Купидон

      Джинки устало потер переносицу. На тренировочной площадке стояли привычные шум и гам: совсем молоденькие купидончики, только-только окончившие летные курсы для начинающих, никак не могли успокоиться. Наконец-то в их проказливые, зудящие от желания напакостить ручонки попал главный, по их мнению, атрибут купидона – боевой лук. И пускай «орудие любви» было еще не табельным, а всего лишь учебным, но даже обладания такой простенькой моделью с урезанным функционалом им было достаточно, чтобы начать выкатывать грудь колесом и с легким презрением поглядывать на «мелкоту», находившуюся уровнем ниже, чьи летные курсы должны были закончиться только в следующем семестре. Но не поэтому Джинки изо всех сил подавлял желание закатить глаза. К заносчивой ребятне он давно привык и научился ставить ее на место. Причина легкой досады молодого инструктора возвышалась на добрых три, а то и все четыре головы над основной массой учеников и меланхолично рассматривала давно знакомое ей стрельбище на предмет нововведений. О, Джинки не понаслышке знал этого олимпийца. Чхве Минхо – один из лучших купидонов на весь Олимп – славился своей исполнительностью: выполнял поставленные планы быстро, четко и всегда сверх нормы. Его давно ожидал головокружительный подъем по карьерной лестнице, если бы не одно существенное «но». Раз в несколько сезонов на него «Находило». Именно так, с большой буквы «Н». Из адекватного неконфликтного купидона-трудоголика Минхо превращался в самого настоящего берсерка. Он бессистемно влюблял людей направо и налево, наплевав на выданные ему структурированные списки. Естественно подобное поведение являлось не приемлемым для порядочного купидона. Минхо вызывали на ковер, проводили профилактическую беседу (в народе попросту устраивали выволочку с депремированием и штрафными работами), после чего отправляли проходить комиссию на проверку профпригодности. Вот так и получилось, что Джинки довольно часто виделся с Минхо. Чхве был отличным стрелком, Джинки, как молодому подающему надежды специалисту, опыта работы которого, к сожалению, все еще не хватало для перевода в инструкторы старшей группы, нечему было его учить. Однако комиссия также предполагала проверку базовых знаний и навыков, в том числе и стрельбы из лука, перечить же решению начальства ни Джинки, ни Минхо не смели.       Коротко выдохнув, (привык – не привык, а небольшая нервозность всегда сопутствовала знакомству с новым классом) Джинки натянул дежурную улыбку, нейтрально-приветливую, задававшую допустимые границы вольности в общении. - Класс, успокоились. – Мелкота тут же поутихла, а те, что стояли рядом с Минхо, без того выглядевшие немного пришибленными, прижались друг к дружке еще плотнее, образовав небольшую зону отчуждения вокруг монументального олимпийца. – Меня зовут Ли Джинки, и с сегодняшнего дня я буду вести у вас курсы по стрельбе.       Едва он произнес последнее слово, как притихший было класс единодушно ахнул в благоговейном восхищении и буквально взорвался вопросами: - Учитель, а когда у нас будут полевые работы? - А вы стреляли по настоящим людям? - А сколько на вашем счету пар?       Улыбка Джинки стала мягче, с толикой грусти и некоей ироничной горечью. Когда-то и он был таким же восторженным юнцом. Не сказать, чтобы сейчас он был шибко старым, всего-то три сотни лет с небольшим хвостиком, но приобретенный во время работы опыт и понимание скрытой за красивой оберткой истинной сущности их Конторы успели наложить на него отпечаток циничности. Трудно искренне верить в то, что создаешь по заданиям, выданным «сверху».       Только один ученик из группы сохранял молчание, понимая и отчасти разделяя иронию, мелькнувшую в улыбке Джинки. Минхо был всего на двадцать лет моложе и, в отличие от Джинки, по долгу службы много контактировал непосредственно с людьми. На его счету было куда больше созданных и разрушенных пар, он обладал бо́льшим опытом и мог бы рассказать множество интересных историй подрастающему поколению, но не делал этого. Джинки бросил короткий взгляд в сторону Минхо. Он точно не хочет вызваться добровольцем и сунуть палец к голодным до знаний «пираньям»? Просить о помощи Джинки не собирался, гордость преподавателя не позволяла, однако если бы Минхо сам проявил инициативу, то мешать ему Джинки бы не стал, наоборот, с удовольствием передал пальму первенства в руки, по возможности дополняя его рассказ в меру своих скромных познаний по практической части. Однако Минхо выбрал безучастное молчание, что вызывало легкую обиду, но вместе с тем понимание. Джинки выполнял свою работу, Минхо – свою. Все, чего Чхве сейчас требовалось, это получить отметку о прохождении курса, не более того.       Минхо ответил на взгляд Джинки своим – цепким, давящим. В практически черных омутах гасились любые эмоции. Было совершенно непонятно, о чем думал олимпиец в данный момент. В одном Джинки был уверен на все сто процентов: Минхо внимательно следил за ним. За каждым его движением, подмечал мельчайшие детали, будь то непослушный кудрявый вихор, зацепившийся за короткие реснички и нетерпеливо сдутый с лица, или мелькнувшие зубки, буквально на секунду прикусившие пухлую нижнюю губу. Подобное внимание отчего-то взволновало Джинки. Кровь прилила к щекам, опалив лицо жаром. Сердце зашлось неровным галопом. Сглотнув ком в горле, он отвел свой взгляд, разрывая возникшую между ним и Минхо вибрирующую от некоего невысказанного чувства нить. Сколько бы ни был смущен Джинки, от обязанностей наставника его это не освобождало. Тряхнув каштановыми кудряшками, он переключил внимание на остальной класс. - Конечно, и я выходил на задания. На моем счету необходимая для выпуска стрелка норма – сто соединенных пар и пятьдесят разъединенных. Полевые работы у вас будут еще не скоро и не со мной, а на старших курсах. И, кстати, верните луки на стойку, сегодня они вам не понадобятся.       