Разговор со счастьем

— Не могу больше. У тебя есть сигареты? — миссис Арчинсон подняла пустой взгляд на сбитую с толку прислугу, — я не такая как мой муж, не бойся. Девушка достала из потайного кармана смятую самокрутку и стыдливо протянула её женщине, стараясь удержать дрожь в руке. — Мне нужно что-нибудь покрепче, — слегка разочарованно сказала миссис Арчинсон, но через секунду загорелась идеей, — а пойдём со мной в Подземелье? Там продают лучший табак. Было очевидно, что в этот непростой момент хозяйке нужна была компания, которую она нашла в молодой служанке Розали. Только вот завоевать доверие привыкшей к ужасному отношению девушки было сложно. Она уже набрала воздух, чтобы выпалить вежливое «Спасибо за приглашение, но я, пожалуй, откажусь», но была опережена. — Ну? — женщина нетерпеливо дёрнула Розали за рукав и опешила от осознания, насколько та была запугана, — мне недолго осталось, и я хочу тебя порадовать, угостить. Сколько денег ты хочешь? Служанка начала быстро мотать головой, она ощущала себя жалкой, если, по мнению миссис Арчинсон, её можно было уговорить на что угодно за деньги. Однако хозяйку не в чем было винить, женщина умела решать любые проблемы за любую сумму, кроме здоровья, конечно. Именно оно и подвело её, а если быть точнее, муж. Мисс Арчинсон, как и большинство девушек из Сины, выдали за мужчину, подходящего ей по чину, статусу и состоянию, но только не по душе и сердцу. Всё было бы хорошо, и все эти двадцать лет они жили как соседи с привилегиями. Миссис Арчинсон на автомате выполняла обязанности, которыми её загрузили ещё до свадьбы, терпела режущую боль внизу живота, боролась с циститом, выслушивала злостные комментарии о своей бесполезности от родителей мужа по поводу неимения детей. На сороковом году жизни её начала мучать странная сыпь по всему телу, стало невыносимо тяжко справляться с самыми обычными делами. Их дом наполнился хриплыми вдохами, кровавыми платками и дурнопахнущими мазями. Когда мистер Арчинсон уже не мог самостоятельно подняться с кровати и похудел так, что легко было разглядеть размер глазниц, они в который раз обратились за помощью. Сколько врачей к ним приходило, столько диагнозов им ставили: пневмония, чахотка, опухоль, остальное миссис Арчинсон даже не запоминала. Однажды на пороге большой двери со фресками появился мужчина в очках. Одной рукой он держал увесистый чемодан, другой — расстегивал пуговицы пальто. Тогда стало спокойно от осознания, что перед ними действительно профессионал, и тревожно от того, что вероятнее всего он поставит правильный диагноз, который точно не обрадует супруг. — Скажите, — начал он, закончив осматривать усыпанные воспалёнными язвами руки миссис Арчинсон, — когда в последний раз у вас была близость с супругом? Женщина напряглась, но доктор был абсолютно серьёзен. Он непринуждённо ждал ответа, будто спросил её о погоде. — Пока ему не стало хуже, где-то пять месяцев назад, — ответила она, наблюдая за изменениями в лице врача. — У вас были связи с другими людьми, кроме вашего мужа? — миссис Арчинсон гневно изогнула бровь, — я не буду вас осуждать, мне нужно поставить диагноз и узнать причину инфицирования. — Инфицирования? Какого ещё... — Ответьте на вопрос, пожалуйста, — ей безумно не нравилась жалость в его глазах, и на самом деле без всяких диагнозов всё было понятно ещё с первой язвы, с постоянного привкуса крови во рту и ломоты во всем теле. Возможно, миссис Арчинсон даже не обращалась бы к такому большому количеству специалистов, если бы не знала, как хорошо они умеют утешать и давать надежду, а ей это так было нужно. — Нет, но как это связано? — Ваш муж, — сделал он паузу, закрыв чемодан, — заразил вас. Судя по его состоянию, он давно страдает от подобных симптомов. У него воспалены лимфатические узлы, что стало следствием заражения сифилисом. —Сифилисом? — Верно. — Он умрёт? — миссис Арчинсон было плевать на мужа, ей просто не хотелось задавать этот вопрос с местоимением «я», ведь, если верить словам доктора, они оба больны, и следовательно её ждёт та же участь. — Да. — А где он мог заразиться этим...