Потерянное солнце

      Жара в тот день стояла такая, что воздух, казалось, можно было намазывать на хлеб вместо масла — густой, липкий и пыльный. Я сидела в своей комнате, пытаясь скрыться от зноя за страницами книги, но строчки расплывались перед глазами, как чернила в воде. Смысл ускользал, но я упрямо цеплялась за буквы, лишь бы не думать о том, как седьмой ручей пота течёт по спине.       Снизу доносился топот — дети носились по коридорам так, словно жара была им нипочем. Я всегда удивлялась этой их неуемной энергии. Сама я с детства чахла на солнцепеке, как забытый в поле цветок, и стоило температуре подняться, как мир вокруг начинал опасно крениться. Маму это тревожило. Папа же лишь усмехался, отмахиваясь от её страхов.       — Солнце тебя не убьёт, даже если очень постарается, — говорил он, подмигивая мне. — Ты крепче, чем кажешься.       В детстве я смеялась над этими словами, принимая их за простую отцовскую похвалу. Но с возрастом эта шутка приобрела горьковатый привкус лжи. Солнечные удары не щадили никого, даже дочерей героев.       Я захлопнула книгу с глухим стуком и отбросила её на край стола. Хватит. Мой мозг отказывался переваривать этот винегрет из чужих страданий: безумные святые, пророческие видения собственной смерти, бесконечная жертвенность. Всё это отдавало бредом умалишенного. Хотя, где-то в глубине души, я знала — в этих сказках правды больше, чем хотелось бы признавать. Обычно святых рисовали елейными праведниками, мудрыми и добрыми, но этот том, подаренный мне Мишей на семнадцатилетие — как раз два дня назад — срывал позолоту с икон. Здесь они были мучениками, уставшими, сломленными, ищущими забвения в лесах, подальше от жестокого мира. С чего вдруг Миша решил вручить мне это? Он, который только и делал что плевался при одном только упоминании Санкты-Елизаветы или любого другого чудотворца, вдруг дарит мне летопись их мук? Где он вообще откопал этот раритет? Жутко было листать эти страницы, разглядывать гравюры с мучениками, зная, что в соседней комнате сидит одна из них. Моя мать — «мертвая» Заклинательница Солнца. Пусть фанатики молятся на её возвращение, пусть ждут пришествия Сол-Королевы — я знала правду. Мама никогда не вернется к той жизни. Её святость была шрамом, который она носила с достоинством, но без радости.       Я сползла с кровати и вышла в коридор, осторожно приоткрыв дверь — меньше всего мне хотелось сбить с ног или разбить нос очередному несущемуся сорванцу. Смех доносился с дальнего конца дома, смешиваясь с ароматом корицы и печеных яблок. Если бы жара не выжала из меня все силы вместе с потом, я бы побежала с ними на кухню, чтобы утащить самый большой горячий кусок прямо с противня.       В гостиной царила торжественная тишина. Длинный стол был застелен белоснежной скатертью, серебряные приборы сверкали так ярко, что было больно смотреть. Я замерла на пороге. Неужели сегодня праздник какого-то святого, о котором я забыла?       Мама сидела в кресле у распахнутого окна, склонившись над вышивкой. Солнечный свет путался в её светлых волосах, очерчивая мягкий профиль золотым контуром. В такие моменты она казалась неземной — лучом света, который по чьей-то прихоти облекся в плоть, чтобы согревать этот холодный мир.       Я любила наблюдать за ней. В детстве меня удивляло, почему другие не видят того же, что и я. Как она хмурит брови, когда задумывается о чем-то важном, или как её темные глаза вспыхивают задором, когда она смеется.       Больше всего я любила вечера пятницы. После бани, когда от нас всех пахло мылом и распаренными дубовыми вениками, она рассказывала истории. Не те сухие факты, что писали в учебниках, а настоящие сказки. О белом олене, что мог даровать силу, но требовал милосердия. О жар-птице, пылающей в небесах. О мальчике-принце, который стал королем пиратов, и о Черном Еретике, чья жадность поглотила свет. Я знала эти истории наизусть, могла бы рассказать их хоть разбуди ты меня среди ночи, но каждый раз всё равно слушала затаив дыхание. Я слышала эти истории сотню раз, но каждый раз они уводили меня в другой мир — прекрасный, страшный и бесконечно далекий. Мир, где сказки были былью, а святые ходили по земле.       — Решила всё-таки выползти из своей берлоги, милая? — голос мамы прозвучал мягко, но в нём слышалась та самая смешинка, которую я так любила. Видимо, она услышала скрип половиц, когда я пыталась бесшумно (безуспешно) просочиться в зал.       — Да. Решила, что лучше сидеть потеть в компании, нежели в одиночестве, — я плюхнулась на диван напротив неё, чувствуя, как обивка приятно холодит кожу сквозь тонкое платье. — Что там у тебя на этот раз?       Она сидела в лучах закатного солнца, и свет путался в её поседевших раньше времени, но всё еще красивых волосах, превращая их в ореол... или нимб. Мама подняла на меня взгляд и развернула пяльцы. На грубой ткани расцветали алые розы, оплетающие плетеную корзину. Стежки были ровными, идеальными — работа человека, чьи руки когда-то держали свет целого мира, а теперь находили покой в игле и нитке.       — Как тебе? — спросила она, чуть склонив голову набок, словно ожидая приговора строгого критика.       Она действительно была мастерицей. Я помнила, как она терпеливо учила меня не превращать собственные пальцы в подушечку для иголок. И пусть мои розы чаще напоминали раздавленные помидоры, именно в те часы тишины и мерного протыкания ткани я чувствовала себя по-настоящему дома.       — Как всегда — безупречно, — честно призналась я. — Эти розы выглядят живее, чем те, что жарятся сейчас в саду.       — И даже критиковать не будешь? — мама с притворной обидой воткнула иглу в уголок канвы и отложила вышивку на столик, поближе к коробке с разноцветными мотками.       — Для критики у меня сегодня слишком расплавленные мозги, — отшутилась я, смахивая со лба влажные пряди. — Оставлю свой боевой запал для Николая. Я собираюсь разнести в пух и прах его идею использовать кергудовую сталь для обшивки нового летучего корабля. Вчера я дочитала трактат по металловедению, который прислал Давид...       Она вдруг рассмеялась — легко, словно колокольчик звякнул, — встала с кресла и опустилась на диван рядом со мной. Её ладонь накрыла мое плечо, и я почувствовала знакомую волну тепла. Не магического, нет. Просто маминого.       — Думаю, у вас сегодня будет отличная возможность обсудить и плотность металлов, и аэродинамику и всё на свете.       Я непонимающе уставилась на неё, сдвинув брови:       — Ты о чём?       — Забыла? — мама легонько сжала мое плечо, и её губы тронула хитрая улыбка, которая делала её похожей на девчонку. — Николай же обещал. Он поклялся своим лучшим сюртуком, что приедет поздравить тебя с днем рождения. А Ланцовы, как известно, за свои сюртуки жизнь отдадут.       Я приоткрыла рот. Обещание, данное в день Зимнего праздника, когда мы все объелись пряниками и слушали байки царя у камина, казалось таким далеким. Но потом реальность снова щелкнула меня по носу.       — Но сегодня... Экзаменаторы, — напомнила я. — Будет не до праздника.       — Знаю. Суматоха будет та еще, — мама вздохнула, бросив быстрый взгляд на накрытый стол, где серебро уже ждало гостей. — Но ты же знаешь Николая. Он скорее пропустит заседание с генералами, чем возможность увидеть тебя и покрасоваться перед детьми.       — Что правда, то правда, — я невольно улыбнулась. — Думаю, он уже заготовил новую версию истории о походе в Петразой.       — Ту самую, где медведь не просто хотел его съесть, а вызвал на дуэль? — подхватила мама.       Мы рассмеялись. Николай рассказывал эту байку во время каждого своего визита, и с каждым разом медведь становился всё больше, горы — выше, а сам Николай — всё более героическим и нелепым одновременно. Он был мастером приукрашивать действительность, превращая скучную правду в легенду.       Солнце, словно устав от собственного жара, начало сползать за горизонт, окрашивая небо в цвета свежего синяка — лиловый и темно-синий. Воздух наконец стал прозрачнее и прохладнее. С улицы послышался топот — маленькая армия возвращалась с прогулки. Мама поднялась, расправляя юбку.       — Пойду, прослежу, чтобы они помыли руки, прежде чем разнесут кухню. Ужин скоро.       