Раздались недовольные возгласы и стоны. Ученикам не терпелось начать учиться стрелять. Джинки натянул на лицо постную мину строгого, глухого к капризам учеников преподавателя. До практических занятий с луком должен был пройти еще не один урок. Сначала «пуховичкам» (так называли молодых купидонов, чьи пуховые мягкие перышки еще не до конца сошли с крыльев) следовало выучить правильные стойки, натренировать дыхание, развить гибкость рук и пальцев. Параллельно их обучали основам концентрации и управления духовной энергией. Выстрелить из лука или подойти к человеку и пырнуть его особой стрелой – не одно и то же. В подобном варварстве не было силы, вряд ли любовь, созданная таким образом, проживет долго. Также недостаточно просто метко запустить стрелу. Надо суметь вдохнуть в нее жизнь, разбудить заключенные в наконечнике эмоции, и при этом не переборщить с ними, чтобы человеческое сердце выдержало. Неспроста боевые луки, в отличие от тренировочных, были живыми, они усиливали своего хозяина и помогали ему более точно концентрировать духовную энергию в узконаправленный луч. Быть купидоном – настоящее искусство. Оно предполагало красоту, грацию, выверенность каждого движения. Чувственность, в конце концов. Помимо навыков владения луком и полетного мастерства, купидон развивал психологическую чуткость, эмоциональную восприимчивость, учился разбираться в аурах людей. Правильно считав ауру, подобрав идеального партнера, подходившего точно пазл незаконченной картине, и рассчитав необходимую концентрацию силы, купидон мог создать прекраснейшую любовь, способную пройти все невзгоды и остаться с людьми до конца их жизни. Либо же помогал оборвать чувства, которые, отравляя ауру, медленно убивали своего носителя, неспособного самостоятельно справиться с воспоминаниями о прошедшей любви и смириться с предательством. Но на это требовалось время, которого зачастую не хватало. Академия купидонов была создана для того, чтобы обучать новые квалифицированные кадры, способные избегать лишь глобальных – Непоправимых – ошибок. С приростом населения Земли любовь поставили на конвейер: разрабатывались количественные и качественные планы по влюбляемости, расставаниям, изменам, рождаемости и далее по списку. Не за всем удавалось уследить, те же купидоны, будучи не в меру любвеобильными по своей природе, нередко влюблялись в людей (оттуда-то и пошли сказки об ангелах, спустившихся с небес), но, в общем и целом, Небесная Канцелярия держалась в рамках заданных показателей. Списки, присылаемые сверху, сильно упрощали работу, однако, по мнению Джинки, убивали вдохновение. Искру. Любовь, созданная «по списку», была картонной, пустой, и жила совсем недолго. Такую и вспоминать-то было, как минимум, стыдно. Именно поэтому Джинки оставил профессию стрелка и ушел в преподаватели. Не хотел расстраиваться, наблюдая за однообразными сценариями любви и ненависти.       Джинки невольно посмотрел на Минхо. Вот кто не боялся идти против налаженной системы. Вот кто в своем отчаянном безрассудстве продолжал создавать прекрасные истории, наполненные искренними чистыми чувствами. За это Джинки безмерно восхищался им и с трепетом ожидал каждую новую написанную им историю.       Минхо, будто дожидаясь его взгляда, угрюмо улыбнулся и вместе с остальными учениками пружинистым шагом направился к стойкам, чтобы вернуть тренировочный лук на место. Щеки Джинки вновь залились краской. Да Минхо же откровенно его дразнил! Уж кто-кто, а он точно должен был знать, что практические уроки стрельбы будут проводиться никак не на первом занятии. А Джинки его еще и расхваливал мысленно. Вот ведь! Кусая губу в волнении, Джинки проводил взглядом широкую спину олимпийца. Интересно, почему Минхо каждый раз загонял себя на самое дно? Мог бы проштрафиться по-маленькому, пересдать курсы вышки и быстренько вернуться к работе, но нет. Ему будто жизненно необходимо было доводить до унизительной комиссии по подтверждению квалификации. Состоявшиеся купидоны-стрелки только крутили пальцем у виска. Джинки же испытывал к Минхо сочувствие, считая его непризнанным гением. В его «Находящих» приступах ощущался порыв…       Занятие продолжилось, когда все выстроились в линию. Джинки начал с разминки. Сказать, что Минхо был далек от человеческих представлений купидонов в виде пухлых пупсиков с золотыми крылышками и диатезными красными щечками – ничего не сказать. В облегающей спортивной футболке и тайтсах он выглядел сногсшибательно, особенно на контрасте с угловатыми подростками, которые рядом с ним походили на безбородых прыщавых гномов. Эластичная ткань одежды нисколько не скрывала, а, наоборот, подчеркивала рельефность совершенного тела. Накаченные мышцы перекатывались под бронзовой кожей в гипнотическом танце, привлекая к себе все внимание. Упражнения, направленные на разминку шеи, превратились в настоящую пытку. То, как Минхо запрокидывал голову и неторопливо поводил ею из стороны в сторону, выставляя на всеобщее обозрение двойной кадык, было достойно кисти Рафаэля. Мягкие тени ложились на малейшие впадинки и рельефы, делая сильную загорелую шею особенно притягательной. Так и хотелось провести по ней самыми кончиками пальцев, чтобы убедиться, такая ли она бархатистая, какой казалась на вид? Джинки стоило огромных усилий не залипать на Минхо каждую секунду и пытаться продолжать занятие в обычном режиме. Получалось плохо. Взгляд словно намагниченный все время возвращался к олимпийцу, чтобы не пропустить ни единого мгновения. Мысли путались, и Джинки то и дело совершал глупые ошибки, когда демонстрировал очередное упражнение. Раздосадованный своим слабоволием и неспособностью должным образом сконцентрироваться на работе Джинки под конец урока отправил предмет своего невольного пристального внимания подальше от себя, заставив своих подопечных пробежать по стадиону целый марафон на выносливость, запретив им пользоваться крыльями. Это оказалось не самым лучшим решением. Вымотанные до предела «пуховички» едва доволокли ноги до раздевалки, даже сил бурчать ругательства в адрес озверевшего преподавателя у них не осталось. Минхо же выглядел возмутительно бодрым, только обсыпанная бриллиантовыми бисеринами пота кожа, мягко поблескивавшая под ласковым солнышком, выдавала то, что олимпиец выкладывался наравне со всеми.       