— женщина на секунду замолчала, вспоминая новое для себя слово, — сифилисом? — Эта инфекция передаётся половым путём, — на этом всё прояснилось. Визит врача ответил на вопрос, мучивший миссис Арчинсон на протяжении долгого времени: куда по вечерам пропадал её муж? Конечно, она понимала, что от него нельзя ожидать верности или хотя бы честности, но теперь они делят одну болезнь на двоих, и это его вина. Ярость охватила женщину, как только она проводила доктора. Всё, что копилось годами, наконец придало ей сил дать сдачи. Поэтому, ворвавшись в их спальню, где в окружении подушек лежало что-то промежуточное между человеком и скелетом, она быстрым шагом направилась к нему. — Надо было это раньше сказать, — эйфория от понимания того, что она говорит с мужем таким тоном, пьянила и заставляла набирать обороты, — знаешь, я даже рада, что всё так вышло. Если, чтобы ты сдох, мне тоже нужно умереть, то я готова. Сделаю огромное одолжение этому миру таким образом. Мужчина открыл рот, чтобы ответить, но за вдохом последовал приступ жуткого кашля, эхом ударявшегося о стены комнаты. —Ха, даже непривычно, что ты не перебиваешь, — она села на кровать и поняла, что впервые ощущает спокойствие, находясь рядом с ним, — я позабочусь о том, чтобы никто больше не заходил сюда. Пока ты жив, конечно. Ужас охватил мистера Арчинсона. Костлявой рукой он потянулся к колокольчику, с целью позвать кого-нибудь на помощь, но на это у него не было ни сил, ни ловкости. — Это тебе уже не нужно, — если супруг показывал свой характер ещё до свадьбы, то сегодня настала очередь миссис Арчинсон, и ей безумно нравилась растерянность в его взгляде. Мужчине казалось, что образ гневной жены — трюк больного галлюцинирующего от большой дозы морфия сознания. Но вдруг хлопнула дверь, и лишь подол её изумрудного платья на прощание махнул своим хвостом. Миссис Арчинсон поражало то, как в одно мгновение жизнь может иметь абсолютно противоположный исход. Её готовили к тому, чтобы быть женой, твердя, что только так возможно добиться уважения, познать благополучие и обеспечить себе достойное проживание. Нельзя однозначно утверждать, что эти убеждения были ложны, она действительно провела эти двадцать лет в достатке, но отчетливо ощущать, что проживаешь не свою жизнь — невыносимо обидно. У Фарлана была чуйка на богатых. Как бы те не старались слиться с «подземными», он с легкостью их разоблачал. В этой его способности крылось что-то логичное и в то же время необъяснимое. Сначала казалось, что их видят все, и было принято игнорировать присутствие высшего класса, но однажды Леви скептически глянул на Фарлана, после того как тот указал на фигуру, облачившуюся в чёрное. — С чего это? — Леви звучал настолько ровно и безразлично, словно пробел. Тут Фарлан осознал, насколько уникален его талант, даже если наблюдательный по своей натуре Леви не обратил внимания на то, как не «по-подземному» двигается фигура. — Походка, обувь совсем новая, а ещё они не сутулятся. — Хочешь сказать, мы сутулимся? — как камень в свой огород принял Леви суждения Фарлана. — Мы — нет, но большинство подземных  — да. Спорим, они сейчас зайдут в табачный? Действительно, продавец радушно раскрыл дверь, и как только чужие скрылись в тени, быстро захлопнул её. — Ладно, нам пора, — раздался знакомый щелчок УПМ, Леви был готов двигаться. — Подожди, — остановил его Фарлан, —  давай понаблюдаем, мне кажется, это неплохой улов. Леви устало вздохнул и стеклянным взглядом посмотрел на дверь магазина. Фарлан ждал вердикта, но сам для себя уже давно всё решил. Он бы не простил себе упустить такой шанс. Да, это несомненно было рискованно, но именно эта его черта привела его сюда через голод, болезни и нищету. По-другому он просто не умел. Оставалось лишь ждать дня, когда риск окажется неоправданным. Леви часто говорил о том, что избежать трагедии невозможно. Даже если запереться дома на все замки, и то рано или поздно сдохнешь от голода, потому что никто не будет любезно приносить тебе пожрать. «Ты хоть раз видел здесь кого-то старше сорока лет?» Матери Фарлана было сорок три, и он