Дети ворвались в дом вихрем пыли, пота и восторженных криков. Ступени застонали под их ногами. Глядя на то, как дрожат перила, я подумала, что папе с Мишей скоро придется менять лестницу. И в этот раз я настою, чтобы они заказали прочную древесину у фабрикаторов, а не полагались на обычный дуб из рощи за рекой.       Мама вернулась в гостиную через минуту, уже без передника, и принялась неспешно убирать нитки в шкатулку. На её лице играла та самая мягкая, почти блаженная улыбка, которую она носила точно сросшийся с кожей грим. Глядя на неё — спокойную, домашнюю, пахнущую лавандовым мылом, — было невозможно поверить, что когда-то она стояла в центре тьмы. Что эта женщина, вышивающая розы, была Заклинательницей Солнца, живой иконой, на которую молились и за которой охотились. Неужели она правда забыла? Стерла из памяти предательство Дарклинга, страх погони? Прошло почти двадцать лет, но шрамы — они ведь не только на коже.       Иногда, когда я задавала ей «неудобные» вопросы о прошлом, на её лице мелькала тень. Не раздражение, не гнев, а что-то древнее и бесконечно усталое. Словно на мгновение свет в ней гас, уступая место памяти о Каньоне. В такие моменты мне становилось жутко стыдно, будто я грязными пальцами трогала незажившую рану. Но сейчас... сейчас она просто улыбалась, ожидая приезда старого друга, и я позволила себе поверить, что тени остались в прошлом.       — Можешь прогуляться до сада, пока накрывают на стол, — сказала мама, укладывая мотки ниток в шкатулку с той же бережностью, с какой другие складывают драгоценности.       — Одна она не пойдёт.       Голос Миши разрезал уютную тишину гостиной, заставив нас обеих вздрогнуть. Он возник в дверях бесшумно, словно был соткан из тех самых лесных теней, о которых любил рассказывать страшилки младшим. Каштановые волосы торчали во все стороны — птичье гнездо, а не причёска. Помятый отцовский китель висел на одном плече, лямка охотничьей сумки врезалась в другое. Он сбросил сумку в кресло, и та глухо звякнула чем-то металлическим.       — Я видел следы трёх топальщиков у излучины реки, — бросил он, потирая шею. — Так что если тебе неймется подышать воздухом, гуляем только по опушке. В зоне видимости.       — Неужели они подобрались так близко? — мама нахмурилась, и между её бровей пролегла тревожная складка. — Раньше они только у деревни ошивались.       — Надолго они тут не задержатся, — хмыкнул Миша, и в этом звуке было мало веселья, зато с избытком — мрачного удовлетворения.       — Почему ты так уверен?       — Парочка моих «сюрпризов» в овраге отобьет у них охоту к паломничеству. Сломанная лодыжка учит богобоязненности лучше любой проповеди.       Я невольно прыснула от смеха. Зная Мишу, «сюрпризы» могли варьироваться от ямы с крапивой до чего-то, что оставляет синяки на всю оставшуюся жизнь.       — Ладно, защитник, — я подняла руки в примирительном жесте. — Прогуляемся позже. Не думаю, что они станут разбивать лагерь прямо у нашего порога.       Парень лишь пожал плечами, небрежно швырнув китель на спинку кресла. Ткань пахла хвоей и дымом.       — Может, и не станут. Но в чащу соваться не будем.       Мама забрала шкатулку и удалилась к себе, оставив нас наедине с густеющими сумерками и запахами, от которых желудок сводило болезненным узлом. С кухни тянуло горячей сдобой, дрожжами и гусем, который, судя по аромату яблок и тмина, уже доходил в печи до золотистой корочки. Я готова была продать душу любому святому, лишь бы метнуться туда и стащить хоть одну булочку, пока тетушка Агафья не видит. Но вместо этого я лишь поглубже вжалась в диванные подушки, проявляя небывалые чудеса выдержки.       — Значит, сегодня ждем Николая? — Миша криво улыбнулся и плюхнулся на диван рядом, вытягивая длинные ноги в пыльных сапогах.       — А ты не рад?       — А должен?       — Почему бы и нет? Или ты каждый день ужинаешь с царем Равки? — я усмехнулась, пихнув его локтем.       — Если запишусь добровольцем в эту его Объединённую Армию, то буду видеть его чаще, чем хотелось бы. Говорят, он любит лично проверять, блестят ли пуговицы у новобранцев.       