Джинки постарался придать своему лицу невинный вид, будто не он пялился на Минхо почти все занятие, когда тот вместо того, чтобы отправиться к раздевалкам вслед за остальными учениками, пошел прямиком к Джинки. - Привет. Давно не виделись. - Да уж. В этот раз ты долго. Почти три сезона продержался.       Молодые олимпийцы рассмеялись. У них вошло в привычку считать, сколько времени прошло между их вынужденными встречами. Это было даже в какой-то степени забавно. И азартно. - Получается, я тебе проспорил. – Джинки расслабился, окончательно оставив формальную роль преподавателя. Общаться с Минхо на равных ему было гораздо комфортнее. – Я ставил максимум на два сезона. И каково твое желание? - Пойдем на стрельбище? А то эта разминка только раззадорила меня. - Серьезно? Ничего поинтереснее придумать не смог? - Эй! Это же мое желание, а не твое! – Минхо притворно насупился, но не смог долго удерживать недовольную мину и вновь широко заулыбался. Что-то теплело на дне его бездонных черных глаз, обращенных на Джинки, вот только не удавалось понять что именно. Он умело прятал те эмоции, которыми не хотел делиться. – Только не с этим. – Минхо снисходительно кивнул в сторону стоек с учебным инвентарем. – Где твоя красавица?       Джинки вдохновенно улыбнулся. Он не так часто брал в руки Стремительную – лук, принадлежавший только ему, выбравший его – предпочитая на работе использовать учебный, чтобы проще было объяснять новичкам принципы работы с ним, заодно не вызывая у них зависть. Но каждый раз, когда он ощущал ее приятную тяжесть в руке, ее теплое древко в оплетке, он испытывал благоговейный трепет. Джинки провел по воздуху, нащупывая складки подпространства. Небольшой тайник раскрылся перед ищущими пальцами упругими слоями, рука скользнула в пространственный мешок уже по самый локоть, прежде чем нащупала знакомое до мельчайшего изгиба древко. Стремительная тут же отозвалась на касание и мелко завибрировала, выражая радость от встречи со своим хозяином. Джинки вынул ее из тайника, ласково огладил лакированное плечо, скользнул пальцами по полочке , безмолвно здороваясь со своей красавицей, после чего легко подхватил ее за рукоять. Стремительная была сравнительно небольшой по размеру и относилась к рекурсивному типу луков с элегантным обратным изгибом на концах. Гибкая, стройная, норовистая как все олимпийские вишни. Завоевать ее доверие оказалось не так-то просто, но узы, связывавшие их, от этого впоследствии стали только крепче. Колчан с простыми стрелами Джинки снял уже со стойки. Особые стрелы выдавались строго под роспись и, как материально ответственное лицо, тратить их на стрельбу для души, во время которой инвентарь мог повредиться, Джинки не имел права. Перекинув снаряжение через голову, он закрепил дополнительные ремни на талии для устойчивости. Минхо последовал примеру старшего товарища и также проник в подпространство за своим табельным орудием. Джинки с уважением поприветствовал строгую Искру. Практически идеально прямая, в мощности она нисколько не уступала Стремительной, и за счет своих немалых размеров выглядела внушительно. Конструкция их отличалась не только по типу. Искра не имела специальной полочки, облегчавшей прицеливание и в разы сокращавшей на него время, однако Минхо это нисколько не беспокоило. Он доверял Искре так же, как и она ему. Они составляли слаженную команду, притеревшись друг к другу за годы службы. Темное отполированное дубовое древко, так похожее на цвет глаз Минхо, только более холодного оттенка, красиво отблескивало на солнце. Минхо без видимых усилий подхватил свой лук, бывший на самом деле достаточно тяжелым, и в приглашающем жесте указал в сторону стрельбища.       Пускай Джинки и делал вид, что недоволен очевидным желанием Минхо, на самом деле ему самому не терпелось потягаться в мастерстве со столь сильным противником. Он буквально заставлял себя шагать размеренно все то время, что они шли к стрельбищу. Разыграв очередность на монетке, Джинки едва сдержал победный возглас – он стрелял первым. Минхо встал неподалеку от линии стрельбы, игнорируя безопасную зону ожидания. Сложив руки на груди, он с легким прищуром уставился на соперника, на губах его играла едва заметная загадочная улыбка. Минхо включился в игру и уже производил расчеты с поправкой на ветер и положение солнца. Джинки же, полностью отрешившись от противника, сосредоточился на себе, стараясь унять дрожь возбуждения. Только удостоверившись, что совладал с бурлящими эмоциями, он достал из колчана стрелу, плавным движением наложил ее на тетиву и принял стойку. Тело напружинилось, но не той тянущей болью напряженных мышц, а, наоборот, наполняясь силой и особенной легкостью. Джинки всем существом представлял собой гибкую хлесткую ивовую ветвь. Он медленно выдохнул и подтянул тетиву еще немного, пока пальцы не коснулись щеки. Деревянные плечи лука, казалось, вот-вот треснут от напряжения. Новички в этот момент зачастую зажмуривались от страха, но Джинки знал, что Стремительной еще далеко до ее предела прочности, а ощущение ломающегося дерева рождено слабостью и неопытностью самого лучника. Стремительная запела в его руках. Ей тоже не терпелось выстрелить. Ветерок взъерошил волосы, бросив непослушную челку в глаза, после чего весь мир, казалось, замер в звенящем ожидании. Сердцебиение замедлилось. Дыхание стало ровным и глубоким. Подушечки пальцев даже сквозь ткань специальных перчаток ощущали гудение тетивы. Джинки мог уже не глядеть на мишень, он знал, что попадет точно в «яблочко».       Выдох.       