искренне боялся иссохнуть также к этому возрасту. Он просто не мог представить себя до такой степени изнеможенным. Однако такие же хилые, как она сама, надежды заставляли его верить, что женщине ещё можно помочь. Или хотя бы показать ей небо и солнце, от недостатка которого её тело гнило заживо. — Ладно, скажу Изабель, что ты решил поиграть в шпиона, — Леви дал понять, что не разделает амбиций Фарлана, и на этом моменте они разделяются, — присоединяйся, если что. Леви всегда очень плавно двигался на УПМ, чтобы не поднимать пыли. Так и сейчас было слышно лишь жужжание натягивающейся стальной проволоки. Люди, находившиеся на земле, даже не подняли голов. Фарлан устроился удобнее на козырьке крыши заброшенного дома, широко расставил ноги, чтобы не соскользнуть, и начал ждать. — Покажите мне ещё что-нибудь поновее и подороже, — Розали не узнавала миссис Арчинсон, а возможно, она не знала её совсем. Женщина вела себя раскрепощено, но не нагло. Ей удавалось балансировать между приказным и вежливым тоном, от чего продавец, словно загнанная мышь, начал метаться по углам магазина, выискивая товар, который бы удовлетворил щедрую покупательницу. В Подземелье было сухо, воздух ощущался спёртым, и Розали уже хотела вернуться обратно на поверхность. Она подумала, как же люди, живущие здесь столько лет, дышат этой пылью? Следующим пришло осознание, что они не только никогда не видели солнца, но и не вдыхали ни свежего воздуха, ни аромат цветов, ни запах земли после дождя. У неё было с чем сравнивать пребывание здесь, а для них то, от чего миссис Арчинсон брезгливо закрывала часть лица, являлось кислородом. — Ну-ка, понюхай, — за нос ущипнул горький травяной запах, Розали поморщилась, отвернувшись. Женщина довольно потрясла перед её лицом мешочком, сухие листья зашуршали. — О, это, кстати, новинка! Хотите попробовать первой? — хвастливо прикрикнул продавец. — А давайте! Упакуйте тогда мне как обычно и вот эту вот новинку вашу, — хозяйка широко улыбнулась, однако как только тучный мужчина завозился у прилавка, в глазах её возродилась тоска. Розали была так себе собеседницей, ведь не обладала даже половиной знаний, которыми владела миссис Арчинсон. Поэтому женщина не знала, куда себя деть в этой крохотной тёмной комнате. Она презирала ту часть себя, которая пыталась изобразить предсмертную беспечность. Всё её нутро кричало о том, как оно хочет посмаковать эту свободу. Однако посмаковать получится только табак. Было сложно отогнать мысли о предстоящем уходе. Нет, миссис Арчинсон не боялась смерти, наоборот, с самого детства готовила себя к тому, что умрут её родители, близкие, а потом она сама, а может и раньше. Женщины не боятся умирать, женщины хотят отдохнуть. Возможно, кто-то возразит: «Ведь ты грешна, а в аду не расслабишься!» Но вдруг она уже в аду, вдруг это и есть её наказание — агония длинною в жизнь. Эта боль постоянна, к ней привыкаешь, смиряешься, в какой-то момент может быть даже приятно, словно расчёсываешь комариный укус или опускаешь обветренную руку в тёплую мыльную воду. Смерть, в случае миссис Арчинсон, скорее была надеждой, а не трагедией. Но ей, как даме голубых кровей, было тошно от приходящего ей на ум образа: её, гнившей заживо. Покинув магазин, Розали быстро зашагала в сторону, откуда они пришли. Она, кажется, держала хозяйку под локоть, что было запрещено, но задерживаться в этом месте, было опасно для них обеих. Миссис Арчинсон никак не отреагировала на грубую хватку девушки, хотя ей стало тепло на душе от мысли, что прислуга стала ощущать себя увереннее в её окружении. Потом уже пришло понимание, почему она так торопиться. Глаза Розали бегали от одного обессиленного человека на земле к другому: женщина, мужчина, женщина с ребёнком, а вот это даже непонятно, кто. Она смотрела на них, и страх окутывал её в свои ледяные объятия. Нет, девушку пугали не те, кто практически стал единым целым с пылью. Розали понимала, что могла оказаться на их месте. Страх сменился состраданием, а в голове словно мошки в паутине закрутилось множество вопросов. Их перебил свет, больно режущий глаза, после