Я ехидно прищурилась, окинув взглядом его расслабленную позу.       — Планируешь маршировать в одном строю с двенадцатилетками?       — Ну, в душе я всё ещё дитя, — парировал он с абсолютно серьезным лицом. — Невинное и чистое.       Мы рассмеялись одновременно. Смех Миши был редким подарком, коротким и хриплым, но всегда настоящим.       — Без обид, но ведешь ты себя как глубокий старик, — заметила я. — Тебе бы еще плед и трубку.       — Это потому, что я ценю здоровый сон и лесные прогулки?       — Это потому, что ты постоянно брюзжишь. Иногда даже без повода, просто чтобы не растерять форму.       — С каких это пор здоровый скептицизм стал признаком старости? — он хмыкнул, но его глаза смеялись.       Я закатила глаза так картинно, как только могла.       — Зануда.       — Что есть, того не отнять. Но до твоего уровня мне ещё расти и расти, — Миша подмигнул и, закинув руки за голову, прикрыл глаза, делая вид, что задремал.       Разговор угас, уступив место уютной тишине и симфонии запахов. Я втягивала носом воздух, как голодная охотничья гончая. Ароматы становились отчётливее: к сдобе добавился запах жареного лука и тушеной капусты. Кухарки, похожие на раскрасневшихся генералов перед битвой, начали выносить блюда в зал. Тётушка Агафья носилась между столами со скоростью, недоступной пониманию физики.       — Шевелитесь, клуши! — шипела она на помощниц, размахивая полотенцем, как знаменем. — Остынет всё, стыда не оберемся!       Её седая челка выбилась из-под косынки и прилипла к влажному, изрезанному морщинами лбу. Жилистые руки, казалось, могли одной левой свернуть шею гусю, а правой — утешить плачущего ребенка. Внезапно она поймала мой взгляд. Я, видимо, смотрела на поднос с пирожками так плотоядно, что у меня чуть ли слюна со рта не капала. Агафья хохотнула, покачав головой, словно говоря: «Горе ты мое луковое».       Я почувствовала, как щёки заливает жар, и виновато улыбнулась, стараясь придать лицу выражение высокой духовности, но предательское урчание в животе, казалось, было слышно даже в Ос Альте.       — Как думаешь, в тех шепотках есть хоть капля правды? — вдруг спросил Миша, приоткрыв один глаз. В полумраке комнаты голубая радужка казалась почти черной.       Я повернулась к нему, отрываясь от созерцания пустой тарелки.       — О чем ты?       Парень сел, и старые пружины дивана жалобно скрипнули под его весом. Лицо его закаменело, лишившись той легкой усмешки, с которой он говорил о своем «детстве» минуту назад.       — Болтуны на рынке в деревне трепались, что мы на пороге войны с Фьердой. Что царь отправляет к северной границе целый батальон пехоты.       — И ты веришь базарным сплетням?       — Я верю страху в их голосах, — жестко отрезал он. — В Первой Армии и так недобор. Зачем он швыряет туда простых людей, вооруженных лишь винтовками да молитвами? Почему не заставит гришей растрясти жирок и подпалить пару дрюскельских задниц? Или кровь отказников дешевле стоит?       В его голосе зазвенела сталь, и я прикусила губу, отводя взгляд к окну, за которым сгущались синие сумерки. Тема была болезненной. Пропасть между теми, кто обладал даром, и теми, кто мог полагаться лишь на сталь, никуда не делась, она просто спряталась под золотыми обёртками красивых речей об объединении.       — Может, Николай бережёт Вторую Армию для особого случая? — предположила я, но слова прозвучали неуверенно, ломко. — Или для неожиданного удара.       Миша покачал головой, глядя в пол, словно там, на потертом ковре, были написаны ответы на все вопросы.       — И это значит, что нас можно использовать как пушечное мясо? Как щит из плоти, пока колдуны поправляют свои кафтаны?       Я не стала спорить. В его горечи была своя правда, горькая, как полынь. Отношения с Фьердой натянулись, как тетива перед выстрелом, и все это понимали, но предпочитали закрывать глаза. После уничтожения Тенистого Каньона, когда сказка про Заклинательницу Солнца обросла плотью и кровью, люди Равки уверовали в чудеса. Им казалось, что теперь любая беда растворится сама собой, стоит лишь помолиться достаточно усердно. Но чудеса редко случаются дважды, а война была прожорливым, ненасытным зверем.       — Я думаю, Николай знает, что делает, — твердо сказала я, стараясь убедить в этом прежде всего себя. — Он Корсар. Он умеет выживать в шторм.       — А если он ошибется? — Миша поднял на меня взгляд, тяжелый и требовательный. — Короли ошибаются, а умирают-то простые солдаты.       — Тогда мы должны быть готовы исправить его ошибки. Или встать рядом с ним.