Тонко взвизгнув, стрела сорвалась с места, на прощание мазнув оперением по ставшей чувствительной от испытываемого возбуждения коже, и помчалась навстречу своей цели. Буквально несколько секунд, и раздался глухой звук разорвавшегося дерева. В траву упало несколько щепок, выщербленных острием наконечника. Джинки опустил лук и с удовольствием посмотрел на дрожащее древко стрелы, торчавшее ровно в середине красного кружка мишени. Он не сомневался в себе, но всегда было приятно получить подтверждение своего мастерства. Расплывшись в широкой улыбке, Джинки с легким поклоном уступил место у линии стрельбы. Минхо кивнул и коротко похлопал в ладоши, отметив красивый выстрел и исключительную меткость своего оппонента.       Минхо не торопился приступать непосредственно к стрельбе. Для начала он нарочито медленно размял кисти рук, затем достал из кармана свою пару перчаток и надел их. Ремешки туго обхватили запястья, очертив узкой черной линией выпирающие косточки. К проверке плотности прилегания ткани Минхо подошел с особой тщательностью, ничто не должно было помешать ему совершить точный выстрел. Каждый напальчник должен был находиться на своем месте: на большом и указательном пальце правой руки, на указательном, среднем и безымянном – левой. Подушечки скользили между пальцев, разглаживая эластичную ткань. Джинки подловил себя на разглядывании красивых крупных ладоней Минхо: на узоре вен, проступавшем сквозь тонкую смуглую кожу, игре сухожилий, отзывавшихся на малейшее движение. А едва различимый звук трения ткани о ткань, когда невозможно длинные сильные пальцы скользили друг между другом, и вовсе показался слишком интимным. Вспыхнув до корней волос, Джинки ненадолго отвел взгляд в сторону и не заметил, что ухмылка Минхо стала по-настоящему хищной. В глазах его пылал не только яростный огонь соперничества, но и жадное голодное внимание, которое, впрочем, он сумел усмирить до того, как раскрыл себя. Закончив с экипировкой, Минхо вскинул лук. Среагировав на знакомый звук, Джинки поднял взгляд и, затаив дыхание, наблюдал, как соперник принимает стойку, зеркальную его собственной, и прицеливается. Настроился на Искру Минхо гораздо быстрее, было видно, что со своим оружием он проводит в разы больше времени, чем Джинки. Темные глаза чуть прищурились, левый так и вовсе почти закрылся. Джинки едва сдержал выработавшуюся за столько лет преподавания привычку, чтобы не сделать замечание, но Минхо уже и сам исправился и раскрыл оба глаза. Брови хмуро сошлись на переносице. Все его лицо застыло напряженной маской, не осталось ни следа игривости. На резком выдохе он выпустил хвостовик. Короткий свист. И вот стрела Минхо вписалась точно в стрелу Джинки, вспоров ей оперение и расщепив древко до самой середины. Джинки ахнул, гневно сверкнув глазами, даже перья на крыльях встопорщились от возмущения. Какой откровенный вызов! Не ответив на самодовольную ухмылку Минхо, он снова занял место у линии стрельбы. Кровь стучала в ушах. Губы сжались в тонкую линию. Успокоиться никак не получалось. Стремительной не нравилось состояние хозяина, но перечить она не стала и сама постаралась привести их тандем к необходимому уровню гармонии. Очередная стрела лезвием вспорола воздух и вонзилась в стрелу Минхо, вгоняя ее в мишень. Первая же окончательно расслоилась и щепками осыпалась на землю.       Они провели на стрельбище несколько часов. И непонятно было, кто кем больше любовался: Минхо Джинки или наоборот. Вдохновенные. Легкие. Возвышенные. Делящие одно дыхание на двоих. И вроде не друзья, а так, просто знакомые, но столь трепетно близкие, когда плечом к плечу поражали цель за целью. Джинки редко стрелял сам для себя, считая, что на работе этого ему хватает. Но вот так, с тем, кто понимает твои эмоции без слов, это было восхитительное непередаваемое чувство, которое исцеляло душу.       Наконец, они оба выдохлись и со смехом признались в этом друг другу, день выдался действительно долгим и насыщенным. Луки были убраны обратно в тайники до следующего раза. Купидоны медленно брели в сторону раздевалок, болтая обо всем на свете. Им было комфортно друг с другом. И, пожалуй, при новой встрече они осознают, что стали друг для друга больше, чем просто знакомыми. Когда же настало время прощаться, Джинки не удержался и признался в том, в чем так давно хотел. - Минхо, знаешь… Твоя последняя пара… Это было пронзительно красиво. Правда. – Глаза Джинки сияли детским восторгом, даже обожанием, Минхо потерялся в них и едва слышал, что ему говорили. – Я считаю, что страйк ты получил незаслуженно. Ведь если не будет таких красивых историй любви, то кто в них будет верить? Когда мы сами уже не верим… – Закончил Джинки совсем тихо.       Минхо какое-то время стоял молча, осмысливая сказанное, буравя Джинки нечитаемым взглядом. Когда же он заметит то невысказанное… Наконец, Минхо разлепил губы и серьезно, без тени улыбки ответил: - Спасибо. Я ценю… твою искренность.       После чего, коротко попрощался, резко взмахнул крыльями и улетел прочь. Джинки проводил его растерянным взглядом, испытывая целую гамму чувств. Благодарность за приятно проведенный день. Недоумение и любопытство – что же заставило его настроение так быстро перемениться? Вроде бы только-только улыбался, а улетел хмурым и даже, кажется, немного расстроенным. И толика завистливого раздражения. Ему нравились соколиные крылья Минхо. Аккуратные, острые, стремительные, они позволяли совершать фигуры высшего пилотажа. Сам Джинки обладал бестолковыми голубиными, считавшимися классическими для купидонов, вот только в гонках они были абсолютно бесполезными. Потому-то Джинки не особо любил летать. Только стрелять. Вздохнув, он поплелся домой.

