Ненормальный мальчик

      Перерождение – это хорошо. Сама мысль о так называемом перерождении, втором шансе, воодушевляет и даже успокаивает. Если бы мы знали, что после смерти обязательно переродимся, то смерть не внушала бы нам столько страха.       Я переродился, это я понял довольно быстро, но до двух лет сознание было слишком плавающим, чтобы я мог хорошенько обдумать свое положение. Но даже после мне, казалось, было слишком сложно думать в своем новом теле. Порой зрение расплывалась и было сложно на чем-то сосредоточиться. Хуже всего дела обстояли с языком, на котором говорили родители.       Перерождение со всеми своими знаниями, пусть и с затупленными эмоциями, сыграло со мной злую шутку. У меня всегда было плохо с языками, а привычка думать на русском мешала выучить язык и поспеть за детской возрастной нормой. В возрасте, когда дети говорили фразами, я молчал и даже не всегда понимал, что мне говорят родители. Мне было даже не известно на каком языке мы говорим, хотя внешность родственников точно была азиатской.       Родители в понимании языка не помогали, им было легче указать мне на что-то рукой или дать команду, подобно собаке, которую я выполнял. Например, сядь или подойди, такие команды-действия можно было выучить быстро. Но иногда я не реагировал даже на них, сам того не замечая относил чужую, не понятную мне, речь к фоновому шуму. И странное, состояние, похожее на погружение в воду, прерывало мои попытки сосредоточиться на чем-то, когда я все же пытался прислушиваться. Я не понимал, что происходит, подобное бывало время от времени и иногда отключало от внешнего мира.       Мне были не интересны игрушки, щедро разбросанные по комнате. Точнее они интересовали меня, но ровно столько, сколько взрослого человека может заинтересовать детский вертолётик. Его интересно подержать в руках, покрутить винты, но на долго он внимание не удержит. Так было и у меня, разве что, если во время игры на меня накрывало, я мог часами сидеть молча и крутить в руках игрушку. Чем-то это было похоже на медитацию, которую любят описывать в фильмах. Родители щедро покупали мне игрушку за игрушкой, радуясь моему, пусть и кратковременному, интересу. Но чаще я скучал и бегал сам по себе по огороду нашей семьи.       Мы жили в деревне, было приятно безнаказанно бегать по грядкам, под смешки взрослых, и срывать листочки. За все время я успел перепробовать и оборвать не только цветную капусту, но и множество других овощей. Не все они, естественно, были съедобными, но меня, пусть и взрослого человека в теле трехлетнего мальчишки, это не останавливало. Телевизора у нас не было, игрушки интересовали мало, поэтому я с радостью бегал по двору и зарывался носом в цветы на маминой клумбе. Взрослые мне не мешали, я слишком сильно наслаждался детством.       Мне нравилось мое перерождение, этот мир был необычен. Действительно необычен. Нередко я сосредотачивал взгляд на собственных ладонях, медленно проворачивая их по кругу. Маленькие руки ребёнка, будто были нарисованы на бумаге - четкие линии, при взгляде на которые нет ощущения глубины предмета.       Завораживающе.       Странно было и то, что эти руки спокойно все ощущали: боль, шершавость поверхности, температуру…       Только синяки на коже появлялись с трудом. Не было такого, что ты упал и тут же ободрал коленку о неровную поверхность стены - чтобы пораниться таким способом, нужно было приложить усилия. Сами раны тоже казались странными. Неестественными.       Ссадины, ушибы, царапины – я намеренно получал их все, в желании выяснить как они будут выглядеть. Если порезать кожу, выступит кровь и ты даже можешь «покопаться» в образовавшейся «дырке». Глубина как будто и была, и нет, казалось – все искусственно, но при этом реально. Кот Шрёдингера, не иначе.       Я мог ходить по живым картинам, засунуть руки в нарисованную гладь озера и видеть, как вода искажает реальность! Даже в зеркале отражался милый малыш с большими темно-зелеными глазами и не самой пропорциональной головой. Отражение махало мне в ответ рукой! Как все меня это захлестнуло, унесло на волне эмоций…       В моей голове крутились и до сих пор там живут мысли о том, что может это какой-либо двухмерный мир? Теория объясняла бы, почему все остальные не видят странностей: не видят какая неестественно чистая у них кожа, без пор, точек и покраснений; не видят какая зеленая и однотонная у них трава, даже не смотря на имеющиеся градиенты цвета; просто не замечают, как ровно лежат их прически и отливают всеми цветами радуги волосы! Наверно я, как бывшее трехмерное существо могу видеть отличия, а они нет.       