долгого времени, проведённого в Подземелье. Лестница, по обе стороны которой, стояла охрана, звала Розали на поверхность. Раньше девушке казалось, что в стенах они словно загнанный скот, но оказалось, им ещё повезло. Мужчины уважительно кивнули миссис Арчинсон, которой предстояло большое количество ступенек. Спускаться было легче, а сейчас придётся попотеть. Розали с каждым шагом ощущала, как крепчает хватка госпожи на её предплечье. Она выдохлась, не пройдя и половины пути. Девушка остановилась. — Передохнём? — ступеньки отличались по высоте и ширине, что сильно затрудняло передвижение. — Да-да, давай, — задыхаясь, ответила миссис Арчинсон. Розали села на ступеньку, сложив руки на колени, и выжидающе посмотрела на хозяйку. Та была в замешательстве, хоть на ней и было её худшее платье, она не собиралась марать его пылью. Однако усталость давила на ослабленное болезнью тело, и женщина просто рухнула вниз. Миссис Арчинсон вздохнула, и усмирила нарастающее недовольство. Какая теперь разница? Мышцы ныли, глаза щипало, всё напоминало о скором конце. — Держи, — перед бледным лицом Розали засияло обручальное кольцо. Девушке казалось, что она не имеет права даже смотреть на него. Золото маняще переливалось от света, исходящего сверху. Яркий рефлекс появился на её щеке, отчего миссис Арчинсон даже засмотрелась на прислугу, находящуюся в полном ступоре. — Деньги ты не берёшь, возьми вот хотя бы это. Поверь, купят за такую цену, что о работе можно будет забыть, — крутя украшение в руках, говорила женщина, — оно мне всё равно уже большое. Её пальцы напоминали ветки, процесс был необратим. — Может, купишь небольшой домик для семьи. У тебя есть семья? — миссис Арчинсон заглянула в опущенное от смущения лицо Розали. За секунду в голове вспыхнули воспоминания о маме и сестре. Семья когда-то была. Может, если бы они пережили зиму того года, она бы даже обрадовалась возможности купить свой дом. Но теперь Розали становилось страшно от подстерегающей её в любом пустом помещении тоски. Поэтому она и пошла работать служанкой: вокруг всегда есть компания. Как будто у неё был выбор. — Нет, — ответила она, не поднимая взгляда на постыдившуюся своего вопроса о семье миссис Арчинсон, — а что будет с нами? — С кем? — энергично спросила хозяйка, обрадованная тем, что служанка наконец поддержала это подобие диалога. — Со всеми нами: Мирабель, Астрид, Линда, Донна? — с заботой в голосе перечисляла она имена своих подруг, — кому мы достанемся? Если... — Я что-нибудь придумаю, — конечно, хозяйка не задумывалась о судьбах прислуги до этого момента. Женщина с ужасом осознала, что не воспринимала их как людей, а Розали вообще первая, с кем она заговорила на равных. — А кольцо всё-таки возьми, — худые обессиленные болезнью пальцы посчитали украшение непосильной ношей. Раздался тихий звон, и полёт по ступеням лестницы вниз сопроводили взволнованные вдохи. И каким же интересным и долгим может быть путь маленького колечка. Хорошо всё-таки, что вещи не умеют разговаривать, иначе у человечества не осталось бы секретов. Ведь так приятно держать в руке то, что хранит в себе историю в несколько томов. Словно эксклюзивная книга, ожидающая именно тебя. Может, поэтому люди сходятся друг с другом, ведь легко любить, не зная и не замечая царапин и ошибок ювелира. Только потом, присмотревшись, привыкнув, история начинает казаться банальной и перестаёт служить доказательством прошлого. Ощущение, что перед тобой уже не сокровище, не реликвия, а безделушка. А может, безделушкой стал ты сам? И не хочется меркнуть на фоне золотого свечения. Нужно погасить. Оставить золото на солнце. В Подземелье солнца не было. Фарлан подобрал кольцо вдалеке от лестницы. Оно не успело поразить его игрой света с поверхности, однако впечатление от находки не становилось менее ярким. — Вот. Говорил же, — украшение заняло середину стола под победный клич Фарлана. Изабель, поставив колени на стул, всем корпусом наклонилась к кольцу. Знакомая ладонь отодвинула её голову, и она с разочарованием выдохнула, желая подольше рассмотреть драгоценность, чуждую для них