***

      Дни влились в привычное русло, наполненное рутиной, заботами и маленькими радостями. Джинки вел занятия в своем обычном режиме: учил молодежь, попутно для себя отмечая талантливых ребят; трудяг, которые при должном упорстве не уступят первым в мастерстве; и откровенных лодырей, которых приходилось призывать к порядку, чтобы из них получилось хоть что-то путное. Все шло своим чередом. Изменилось только поведение Минхо. Если в предыдущие аттестации он вел себя довольно тихо и выделялся из ряда учеников только ростом да пронзительным цепким взглядом, то теперь неожиданно стал более общительным. Он постоянно искал повод остаться с Джинки наедине после занятий и переброситься с ним хотя бы парочкой фраз. Поначалу это вызывало легкое недоумение, но вскоре Джинки привык к сложившемуся положению вещей и сам не заметил, как стал нуждаться в этом. Раньше они с Минхо никогда так плотно не общались вне рамок занятий, хоть их сообщество было сравнительно небольшим, и все купидоны, так или иначе, были знакомы друг с другом. Зато теперь Джинки с приятным удивлением отметил, что разговаривать с Минхо легко и приятно, темы для бесед находились сами собой. Поначалу они ходили вместе только на стрельбище. Затем добавились совместные обеды и вечерние прогулки. А перед одним из выходных Минхо и вовсе уговорил Джинки на невозможное: спуститься в мир смертных и провести там целый день. Поводом стал популярный во множестве стран праздник – День всех влюбленных, который у купидонов в шутку считался профессиональным. Джинки долго не соглашался и всячески старался перевести тему разговора. Ему было стыдно признаваться в этом, но он боялся спускаться в мир людей. Он так застращал себя видениями «картонных» чувств, что попросту не хотел видеть подтверждение своих собственных циничных мыслей. Было гораздо удобнее спрятаться за маской потерявшего веру в любовь брюзги, чем столкнуться с разочарованием нос к носу. Однако Минхо оказался достаточно упорным и даже настырным, чтобы взять Джинки измором. Из раза в раз он возвращался к своему вопросу и не отставал с ним до тех пор, пока не получил в ответ обреченное: «Да». Казалось бы, конец всем проблемам, однако они только начинались.       За триста лет люди сильно продвинулись в развитии, особенно это было заметно в последние десятилетия. Прогресс, несомненно, радовал, привнеся определенные удобства, но вместе с тем он отчасти усложнил купидонам жизнь. Если отвод глаз все еще действовал на людей, то для того, чтобы зазевавшихся купидонов не засняли камеры слежения, отделу технологического обеспечения в спешном порядке пришлось осваивать и внедрять стелс-технологии. В итоге каждому купидону, прежде чем спуститься в мир смертных, приходилось навешивать на себя «Щит Геракла» – сложное устройство, частично поглощавшее, частично отражавшее радиоволны, а также, при возникновении необходимости, подававшее универсальный сигнал, заставлявший камеры слежения развернуться в достаточной степени, чтобы купидон не попал в радиус ее действия. Именно поэтому купидоны были вынуждены практически полностью прекратить полеты в мире смертных, и высаживались точечно, в местах выполнения задания, потому что Щит не был всесильным. Это была неудобная, раздражающая, но необходимая мера предосторожности. Джинки впервые за долгое время надевал свой Щит, больше похожий на своеобразную тонкую кольчугу, чем на круглый металлический диск, которым воины в древности пользовались для защиты от мечей и стрел.       Кое-как справившись с высокотехнологичной «сбруей», Джинки перешел к следующей проблеме. Одежда. Будь его воля, Джинки бы и дальше носил тогу с сандалиями – удобная, нежаркая, в которой приятно поддувало – но он понимал, что тогда ученики не будут воспринимать его всерьез и попросту засмеют, поэтому приходилось худо-бедно одеваться по времени. Однако своеобразное отшельничество Джинки от мира смертных бросалось в глаза сразу же, стоило взглянуть на его гардероб. Если к спортивной форме нареканий не возникало, так как она обновлялась чаще всего, то повседневные наряды смотрелись откровенно диковато, начиная от сочетания цветов и заканчивая предметами самой одежды. Также не стоило сбрасывать со счетов и то, что на Олимпе царило вечное лето, и верхней одежды Джинки практически не держал, в то время как в мире смертных в самом разгаре стоял февраль. Спустись он в одной футболке и джинсах, смотрелся бы как минимум странно, а как максимум рисковал подхватить простуду. Джинки охватило смятение. С одной стороны ему неожиданно захотелось выглядеть прилично перед Минхо, а с другой – не выделяться среди людей. И он не был уверен в том, что справится с этой задачей самостоятельно. Промучившись какое-то время, Джинки сдался и скрепя сердце отправил Минхо сообщение с просьбой о помощи. Минхо материализовался буквально из воздуха, будто только и ждал подходящего повода встретиться пораньше. Под сконфуженные оправдания Джинки он критически осмотрел содержимое шкафа и безапелляционно постановил обновление гардероба. Впрочем, часть одежды он милостиво оставил, ссылаясь на цикличность моды, остальное безжалостно выкинул. Спустя еще полчаса мучительных сборов Джинки оказался облачен в старые потертые джинсы, спортивную футболку и кроссовки. Куртку по итогу ему одолжил Минхо, так как подходящей верхней одежды в гардеробе не нашлось. Она оказалась чуть великоватой по размеру, но Минхо с горячностью уверял, что оверсайз сейчас в моде, и Джинки смотрелся вполне прилично. Джинки недоверчиво поджал губы, но спорить не стал. Выглядел он далеко не так элегантно, как Минхо в светло-сером полупальто поверх черной шерстяной водолазки, модных джинсах и брогах, но хотя бы соответствующе времени. Сердце кольнуло досадой. Ему так хотелось поразить Минхо, но вместо этого удалось разве что рассмешить. Джинки робко предложил смотаться до местных бутиков, в надежде, что они надолго там застрянут, и в итоге у них не останется времени на спуск в мир смертных, однако Минхо только отмахнулся, назвав предложение смехотворным. В магазины Олимпа попадали весьма обрывочные, зачастую несочетаемые между собой вещи, а гардероб Джинки без того походил на катастрофу. Конечно, можно было наведаться к портному, у которого наверняка бы нашлась готовая одежда с уже прошитыми скрытыми прорезями и застежками для крыльев, но и стоила она, соответственно, дорого. Вместо этого Минхо назначил первым совместным пунктом назначения человеческий торговый центр, он как раз хотел обновить себе спортивную обувь и знал парочку подходящих местечек. Со вздохом Джинки неохотно кивнул. Его немного пугал нездоровый энтузиазм Минхо, но противопоставить ему больше было нечего, поэтому оставалось только согласиться.       