Это был искренний восторг. Истинное доказательство существования других миров. Пусть я и не всегда понимал, что мне говорят и часто выпадал из реальности, меня это особо не волновало. Я считал эти проблемы маленькой ценой за сохранившуюся память и возможность исследовать этот мир. Так или иначе в изучении языка я все же понемногу продвигался и меня слабо это волновало. Еще одной необычностью этого мира были существа, населяющие его. И речь тут не о людях. - Не трогай меня, не трогай меня… - Я снова тыкнул пальцем в мягкое тело гигантского слизня, размером с две мои ладошки.       Мне оставалось лишь догадываться о том, что он истерично кричит. Уж слишком тонкий и испуганный был голос у слизня.       За мной со слабой улыбкой наблюдала мама, которая была занята прополкой огорода. Слизня я снял с её плеча, он был забавным развлечением для меня. Его тело было холодным и липким на ощуп, но никакой грязи на ладонях не оставалось. Такие странные создания населяли этот мир… Я постоянно видел их на плечах взрослых. Иногда они были маленькими, иногда большими, были и люди у которых на плече никто не сидел. Эти существа явно никого не пугали.       Я часто снимал с плеча матери слизняка, мама на мои аккуратные попытки снять это создание всегда только улыбалась и что-то быстро говорила. Подозреваю, по нежному тону - сюсюкалась, но это только усложняло мне понимание слов. По крайней мере мама не была против, когда я забирал слизня поиграть. Отец в этом плане был строже, его слизняк на плече имел два человеческих глаза и выглядел жутко, пусть и был маленьким, с мою ладошку. Каждый раз, как я пытался содрать слизняка с плеча, отец сильно хмурился, а сам слизняк смешно выпучивал глаза. С учетом «нарисованного» мира выглядело это до невозможности нелепо, и вызывало искренний смех.       Я оторвался от своих мыслей, когда перестал слышать визгов мучаемого мной слизня. Он будто сдулся, став меньше и мой палец его не задевал. Однажды из-за меня уже усох один, и мне не хотелось расстраивать маму повторением этого. Слизняк быстро перекочевал с травки мне на руки, и я бодро побежал в сторону матери. - Держи.       Я протянул ей слизняка, который снова начал скулить «не трогай меня». К сожалению это единственная фраза, которую он говорил, сколько бы мой палец не мучал бедное существо. Ну, или единственная, которую я понимал. - Ну давай. – Мама с улыбкой протянула ладони лодочкой, принимая ношу.       Слизняк успокоился и моментально прилип к маминым рукам, медленно поднимаясь вверх к плечу. Я хихикнул. Слизняк казался обиженным. Он очень ярко выражал эмоции для существа без лица, но в этом мире эмоциональность была обычным явлением практически у всех, кроме меня: Совершенно не понимал, как бабушка с её морщинами может изображать хитрую улыбку или отец так драматично хмуриться. Потому просто списал эту слабость на закостенелость своего трехмерного мозга.       Маминого слизняка, сколько бы я не пытался, мне не удавалось пересадить к себе на плечо, он быстро высыхал. В прошлой жизни часто слышал о фамильярах или духах помощниках. Наверно эти существа являются чем-то подобным. Может если я подрасту у меня появится свой. Мне нравилась моя новая жизнь. Я стремился прожить детство весело и с ленцой, рассматривая все, что попадется под руки.       Мне не удавалось говорить предложениями, часто мне мешало состояние «медитации», как я начал его называть. Оно становилась все более постоянным гостем, но длилась не долго. Для себя придумал простое объяснение, что мой трехмерный мозг со всеми воспоминаниями перегревается. С возрастом пройдет. Так себе оправдание, но сделать с этим пока ничего другого не мог.       Я все же говорил, пусть и не много. Отдельными словами-существительными. Слишком боялся, что могу сказать что-то не так, ведь уже был инцидент, когда неожиданно удалось почти чисто, пусть и картаво, сказать фразу на русском. Не знаю, повлияло ли на меня детское тело или постоянное «выпадение» из мира, но мне не хотелось много думать о чем-то.       