***

      Когда суматоха в доме достигла апогея — дети, наряженные в лучшие рубашки, носились по гостиной, напоминая стаю пестрых птиц в ожидании кормежки, — мы с Мишей выскользнули на улицу через заднюю дверь на кухне. Лес встретил нас прохладой и тишиной, которая казалась оглушительной после гама приюта.       Мы шли привычной тропой, высматривая в густеющей траве нужные стебли. Сбор трав был нашим ритуалом, способом сбежать от мира и побыть в тишине. Обычно мы выбирались на «охоту» на рассвете или поздним вечером, забираясь всё глубже в чащу, туда, где деревья смыкали кроны, пряча небо. Иногда мы перебирались через реку вброд, находя на том берегу редкие экземпляры, названия которых приходилось выискивать в пожелтевших справочниках библиотеки — горечавку, ведьмин палец или дикую мяту. Иногда возвращались с парой жирных рябчиков или корзиной, доверху набитой черникой, оставлявшей на пальцах синие, как чернила, пятна.        В последние месяцы мы предпочитали утренние вылазки, пока дом спал. Слишком свежо было воспоминание о том случае, когда двое мальчишек, ведомых любопытством, увязались за нами в сумерках. Они потеряли нас из виду, запаниковали и забились под ель, дрожа от страха и холода. Мы искали их полночи, прочесывая лес с фонарями, и нашли, слава Святым, целыми, но перепуганными до икоты. С тех пор наши походы стали тайными операциями.       Но сегодня нам повезло. Всё внимание дома было направлено на парадный вход, где ждали гостей, и лес принадлежал только нам двоим. Я сорвала пучок зверобоя, растирая листок между пальцами, и вдохнула терпкий аромат. Здесь, среди древних стволов, война с Фьердой и политика казались далеким сном, а единственной реальной вещью был шелест листвы и тихие шаги Миши рядом.       Мы шли по едва заметной тропе, петляя меж стволов, как две тени. Время от времени Миша замирал, всматриваясь в лес, проверяя, не увязался ли за нами «хвост», но каждый раз только ветер отвечал ему шелестом листвы. Мой желудок, предатель такой, издал громогласную трель, которую в этой тишине можно было принять за рык медведя. Как я ни старалась втянуть живот, голод был сильнее гордости. Я с тоской косилась на холщовую сумку на боку Миши, куда он с методичностью винтовки отправлял сорванные ягоды, игнорируя мое сердитое шипение.       — Ну дай хоть одну, — взмолилась я, переходя на бег, чтобы поравняться с ним.       — Нет. Воспитывай волю. Терпи до ужина, — он даже не обернулся, но я буквально кожей почувствовала его самодовольную ухмылку.       — Если ты не поделишься со мной прямо сейчас, я съем тебя. И начну с ушей.       Миша рассмеялся — низким, рокочущим смехом, от которого у меня внутри всё вскипело. Он был выше меня на две головы (да и старше на десять лет, чего уж тут) — скала против камешка, — но в этот момент мне было плевать на разницу в весовых категориях. Я прищурилась, выждала момент и, оттолкнувшись от корня, запрыгнула ему на спину, обвивая руками шею в захвате, который был лишь наполовину шуточным. Я использовала против него его же науку, и где-то в глубине души с ехидством надеялась, что однажды он пожалеет о том, что научил меня драться.       — Сдавайся, чудище лесное!       — О нет, принцесса-воительница повергла меня! Какой позорный конец!       Мы оба расхохотались, и я так тряслась от смеха, что едва не сползла с него мешком с картошкой.       — Ладно, слезай, пиявка. Так уж и быть, поделюсь добычей.       