Последней проблемой стали, собственно, крылья. До формирования централизованной Небесной Конторы с ее списками и сопутствующими отделами, созданными для упорядочения и облегчения работы сотрудников, купидоны пользовались своим чутьем и большую часть времени проводили среди людей. Крылья являлись неотъемлемой частью организма, в случае их утраты купидон терял свое долголетие и даже жизнь, если крыльев его лишали насильственным способом. Разумеется, они привлекали бы слишком много ненужного внимания, но природа предусмотрела это. Купидоны обладали определенным набором врожденных защитных механизмов, к ним, помимо отвода глаз и эмоционального влияния на живые организмы, относилась способность крыльев становиться невидимыми для смертных. Впрочем, своей материальности от этого они не теряли, так как купидону в любой момент могло потребоваться взлететь. Лишь в момент совершения выстрела человек мог что-то заметить, концентрация духовной энергии, в разы усиленная вызванным из подпространства живым луком, снимала с купидона личину смертного, однако, после попадания стрелы в сердце, мгновенно забывал об увиденном.       Джинки, естественно, успел позабыть об этой маленькой особенности. Они с Минхо неспешно прогуливались по узкой улочке и оживленно болтали, когда навстречу им из-за поворота вышли две девушки. Заприметив статных красавцев, от которых так и разило феромонами, девушки поначалу обомлели, а после, стряхнув оцепенение, вызванное встречей с бессмертными сущностями, тесно связанными с любовью, вдвойне активнее зашушукались и захихикали, бросая в сторону купидонов томные взгляды из-под трепещущих ресниц. Минхо, привычный к подобной реакции людей, приветливо им улыбнулся и чуть отступил в сторону, давая место пройти. Джинки же так увлекся разговором, что не сразу сообразил, куда подевался его собеседник. Замешкавшись, он встал как вкопанный посреди улицы, и одна из девушек, неловко развернувшаяся в попытке его обойти, врезалась в его расслабленное крыло. Ойкнув от неожиданности, она в растерянности потерла ушибленный нос и обернулась, пытаясь понять, в чем дело. Джинки, едва заметно вздрогнув от удара, нервно улыбнулся незнакомке, всем своим видом стараясь показать, что ничего странного не произошло, схватил Минхо за руку и тараном потащил его дальше по улице, невольно ускорив шаг. Нет, удар не был болезненным, но колючие мурашки после еще несколько минут ползали у Джинки по спине. Крылья купидонов были очень чувствительными, их не принято было касаться просто так, без разрешения. Исключение составляли врачи, члены семьи и пара. На Олимпе неукоснительно соблюдалось правило хорошего тона: купидоны держались друг от друга на расстоянии достаточном, чтобы ненароком не коснуться чужого крыла, вот Джинки и расслабил их по привычке, забыв об осторожности. Минхо заметил замешательство своего спутника, мягко улыбнувшись, он привлек к себе его внимание. - Подожми их вот так. – Минхо показал аккуратный «кулек» за своей спиной.       Крылья у него были значительно больше размером, но он так ловко проделал трюк с их складыванием, что Джинки стало стыдно за неумелые попытки поджать свои пушистые распустехи. Перья топорщились во все стороны и в некоем протесте порядку рвались на свободу, никак не желая складываться в идеальную «гармошку». Минхо рассмеялся и потянулся к ним руками. - Позволь я помогу тебе. – Он проникновенно заглянул в глаза Джинки, и только после неуверенного робкого кивка коснулся его крыльев.       На счастье улочка в данный момент была безлюдной. Никто не видел, как один странный парень с глупой счастливой улыбкой перебирал мерцавший воздух за спиной у второго, чье лицо по красноте соревновалось с цветом спелого помидора. Минхо абсолютно не торопился. Длинные пальцы осторожно скользили по маховым перьям, нежно распутывая их и помогая принять правильную позицию. Перья Джинки оказались в разы мягче его собственных, даже маховые, которые по идее должны были быть самыми жесткими, способными удерживать вес купидона во время полета, оказались шелковыми и нежными. Так и хотелось зарыться в пушистую воздушную массу руками и лицом и вдыхать их легкий сладковатый аромат. Минхо едва сдерживал этот неуместный порыв, рассудив, что своим поступком скорее напугает и оттолкнет Джинки. Поэтому он как мог растягивал удовольствие, с упоением копошась в белых перышках.       Если неожиданное касание незнакомой девушки оказалось неприятным, то нежные прикосновения Минхо внезапно отозвались истомой внизу живота. Джинки стоял ни жив, ни мертв все то время, пока Минхо аккуратно подбирал его крылья, задыхаясь в водовороте обрушившихся на него чувств. Сердце мучительно стучало где-то в глотке. Ноги подкосились. Джинки таял мороженым на солнышке, жмурясь от удовольствия. Еще никогда прежде прикосновения к крыльям не вызывали в нем столько приятных ощущений. Плечевые перья – самые маленькие и скрытые на внутренней стороне крыльев – встали дыбом и меленько дрожали, выдавая возбуждение. Джинки невольно повел затекшими плечами, закусив нижнюю губу, из последних сил сдерживая непрошеный сладкий стон. Он едва контролировал себя. Чужие пальцы неуверенно вздрогнули от этого простого движения. Минхо подобрал еще два перышка и поспешно убрал руки. - Вот и все. Старайся удерживать их в таком положении. Не тяжело ведь? - Нет, совсем нет. – Промямлил Джинки плохо слушавшимся его языком. Он с удивлением отметил, что так стало гораздо легче и удобнее. Минхо удалось сместить центр тяжести, и крылья перестали так давить на плечи и шею. – Спасибо. - Да не за что. Ну, что, теперь по магазинам?       