всех. Леви удивлённо вскинул брови, крутя изделие, зажатое между большим и указательным пальцем. — Неплохо, — взглянув на Фарлана, пометил он, — как достал? — Оно, можно сказать, само ко мне прикатилось, — знакомый сюжет отозвался в воспоминаниях Леви. «... интересно, почему люди не обмениваются на свадьбе ожерельями, чем тебе не драгоценность? Ноожерелье не сможет привести тебя к твоей судьбе, а кольцо — сможет. Оно ведь круглое, вот и прикатится.» Сознание, кишащее сомнениями, вопросами, планами и раздумьями, оставило место для призрачных образов из другой жизни. Леви не хотелось называть своё детство таковым, ему было комфортнее думать о прошлом, как о некой реинкарнации. — Нужно решить, как этим грамотно распорядиться. — Дай хотя бы секундочку порадоваться, а потом уже распоряжаться, — Изабель произвела жалкую попытку выхватить кольцо, но даже приблизиться не успела, как Леви среагировал и легонько стукнул её по руке, — давайте хотя бы отметим, что ли. Не совсем целые ввиду подземной жизни, но идеально чистые тарелки расположились напротив празднующих. Недавно купленный чай издавал одурманивающий аромат, но был ещё слишком горячим. Пар рисовал замысловатые узоры в воздухе, расслабляя своими плавно исчезающими движениями. Изабель жадно схватила горбушку, и пританцовывая от удовольствия, принялась откусывать большие куски. — Жуй лучше, — Леви сел за стол последним, как обычно слишком занятый мытьем посуды и приготовлением чая. Он оглядел Фарлана и Изабель, запечатлевая эпизод спокойствия и уюта, посещавший их так редко. Стук тарелок о стол, свист кипящего чайника, скрип пододвигающихся стульев вызывали ощущение безопасности и неприкосновенности. Даже круглый влажный след на столе, оставшийся от чашки, не так сильно раздражал Леви. — М, шикарно, — сделав маленький глоток, сказал Фарлан. — Ты имеешь полное право оставить кольцо себе, — начал Леви. Аппетит пропал, когда неоправданное чувство тревоги прокралось в его голову. Оно забивалось в самый дальний угол, и его невозможно было поймать и спросить, что же ему неймется. Поразительно то, какую власть это чувство имело над телом. Захочет — не уснёшь даже если валишься с ног после тяжёлого дня. Ляжешь на бок, а в ушах слышно собственное сбитое сердцебиение. Отвратительное состояние — ни спать, ни ничем полезным заняться не получается. Но больше всего Леви не любил то, что неизменно сопутствовало тревоге. Ощущение приближающейся беды, и ты не то, что не можешь ничего сделать, а даже понятия не имеешь, как и от чего обороняться. — Я подумал, оно может пригодиться в тяжелый момент. Как запасной план, — сказал Фарлан, и переживания Леви подкрепились. Тяжелый момент. Значит, не только его обуревает это чувство. Лишь бы не прогадать, понять, когда пора остановиться или же, наоборот, действовать. Изабель закашлялась, и каждый вдох становился резче и короче. Её глаза панически расширились, руки судорожно искали опоры, требовали помощи. На тарелке лежала всё та же горбушка, которую Леви посоветовал жевать лучше. Судя по сложившейся ситуации, она не стала его слушать. Фарлан вскочил со своего места и бросился к Изабель, но решительность дала трещину, когда он понял, что не знает, как оказать помощь. Леви поспешил к ним, устремившись приподнять девушку под руки. Сначала им показалось, что у Изабель уже начались предсмертные судороги, но увидев её озорной взгляд, за которым последовала волна заливистого смеха, они поняли, что инцидент оказался вполне себе спланированным розыгрышем. Леви схватил Изабель за шиворот рубашки и пристально изучил её лицо, чтобы окончательно убедиться в злом умысле. — Тебе повезло, что я не успел начать помогать. Было бы обидно сломать тебе рёбра из-за твоих шуток, — укор во взгляде Леви затмил былое беспокойство. Изабель хоть и продолжила смеяться дальше, но мысленно ругала себя за необдуманный поступок, потому что Леви мог сломать рёбра. И не только. Когда они только познакомились, Изабель поймала себя на мысли, что хотела бы быть такой же, как Леви. И это не имело ничего общего со слепым подражательством, она мечтала о