В пять лет мама повезла меня в город. Кабинет врача встретил меня весенней прохладой из открытого окна. Мы уже приезжали раньше в эту больницу, но это место был мне на знакомо. Я приободрился и моментально прилип взглядом к полке с игрушками. Не казалось чем-то странным покрутить ту или иную мягкую игрушку в руках - я же ребенок. Тем более когда тактильные ощущения для меня так сильно отличаются от зрительных: ты щупаешь картину и она внезапно оказывается мягкой, к этому не легко привыкнуть. Это хоть чем-то меня занимало, пока мать общалась с врачом.       Далеко не сразу я понял, что речь идет обо мне, и как не правильны были мои хаотичные попытки выцепить на полке самую яркую игрушку в глазах профессионала. Понимание дошло до меня тогда, когда меня вежливо отодрали от игрушки и посадили на стульчик.       Врач пыталась поговорить со мной, но понимал я её в лучшем случае через 3-4 слова. Меня отвлекала качающийся из стороны в сторону на плече женщины черная гусеница. Длинная, напоминающая подзорную трубу, она была размером со всю мою детскую руку. Гусеница странно качалась туда сюда и изредка моргала единственным человеческим глазом. Даже не смотря на общую жутковатость существа, для меня оно не было чем-то страшным, скорее интересным, даже красивым.       При таком отвлекающем факторе я еще меньше сосредотачивался на словах врача. 2-3 понятных слова за фразу - это был мой лучший рекорд. Другие попаданцы-перерожденцы быстро учили новый язык, но он у меня не давался даже при всем старании. Полный кретинизм в изучении языков пришел со мной из прошлой жизни. Возможно в этом плане я был слишком беспечен и все же не прикладывал сильных стараний. Но, даже при максимальном сосредоточении, просто было с существительными, когда мне наглядно показывали предмет и связывали со словом, а глаголы и другие части речи оставляли желать лучшего.       Нормальных и полных предложений от меня так и не дождались, а после в руку настойчиво пихнули простой карандаш. Тогда у меня наконец появились подозрения и я принялся сосредоточено разглядывать листок с неким заданием. Не успел даже сформировать мысль, как окружение начало меняться. Мир из радужной картинки быстро обратился в мрачный, предметы и люди приобрели зловещие черно-синие тона, а время будто замедлило течение. Добрый врач представлял собой черный, чуть дрожащий из стороны в сторону, силуэт с ехидной улыбкой, его гусеница еще больше выросла в размерах, оплетая невесть откуда взявшимися «корнями» плечо и грудь.       Такая смена напугала внезапностью и в то же время помогла вырваться из задумчивости. Мир вновь стал обычным, будто мне все это только показалось. Врач все еще терпеливо пыталась вернуть мое внимание на лист с картинками.       Я оглянулся на мать, уже сделав выводы: они проверяли меня. В моей прошлой жизни моя профессия называлась просто - дефектолог. И хоть я в итоге не стал идти по ней и полностью связывать судьбу, но, отучившись в университете, имел еще пару лет практики. Суть моей профессии заключалась в работе с детьми, имеющими отклонения в нормальном развитии. Лист передо мной сильно напоминал стандартные корректурные пробы на внимание, где надо было вычеркнуть всех бабочек. Я не был уверен, но это посеяло во мне бурю эмоций.       Мир выцвел вновь, будто ему добавили контрастности, но на этот раз я уже не обратил должное внимание. Я посмотрел на свои дрожащие руки, в одной ладони был крепко зажат карандаш.       Они… Считают, что я ненормальный. Что если это действительно так и… все… Все это вокруг.       Мой взгляд зацепился за гусеницу, зловеще прибавившую в размере.       Вижу только я.       Мозг начал перегружаться, я по новому взглянул на собственное поведение, все, до мельчайшей мелочи. То, как я относился к игрушкам, не задерживая на них почти никакого внимания, в нашей профессиональной деятельности это бы назвали «полевым поведением». А зависания, будто уход глубоко в себя. Все это «нарисованное» окружение, на которое никто не реагирует.       Резко вскинул голову, почувствовав, что врач начала хлопать в ладоши, чтобы привлечь меня. Я так тоже раньше делал, привлекая внимание своих подопечных… Все вернулось в привычную «нарисованную» норму, но мой взгляд прошел мимо врача, она что-то говорила. В этот раз меня заинтересовала гусеница. А они… Мир. Эти существа… А это…действительно нормально?       Гусеница, словно почувствовав взгляд, повернулась ко мне. - Нормально?