Я послушно спрыгнула на землю и встала перед ним, сложив ладони лодочкой, словно нищенка на паперти. Миша, покачав головой, отсыпал мне горсть черной, пачкающей пальцы черники и пару рубиновых ягод малины. Я расплылась в улыбке и тут же закинула ягоды в рот, чувствуя, как кислый сок растекается на языке.       Миша снова хохотнул и небрежно потрепал меня по макушке, сбивая прическу.       — Смотри не подавись от жадности.       — Только после тебя, — пробурчала я с набитым ртом, нахмурив брови, чтобы казаться грозной.       — Премного благодарен за заботу, — хмыкнул он и двинулся дальше. Я же, проглотив угощение, поплелась следом, как верный оруженосец.       Мы кружили по опушке около получаса, пока гул деревьев не сменился рокотом воды. Я и не заметила, как мы забрались так глубоко. Впереди, сквозь плотную зелень, блеснула рябь быстрой воды. Я осторожно дернула Мишу за рукав кителя, заставляя остановиться.       — Погоди. Ты же говорил, что видел этих у реки.       — А ты думаешь, они там корни пустили? — он выгнул бровь.       Я неуверенно кивнула, вглядываясь в просветы между деревьями.       — Если бы они были здесь, мы бы их уже услышали, — Миша пожал плечами, поправляя лямку сумки. — На то они и топальщики. Топают так, что даже глухой барсук проснется за версту. Грация не их добродетель.       — А если это засада? Вдруг выпрыгнут из кустов?       — Тогда я скажу им, что ты — потерянная дочь Заклинательницы Солнца. Они рухнут на колени, начнут биться лбами о землю в молитве, а мы под шумок и сбежим.       — Гениальный план, стратег, — хмыкнула я.       Мы двинулись дальше, но веселье испарилось. Лес казался темнее, тени — длиннее. Я шла молча, но мои уши ловили каждый хруст ветки, каждый шорох в траве. Моя рука сама собой легла на пояс, пальцы коснулись прохладной рукояти отцовского охотничьего ножа. Его тяжесть на бедре успокаивала лучше любых слов. Когда деревья расступились, открывая вид на реку, несущую свои воды с сердитым рокотом, я позволила себе немного выдохнуть, растворяясь в шуме течения.       — Как думаешь, зачем им всё это? — Миша смотрел на воду, но взгляд его был направлен куда-то сквозь бурное течение, в темноту прошлого. — Этим Топальщикам?       Вопрос повис в воздухе, тяжелый и липкий, как речной ил. Я слышала о них достаточно, чтобы знать: фанатики Апрата не ищут логики. Они охотятся на Солнечных солдат уже двадцать лет, выискивая их, словно трюфели в грязи, веря, что те украли свет у их павшей святой. Впервые я увидела их ещё ребенком, играя на веранде — серые тени на кромке леса. Темно-суконная форма, плащи цвета засохшей грязи и тяжелые сапоги, подкованные железом — отсюда и прозвание. Но страшнее всего были не винтовки за спинами, а клейма на лицах. Грубо выжженные солнца, шрамы веры, которые никогда не заживали.       — Может, они до сих пор следуют приказам Апрата, — предположила я, зябко поводя плечами.       — Неужто старый священник всё ещё коптит небо?       — Вряд ли. Столько лет прошло... — я поддела носком ботинка гальку, и та с глухим плеском ушла под воду, пустив круги. — Скорее всего, его рясу уже надел кто-то другой. Идеи живут дольше людей, особенно если эти идеи замешаны на крови.       — А вдруг он был гришом? — Миша криво усмехнулся, но веселья в этом не было. — И просто затаился, как паук в банке?       — Кто знает. Но мне кажется, он был просто фанатиком.       — Помешанным фанатиком, — жестко поправил Миша.       — Не нам его судить, — я задумалась, вспоминая тихие вечера у камина. — Мама всегда говорила о нем с дрожью. Он подарил ей ту книгу, «Жития Святых», которую папа потом сжёг. Вечно твердил о страдании, о силе, которую дает вера...       Миша резко выдохнул, дернув плечом, словно поправляя невидимый груз. Лямка сумки натянулась.       — Ладно. Хватит об этом, — отрезал он. Голос звучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Пошли.       Его взгляд ожесточился, руки сжались в кулаки, побелели костяшки. Я знала, что хожу по тонкому льду. Разговоры о святых всегда бередили его раны, напоминая о родителях, которых забрала не война, а вера. Хоть мы и толком за эти годы и не говорили о прошлом Миши... я знаю, что он осиротел ещё ребёнком, когда работал прислугой с матерью в Малом дворце. А после того как Дарклинг ослепил Багру, ему поручили прислуживать ей. И тем не менее... тема святых раздражала его до дрожи.       