чувстве безопасности, которое неизменно сопровождало её, находясь рядом с ним. Леви учил их азам обороны и ножевого боя, как пользоваться УПМ, группироваться, балансировать и уклоняться. Изабель внимала каждому его слову и делала большие успехи, но ни ей, ни Фарлану не удавалось угнаться за старшим. Она переживала по этому поводу, искала одобрения и подтверждения своей силы. Изабель знала, что может защитить себя, что никакой пьяный двухметровый мужик не устоит перед её ловкостью и скоростью. В этом её опять-таки убедил Леви. Он стал живым доказательством того, что умение управлять своим телом важнее веса, роста и мышц. Изабель была в восторге от того, как реагировали люди, получившие сокрушительный удар от того, кто ниже их на голову. А позже ей самой удалось вкусить это чувство, когда у её ног оказалось два передних окровавленных зуба. Изабель не помнила, кем был её обидчик, но его лицо в тот момент она хранила в голове, как подтверждение своей мощи. Прижатая ко рту ладонь, искривленная от удивления и боли физиономия, молящий о пощаде взгляд и прощальное «стерва!» перед трусливым побегом подальше от рыжей девушки. Но всё-таки с Леви они и рядом не стояли. Чем дольше Изабель наблюдала за ним, тем больше убеждалась в том, что сила его далеко не в приёмах и скорости. Это можно было сравнить с накопленной энергией, исходящей из сердца и растекающейся по венам. Она существовала задолго до самого Леви, а он сам словно унаследовал её и позволил стать частью себя. Изабель была уверена, что принять эту силу было непросто. Леви, возможно, ещё не знает, чем он заслужил такое проклятие. Если бы он мог отделить от себя хотя бы малую долю этого груза, то точно бы поделился с другими. Тогда  Изабель поняла, что быть как Леви — не совсем то, к чему нужно стремиться, потому что его несокрушимость была утешительным бонусом по сравнению с этой пожизненной ношей. В конце концов, как бы силён он не был, он человек. Может, в сочетании с безнравственностью и отсутствием эмпатии Леви бы считал свои способности благословением, которое давало ему право творить страшные вещи. Но тогда бы это был не Леви. Однако ноша не всегда представляет из себя что-то материально ощутимое и неподъёмное. Даже кольцо может проседать в кармане, словно камень, который не позволит выплыть на поверхность, тогда остаётся только хлебнуть горькой воды и барахтаться дальше. «Доверься нам» В тот день Леви впервые увидел звёзды и в последний раз говорил с самыми близкими ему людьми. Они ещё перекинулись парой фраз перед той самой вылазкой, насчёт убийства командора, насчёт их стратегии и насчёт кольца. Переломный момент, когда Фарлан, одетый в форму разведкорпуса, протянул Леви украшение со словами: «Пусть пока у тебя побудет» Они и не думали прощаться, они не были напуганы, наоборот, Изабель и Фарлан были воодушевлены. Леви знал, что они могли бы стать прекрасными солдатами, но чем дольше он находился в разведкорпусе, тем больше убеждался в том, что поток жертв при каждой вылазке не сокращался. Было страшно узнавать трупов в лицо и вспоминать, что эти шатающиеся в повозке туши недавно вставали в пять утра, чтобы разобраться в ремнях УПМ, терпели, учились, падали и снова поднимались вверх. Они также когда-то уверяли своих родных и близких, что с ними всё будет хорошо, хотели, чтобы в них верили. Напуганные решением своего ребёнка, брата или сёстры, родственники всё равно обретали уверенность в силе родного человека. Словно они не знали цифр, не видели повозок с торчащими конечностями, не слышали истошные крики встречающих. Этот ужас был неотъемлемой частью жизни, и все знали, что по-другому быть не могло. Наверное настоящую любовь всё же сопровождает убеждение в неприкосновенности любимых. Кстати говоря, о ноше. — Эвандер, у тебя вода выплёскивается. Хватит силами мериться, неси нормально, — прикрикнула Варвара шаркающему обувью другу. Тонкая железная ручка резала ладонь, пальцы побелели от длительного давления на них. Но ни в коем случае нельзя было останавливаться, ведь «А если бы это был вопрос жизни и смерти?» «А если бы за нами