По магазинам Джинки не хотелось. Хотелось купить «перебродившего виноградного сока» и напиться, вдруг поможет переварить лавину чувств, которая на него обрушилась? Но он уже пообещал сходить вместе с Минхо, так что пришлось держать слово. На обновление гардероба ушел не один час. Особенно Минхо усердствовал на подборе новой спортивной формы, хотя, казалось бы, именно ей этого не требовалось. Он заставил перемерить Джинки тайтсов двадцать, не меньше, (видимо подбирая какие-то определенные, хотя на взгляд Джинки они все были плюс-минус одинаковыми), прежде чем вынес окончательный вердикт. Джинки бы и на первых остановился, но, кажется, его желание поскорее сбежать из душной примерочной в расчет не бралось. Несмотря на подобранное состояние, крылья все еще оставались довольно объемными, и в тесном помещении с ними было несколько сложно развернуться. Минхо по какой-то необъяснимой причине отказался дожидаться спутника снаружи (боялся, что сбежит что ли?), и разместился вместе с ним внутри кабинки, усевшись на низенький пуфик и с трудом подобрав свои ноги. Джинки то и дело запинался о длинные конечности, проходился кончиками маховых перьев то по коленям, то по груди Минхо, иногда вовсе упирался всей пушистой массой в его лицо, когда пытался отклониться подальше, чтобы лучше рассмотреть себя в зеркале. Жутко смущаясь, Джинки рассыпался в извинениях за свою неловкость, на что Минхо с ошалевшим видом мурлыкал своим низким голосом, от которого по спине Джинки табуном начинали топтаться щекотные мурашки, что не стоит так беспокоиться по этому поводу. В общем, переодевание принесло немало конфузов. Единственным утешением для Джинки стала необходимость примерки только нижней части одежды, что сэкономило уйму времени, а главное, нервных клеток. Верхняя подбиралась на глаз, по возвращении домой ее предстояло сдать портному, чтобы он сделал дополнительные застежки и специальные прорези для крыльев. При одной только мысли о том, чтобы практически полностью оголиться перед Минхо, у Джинки кружилась голова и подкашиваться ноги. Он уже начал переживать за свое здоровье, так как не мог понять причин своей бурной реакции, раньше подобного за собой Джинки не замечал.       Все обновки с трудом влезли в подпространственный тайничок, зато после предпринятых усилий по их упихиванию, можно было смело отправляться на киносеанс со свободными от покупок руками. С первого взгляда на Минхо логично было предположить, что он предпочтет какой-нибудь боевик или триллер. На худой конец хоррор. В канун дня всех влюбленных подобный репертуар в кинотеатрах найти было сложно, но при должном старании вполне возможно. Каково же было удивление Джинки, когда его спутник, ни минуты не колеблясь, взял два билета на мелодраматичную комедию. Джинки с сомнением во взгляде уставился на Минхо. Он его разыгрывает? Нет, кажется, вполне серьезен… В дополнение к билетам было куплено самое огромное из представленных ведерко сырного попкорна и последний стакан сладкой газировки на двоих. Их совместная вылазка все больше и больше напоминала «киношное» идеальное свидание. Джинки пребывал в легкой прострации, пытаясь уместить в своей голове мужественный образ и увлечения Минхо, о которых он узнал из бесконечных бесед с ним, с его тайной зависимостью от кока-колы и драмы. А вот Минхо, кажется, в самом деле получал от происходящего огромное удовольствие. Фильм оказался очень трогательным и по-настоящему сильным. Под конец Джинки расчувствовался настолько, что пришлось незаметно смахивать навернувшиеся слезы. Минхо даже не пытался скрывать их. Его огромные влажные глаза неотрывно следили за происходящим на экране, а мокрые щеки поблескивали в полумраке зала, орошаясь все новыми слезными «дорожками». Джинки тайком подглядывал за Минхо на протяжении всего фильма. Закусив губу, он невольно залюбовался красивым строгим профилем. И вот как можно было догадаться, что на самом деле Минхо очень чуткий и ранимый? Наверное, именно поэтому он являлся хорошим интуитом. Потому что сам был полон чувств, был открыт для них. Джинки же закрылся в своей раковине и боялся лишний раз высунуть нос за ее пределы. Вернулась тревога, а вместе с ней ноющее чувство в груди. День походил на сказку, но и сказке, к огромному сожалению, предстояло однажды закончиться. Кинозал Джинки покидал притихшим, погрузившимся в свои раздумья.       Перекусив в уютном кафе, они отправились гулять на площадь. После узких серых улиц с нависающими над головой старыми домами, обросшими тяжеловесной лепниной точно днища морских кораблей – колониями ракообразных, она казалась особенно цветистой и просторной. По случаю праздника площадь была украшена лентами, бумажными цветами и гирляндами из алых сердец, а с каждой витрины на них смотрели маленькие херувимчики. Возле одного из входов стояла парочка мимов, изображавших купидонов. Полностью облаченные в золото, начиная от плотной краски, покрывавшей все открытые участки кожи, и заканчивая одеждой викторианской эпохи, даже ресницы и линзы оказались золотыми. Только крылья, своей формой напоминавшие нарисованные сердца, оставались белыми. Мимы стояли абсолютно неподвижно, и поначалу их можно было принять за красивые золотые статуи. Проходившие мимо люди останавливались рядом с ними и фотографировались, после чего с визгом и смехом отпрыгивали в сторону, когда мимы начинали внезапно двигаться. На попытку испугать его Джинки мягко, с легкой снисходительностью улыбнулся. Трепет ауры выдавал в них живых людей, сколь хорошо бы они ни притворялись, застать врасплох Джинки у них не было ни единого шанса. Минхо же громко рассмеялся, подыграв им, мимы настолько ему понравились, что он попросил случайного прохожего сфотографировать их с Джинки на фоне «коллег по цеху». Под тихое бормотание о соблюдении секретности и неубедительное отнекивание он перекинул руку через Джинки, крепко обнял его за плечо и буквально вдавил в себя, широко улыбаясь в камеру. Джинки вспыхнул и робко помахал снимавшему их человеку, от всей души надеясь, что лицо его не выглядит перепуганным и жалким. Он и не подозревал, как на самом деле в этот момент сияли его глаза. А Минхо определенно это заметил. Пальцы чуть крепче сжали плечо, голова неуловимо склонилась к пушистой макушке, еще чуть-чуть, и щека коснулась бы мягких каштановых кудрей. Сердце ухнуло куда-то вниз. Даже сквозь куртку Джинки ощущал жар, идущий от Минхо. Способность дышать вернулась к нему лишь когда Минхо выпустил его, чтобы забрать телефон из рук прохожего. Оттянув ворот футболки, он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь хоть немного успокоиться, и скомкано поблагодарил незнакомца за помощь. Тот как-то странно покосился на парочку и, понимающе улыбнувшись, пожелал хорошего дня, после чего затерялся среди прохожих.       