Я осторожно коснулась его плеча, желая утешить, но он дернулся, отшатнувшись, будто я была колючей веткой. Помотал головой, отгоняя наваждение. Мы побрели обратно к дому вдоль извилистого берега. Тишина между нами была слишком осязаемой. Миша ушел в себя, воздвигнув стены, которые я не могла пробить, и просто шагал рядом, не замечая моего присутствия. Я старалась держать лицо, делать вид, что привыкла к его штормам, но где-то под ребрами всё равно кололо от обиды. Его холодность всегда била по мне больнее, чем он думал... если он вообще думал об этом.       Стоило лесу расступиться, выпуская нас на залитую закатным солнцем лужайку, как настроение изменилось тут же. У ворот уже стояли экипажи, лакированные бока карет блестели, а на крыльце родители приветствовали гостей.       Забыв о мрачном Мише, я сорвалась с места.       — Бежим! — крикнула я и помчалась к дому, чувствуя, как ветер путает волосы.       Миша фыркнул где-то позади, но я слышала его шаги — он не отставал. Я взлетела по ступеням, но не успела даже поздороваться, как оказалась в ловушке. Сильные руки перехватили меня, оторвав от земли, словно я весила не больше перышка. Запах металла и дорогого каэльского табака ударил в нос.       — Влад! — выдохнула я, смеясь и пытаясь выбраться из стальных объятий фабрикатора.       — Ну здравствуй, sheno li, — он просиял, улыбаясь так широко, что, казалось, солнце померкло на его фоне. — А ты выросла.       Его огромная ладонь, привыкшая гнуть сталь, невесомо коснулась моей макушки.       — Ага. На целых два сантиметра. Выше уже не вырасту, — фыркнула я, прижимаясь щекой к грубому фиолетовому бархату его кафтана. От него веяло теплом и надежностью.       Я подняла глаза и увидела Мишу. Он застыл в паре метров от нас, опираясь на перила, и на его лице играла та самая ехидная ухмылка, за которую мне порой хотелось его ударить. Поймав мой взгляд, он картинно прижал руки к груди, изображая пальцами нелепое сердечко, а затем, поправив сумку, растворился в толпе гостей.       Я закатила глаза так сильно, что голова заболела. Конечно, он не забыл. Моя детская влюбленность во Влада была его любимой мишенью для шуток. В двенадцать лет я краснела, заикалась и творила глупости, лишь бы этот черноволосый фабрикатор из Шухана посмотрел в мою сторону. Миша тогда говорил, что это «гормональный сбой», подростковый бунт, который пройдет. И он оказался прав — или Влад просто оказался слишком… братом.       Влад стиснул меня крепче, встряхнув, словно мешок с мукой, будто напоминая, что он, вообще-то, ещё стоит здесь.       — Святые, сколько же мы не виделись? — рассмеялся он, ставя меня наконец на землю. — Месяца четыре?       — Полгода.       Низкий голос прозвучал как удар хлыста. Мы оба обернулись. Вит стоял в тени колонны, заложив руки за спину. Темноволосый шквальный в синем кафтане смотрел на нас с тем выражением скучающего превосходства, которое, казалось, выдавали Эфиреалам вместе с кафтанами. Если честно, временами Вит до ужаса напоминал мне Мишу. У обоих был врожденный талант портить веселье одним своим видом.       — Здравствуй, Вит, — бросила я ему в спину, пытаясь вложить в голос хоть каплю тепла.       В ответ — лишь отрывистый кивок, острый, как взмах клинка. Он даже не замедлил шаг, продолжая свой путь к особняку, словно мы были не людьми, а предметами садовой мебели. Я смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри скребется раздражение пополам с жалостью. Нельзя сказать, что Вит мне не нравился, но он был… сложным человеком. Старые слуги шептались, что когда-то он был другим — душой компании, шквальным, чей смех мог разогнать тучи быстрее, чем его ветра. Но в какой-то момент свет в нём погас, уступив место этой ледяной, непробиваемой броне. И никто, даже другие гриши, не знал, какой именно демон поселился в его голове.       — Где тут наша именинница?       