гнались?» Эвандер умел мотивировать, а Варвара во многом видела возможность. Двое детей, осознавшие свою беспомощность, никогда не брезговали  подручными материалами. Булыжники они метали вдаль, чтобы добавить силы удару, отбивали костяшки о деревья и лица друг друга, проверяли свои тела на выносливость длительными пробежками с грузом. Все эти силовые тренировки даже не требовали организации, так как каждый день их жизни подразумевал собой накопление полезных для них навыков. Как и сейчас, например, Эвандер пытался опередить Варвару, удерживая ведро, с обеих сторон которого плескалась вода. Девушка же не стремилась соперничать, потому что хотела уберечь каждую капельку, стоившую ей болезненными мозолями и исцарапанными щиколотками. Родник в их районе будто специально расположили так, чтобы максимально сложно было донести до дома хотя бы половину ведра. В один момент проложенная камнем тропинка обрывалась и превращалась в скользкий пологий склон. Влажная грязь напоминала своим видом кошмарного слизня, готового испачкать подол платья и обувь, забиваясь между пальцами и напоминая о себе весь обратный путь. Зато какой открывался вид оттуда. Варвара каждый раз замирала и пыталась вдохнуть как можно больше воздуха. Ей казалось, что вместе с ним она впитает в себя и этот пейзаж. Повезёт ещё, если увидят лягушек на роднике, это вообще считалось праздником. Лягушек сегодня не было, но была забавная улитка, махающая им усиками. — Смотри, с тобой здоровается, — попыталась подбодрить младшую сестру Варвара. Но та лишь закатила глаза, в очередной раз напоминая о том, что она уже не ребёнок. С каждым годом из арсенала старшей пропадали уловки, работающие на Барбару. Если ещё брать в учёт умение Варвары врать на ходу, подстраиваясь под то, что люди хотели слышать, то скоро у неё не останется ни одного способа воздействия на юный разум Барбары. Потому что младшая хотела знать правду и уже давно начала различать  выражение лица Варвары, когда в воздухе гремел вопрос, не характерный для одиннадцатилетнего ребёнка. Улыбка девушки с пугающей скоростью становилась искусственной. Было действительно жутко наблюдать за тем, как плавно растягиваются тонкие губы, и как прямые от природы брови приподнимаются чужой для их естественной формы дугой. «Ты хочешь это знать?» Варваре не нужно было спрашивать вслух, Барбара всё читала по её лицу. Был восемьсот сорок первый год. Варваре — шестнадцать, а Барбаре — одиннадцать. Пугающий возраст. Потому что было очевидно, что следует потом. Варвара хорошо помнила, как проснулась с давящей болью в груди, и уже готовилась писать завещание, искать тех, кто позаботился бы о младшей сестре. Пока однажды не смогла протиснуться через покошённый жизнью забор, который всегда разделял её от людей, обнаруживших пропажу кошелька. Нога прошла без проблем, рука привычно нашла опору, оставалось наклонить голову, и корпус бы уже был на безопасной границе. Но она застряла в районе груди. Варвара пыталась прижать её к грудной клетке, однако мягкая ткань не желала поддаваться. И хотя топот людей уже приближался, время тогда словно замедлилось. Неужели это всё? С тех пор Варваре казалось, что женские тела пытаются медленно уничтожить самих себя. Когда Барбара была ещё совсем маленькой, к счастью, у них по соседству жила женщина с пятью детьми. Её звали Ангелла. Она сцеживала молоко и делилась им с Варварой, чтобы старшая могла прокормить свою сестру. Маленькая девочка, в ужасе от заходящегося в плаче голодного ребёнка, побежала к дому соседки. Отец выгнал их. Даже заставил отойти подальше, чтобы не слышать плач. Варвара с заложенными ушами и болезненно ноющими от укачиваний мышцами постучала в дверь локтем. Хотя ор наверное было слышно издалека. — Чего такое? — на пороге появилась высокая женщина с ребёнком на руках, примерно такого же возраста как Барбара, — где ваша мама? Ангелла сердито вгляделась в мертвенно бледное лицо и узнала в этом ходячем трупе девочку, жившую по соседству. Весёлую малышку, которая ходила с мамой за ягодами, собирала цветы и пела песни. Женщина знала, что их мать умерла. Но