной и Владимиром поднялись на второй этаж. В маленькой комнате, освещенной лишь одной свечой, пахло молоком и сухими травами. В деревянной колыбели спала будущая наследница, укрытая одеялом, на котором Анна долгими вечерами вышивала шелковое желтое солнце.       Николай подошел к кроватке на цыпочках, стараясь идти как можно осторожнее, чтобы его сапоги не скрипели слишком громко. Он склонился над ребенком, и маска бравого корсара сползла с его лица, уступив место чему-то мягкому и почти печальному.       — И как же вы назвали эту прелестную особу, способную спать под гомон целой армии внизу?       — Не поверишь, еще никак, — Анна тихо рассмеялась, доставая из комода крошечную рубашку. — С момента её рождения в этом доме идет война страшнее гражданской.

      — А, так вот почему твой муженёк всё время пропадает в лесу? — Ланцов бросил быстрый взгляд на друга, машинально поправив упавшую на лоб прядь золотистых волос. — Стратегическое отступление?       — Я считаю, что мой вариант лучше, — хмыкнул Владимир, скрестив руки на груди. Он смотрел на дочь с такой нежностью, что это казалось почти незаконным для сурового следопыта. — Катерина. Звучит просто и сильно.       — Нет, будет Евдокией, — фыркнула Анна, закрывая ящик комода чуть резче, чем следовало. — Дуняша.       — Вот видишь. И так уже две недели. Ни мира, ни перемирия.       Николай беззвучно рассмеялся, покачав головой.       — Было бы забавно, если бы вы так и не договорились. Девочка выросла бы с раздвоением личности: по четным дням Катерина, по нечетным Евдокия.       — Тогда уж лучше сразу двойное имя, — парировал Владимир. — Чтобы никому не было обидно.       Николай снова посмотрел в колыбель. Младенец во сне сморщил нос и дернул ручкой.       — Знаешь, вынужден тебя огорчить, Алина, но тут ты проиграла бой с генетикой, — прошептал царь. — Девчонка — вылитый Оретцев. Тот же упрямый подбородок, те же темные вихры. Боюсь, твоего сиятельства ей не досталось.       Анна хмыкнула, но в ее глазах плясали смешинки:       — Ну спасибо, утешил. Значит, мне придется терпеть в доме двух Оретцевых.       Владимир лишь самодовольно ухмыльнулся, осторожно поправляя одеяло пальцем, огрубевшим от тетивы лука.       — Мой государь, нам пора, — голос гвардейца из-за полуоткрытой двери разрушил уютность момента.       Николай тяжело вздохнул, и на его плечи, казалось, снова опустился невидимый груз целой страны.       — Да-да, сейчас. Простите, друзья. Долг зовет, и у него, к сожалению, очень громкий голос. Ну-с, по коням.       Они спустились вниз. Когда кареты, теперь пустые и гулкие, выстроились у ворот, дети прилипли к окнам, махая руками вслед уходящему празднику. Николай легко, почти по-мальчишески, запрыгнул в экипаж. Он уже взялся за ручку дверцы, но вдруг замер, словно его осенило. Царь высунулся из окна уже трогающейся кареты, перекрывая шум колес и ржание коней:       — Назовите её Анастасией! — его голос прозвенел в вечернем воздухе, отражаясь от стен особняка. — Это приказ царя! И не смейте ослушаться!       Он рассмеялся — громко, заразительно — и исчез в темном нутре экипажа, оставив за собой облако пыли. Анна стояла на крыльце, глядя вслед удаляющимся огням, и смеялась, вытирая выступившие от смеха слезы. Она помахала рукой, и где-то в глубине души почувствовала, что это имя... звучит красиво. Имя Санкт-Анастасии, покровительницы хворых.       — Анастасия... — попробовал имя на вкус Владимир, обнимая жену за плечи. — А ведь звучит.       — Только не говори ему, что мы согласились, — улыбнулась Анна. — Иначе его эго раздуется до размеров Истиноморя.