Громогласный возглас Наты заставил меня подпрыгнуть на месте. Я резко обернулась и тут же угодила в её удушающие объятия. От неё пахло всё тем же розовым маслом и железом — запах сердцебита, только что вернувшегося с дороги.       — Бывшая именинница, — прохрипела я, похлопывая её по спине в знак сдачи.       — Детали, — отмахнулась она, отстраняясь и оглядывая меня с прищуром. — Ну что, как оно? Чувствуешь груз прожитых лет? Мудрость веков давит на плечи?       — Откровенно говоря, никакой разницы, — я ухмыльнулась. — Кости не ломит, память не подводит. Пока что.       — Ничего. Вот стукнет тебе за сотню, тогда поговорим, — вклинился Влад, поправляя манжеты своего фиолетового кафтана.       — Неужели тебе уже перевалило за век? — усмехнулась я. — А я-то думала, это просто освещение дрянное.       — А что, так заметно? — он картинно схватился за сердце.       — Ещё бы, — подхватила Ната, и её смуглое лицо озарилось лукавой улыбкой. — Особенно когда ты горбишься над своими чертежами в лаборатории. Вылитая старая коряга, иссушенная ветрами. Того и гляди рассыплешься в труху.       — Ой, бросьте. Вы просто завидуете, что я сохранился лучше вас, — парировал Влад, но уголки его губ дрогнули.       Смех вырвался наружу сам собой — звонкий, освобождающий. Влад пару секунд пытался сохранять маску оскорбленного достоинства, но потом сдался и расхохотался вместе с нами. Но веселье длилось недолго: поймав тяжелый, как надгробная плита, взгляд Вита с крыльца, гриши тут же подобрались и поспешили внутрь.       Я осталась одна в сгущающихся сумерках. Подошла к коновязи, где переступали с ноги на ногу царские лошади. Их шкуры лоснились, а бархатные носы, тычущиеся в мои ладони в поисках сахара, были теплыми и живыми. Я запустила пальцы в жесткую гриву вороного жеребца, чувствуя укол зависти. Как бы мне сейчас хотелось вскочить в седло и рвануть галопом к долине Тула, оставляя позади и стены приюта, и тяжелые мысли...       — Но должен же быть какой-то выход, — донесся до меня взволнованный голос отца.       Звук шел с веранды, скрытой густыми зарослями сирени. Я замерла, машинально продолжая гладить коня по шее.       — Я делаю всё возможное, — ответил Николай, и в его голосе не было привычной легкости. Это был голос не балагура, а царя, чья корона весила слишком много. — На меня давят со всех сторон. Министры, послы, народ... Все ждут от меня чуда. Будто я могу достать мирный договор из рукава, как фокусник кролика.       Я знала, что подслушивать нехорошо, но ноги словно приросли к земле. Я видела профиль мамы в просвете между листьями — на её лицо легла тень, делая черты заострившимися и жесткими.       — Слухи уже добрались и до сюда, — тихо произнесла она, обхватив себя руками за плечи, словно ей вдруг стало холодно. — Люди боятся.       — Знаю. Все обвиняют меня в бездействии, — Николай горько усмехнулся. — Но эти стратеги диванные даже представить не могут, чего стоит удерживать этот карточный домик от падения. Каждый разговор с фьерданцами — это хождение по лезвию.       Папа покачал головой, глядя в темноту сада:       — Думаешь, нам не избежать бойни?       — Я пытаюсь. Каждый день я трачу часы на то, чтобы убедить послов, что война — это слишком дорогое и грязное удовольствие, — в голосе Николая зазвенела сталь, холодная и острая. — Но, боюсь, с годами я теряю свой дар заговаривать зубы. Или волкам просто надоело слушать лиса.       — Или они просто слишком голодны, — выдохнула мама. — Как бы там ни было...       — Мы поможем, — твердо сказал папа. — Если не словом, то делом. Мы не забыли, как держать оружие.       — Не стоит. Правда, — Николай махнул рукой, но жест вышел усталым. — Я уверен, что справлюсь. В конце концов, они меня плохо знают. Я ещё не пустил в ход все свои козыри. Судьба — дама капризная, но я умею её смешить.       В его словах была бравада, но я слышала за ней страх. Неужели слухи не врали? Неужели Равка, едва успевшая залатать раны, снова готовится истекать кровью? Я мотнула головой, отгоняя липкий страх. Николай — это Николай. Он выкрутится. Он всегда выкручивался. По крайней мере, мне отчаянно хотелось в это верить.