неужели некому за ними присмотреть? — Варвара? — она хорошо запомнила необычное имя, — заходи-заходи. Было стыдно и неудобно вот так нагло, ничего на объясняя, приходить в дом к той, у кого таких же орущих детей хватает. Но было бесполезно что-то говорить, Варвара уже саму себя не слышала от криков. В маленькой комнате было четверо детей. Шумно. Плач Барбары заглушили визги бегающих погодок пяти лет. Ещё один мальчик, на вид года два, пытался выбраться из комнаты, которую Ангелла поперёк загородила оторванной дверью. Получалось так, что она могла видеть сына, но при этом он не мог выйти. Девочка ещё младше пыталась подойти к своей маме, неуклюже опираясь на деревянную мебель. Пятый ребёнок был на руках у женщины. — Что, успокоить не можешь? — с издёвкой спросила Ангелла. — Нет. Она голодная, — Варвара убрала с лица сёстры пелёнку, и наружу выглянуло фиолетовое лицо задыхающегося от коликов ребёнка. Соседка, поняв критичность ситуации, тут же засуетилась. С тяжёлыми вздохами она побежала за миской, вынимая из платья одну грудь. Молоко заструилось, и дети самой женщины затихли, думая, что сейчас их покормят. Варвара отвернулась, почему-то решив, что её взгляд может смутить Ангеллу. Хотя было очень интересно. Она слышала только звук заполняющейся деревянной миски. Заскрипели половицы от тяжелых шагов, и девочка приняла тёплую бутылочку с молоком. Почти полная. Дети сообразили, что кормить собираются не их, и начали противно хныкать и дёргать женщину за подол. — Иди быстренько, пока мои ещё спокойные. Бутылочку потом верни, — на домашнем платье Ангеллы появилось пятно на стороне той груди, которую она сцедила. Варвара села на лавочку и удивилась тому, как месячный ребёнок крепко обхватил губами бутылочку. Барбара довольно булькала, не отрываясь. В глазах крохи понемногу возрождалось спокойствие и умиротворение. Ангелла, закрыв за гостьей дверь, задумалась. Она выявила у себя способность входить в некий астрал, даже шум, издаваемый детьми, утихал. После подобных путешествий женщина пробуждалась в разных местах, не помня, как она там оказалась. Сначала её это не сильно заботило, ведь ничего такого не происходило. Ангелла открывала глаза и уже знала, что увидит — таких же резвящихся детей, которые даже не заметили валявшейся с ног матери. «Неблагодарные говнюки» Автоматически проносилось в её голове. Хотя они ведь дети, что они понимают? И чувство вины вишенкой на торте, состоящего из усталости, бессонницы, больной спины, копчика, таза украшало это ассорти бессилия. Она тогда подумала, неужели за девочками никто не смотрит? И её реальность ответила, рыкнула, сметая малейшую надежду на иной исход. «Посмотри на это. Ты гниешь заживо. Муж, конечно же, ушёл. А кому ты вообще нужна? Со всевозможными болячками, подурневшая, растолстевшая. Ещё и с этими спиногрызами». В своих бессознательных состояниях Ангелла не знала боли, отчаяния, криков. Она просто летела над миром шальной птицей, разгоняясь так, что дух захватывало. Женщина давно не ходила в лес или на любимое озеро, но образы детства проносились под ней такими, какими она их помнила. По-детски преувеличенными, но от этого ничуть не хуже. Отдаляясь от дома, Ангелла старалась улететь так далеко, чтобы сил на обратный путь не осталось. И не слышать криков. Надо же, стоило ей исчезнуть, раствориться в облаках, с земли слышались жалостливые зовы детей. Нет. Лучше прилетайте ко мне. Встретимся там. Барбара позвала копошившуюся с причёской Варвару. Она вышла во двор, держа в руке три прядки недоделанной косы, и изумлённо вскинула брови. Длинные волосы, освободившись от хватки худых пальцев, разбежались по острым плечам. Они смотрели на повешенное тело, не сомневаясь в том, кто это. С этой яблони Ангелла угощала их яблоками, а теперь сама висит на ветке. Варвара выбрала эту картину напоминанием. Не повторять ошибок соседки. Она не считала нужным закрыть глаза младшей сестре. Это хороший урок. И до школы переться не нужно. Был восемьсот сорок первый год. Варваре — шестнадцать, а Барбаре — одиннадцать. Одна из них уже начала привыкать к новому телу.