Если в торговом центре и в кинотеатре Джинки чувствовал себя относительно комфортно, сосредоточившись на собственных переживаниях по поводу подбора одежды (и не только), а после погрузившись в фильм (опять же не полностью), то оказавшись практически посреди площади, наполненной людьми, он обнаружил, что чужие эмоции оглушают его. За время своего вынужденного отшельничества он успел позабыть, какими громкими могут быть люди. Им для этого не обязательно было говорить. Только чувствовать. Много и разнообразно, зачастую конфликтуя между собой. Поток чужих эмоций захлестнул Джинки, с непривычки было трудно отделить себя от множественных «я». Будто краски в палитре, по отдельности чистые и красивые, но перемешанные вместе оставляющие одну лишь грязь. Далеко не самое приятное состояние. Джинки съежился, спрятав дрожащие пальцы в рукавах куртки, благо их длина без труда позволяла это сделать. Ему стало неуютно, хотелось оказаться как можно дальше от толпы. Минхо заметил перемену в настроении Джинки. Удивленно посмотрел на него, без слов спрашивая, что случилось. Перехватив затравленный взгляд спутника, он, наконец, понял. Губы сложились в маленькую «о». Все-таки он идиот. Минхо перехватил напряженную руку Джинки и, забравшись в рукав куртки, осторожно коснулся его пальцев своими в невесомом жесте поддержки. Джинки точно утопающий ухватился за пальцы Минхо, сосредотачивая все свое внимание на их тепле. Постепенно это позволило ему успокоиться и отгородиться от чужих эмоций. Почувствовав себя немного увереннее, Джинки одними губами произнес беззвучное «спасибо», на что Минхо расплылся в нежной улыбке. Они продолжили свое неспешное шествие по площади, с любопытством оглядываясь по сторонам. Конечно, полностью избавиться от наигранности не удалось, фальшивые ноты то и дело проскальзывали в общей канве праздника. Однако Минхо тонко чувствовал, где можно было найти искренние эмоции: робкую улыбку, теплоту и ласковый взгляд, столь незаметные на фоне демонстративных объятий и развязных поцелуев. Лед в душе Джинки дрогнул. В скорлупе, в которой он все это время прятался, стало неожиданно тесно. Не всепоглощающая страсть, а трепетная забота – именно такие, казалось бы, неброские истории вдохновляли его. Джинки позволил наполнить себя этим эмоциям до краев, дарившим его напуганной душе, лишившейся щетинистой брони из циничности, исцеление. Прикрыв глаза, Джинки с улыбкой прислушался к музыке уличных музыкантов. Она гармонично влилась в гомон толпы, выхватывая из многоцветия голосов недостающие мелодии. Джинки полностью расслабился и плыл по течению, позволяя Минхо вести себя, как вдруг кончика носа коснулось нечто сладко пахнущее и немножко липкое. Удивленно распахнув глаза, Джинки уставился на ароматное нечто, практически полностью закрывшее ему обзор. Оказывается, пока он спал на ходу, Минхо довел его к закутку лоточников у фонтана, и сейчас свободной рукой протягивал клубнично-розовое огромное сахарное облако. Продавец стоял со вторым таким облаком, ожидая, когда Минхо сможет забрать его. Кажется, любовь к сладкой кока-коле оказалась не единственной его слабостью. Джинки, неловко рассмеявшись, принял угощение. Ощущение праздника пьянило и щиплющим счастьем оставалось на языке. Джинки хотелось любить весь мир. Будь он чуточку более раскованным, то наверняка уже кружился бы радостным волчком, а так лишь с довольным видом отщипнул кусочек сладкой ваты.       Именно в тот самый момент, когда лакомство начало таять во рту, Джинки ощутил чью-то острую, надрывную эмоцию. Он вскинулся, устремив внимательный взгляд в толпу. Минхо также весь подобрался, едва не выронив палочку с сахарной ватой. Он первым заметил дрожащую ауру: нежный, нераспустившийся еще бутон чьей-то любви стремительно увядал, пожираемый черным пламенем. Самый кончик этого пламени вился над остальными людьми, но его обладателя все еще не было видно. Минхо посерел. Выпустив Джинки, он вскочил на бордюр фонтана, цепким взглядом окинул толпу и, наконец, нашел источник нездоровой рвущейся ауры. Молодая девушка жалась возле одного из фонарных столбов. Продрогшая, она ежилась под прохладными порывами ветра и потеряно смотрела в толпу. Судя по всему, она ждала кого-то и очень давно. В руках у нее была измятая валентинка. - Джинки, видишь ее? - Нет, но чувствую. – Джинки обеспокоено закрутил головой. Он и так был ниже ростом, а теперь Минхо и вовсе возвышался над ним почти на три головы. - Иди сюда. – Минхо подал свободную от сладости руку и помог Джинки взобраться на бордюр, после чего кивнул в нужную сторону. – Девушка в бежевом пальто. - Да, теперь вижу…       Сердце Джинки сжалось от сострадания. Девушка выглядела такой одинокой. Глаза ее потухли, руки с открыткой безвольно повисли. Казалось, она вот-вот заплачет. Аура из тревожно розово-серой стремительно чернела, ажурные завитки скукоживались и бесплотным пеплом осыпались на ветру. Минхо упрямо стиснул зубы. Его взгляд уже скользил по толпе, выискивая в ней затерявшийся «пазл». Он не мог допустить, чтобы в такой прекрасный день исчезла столь красивая история любви. Наверняка это страшная ошибка! Боковым зрением он увидел схожие узоры ауры и повернул голову. Парень выскочил из арки на другом конце площади. В глазах его отразилась паника. Пробраться через плотную толпу к месту назначения казалось невыполнимой задачей, а он к тому же сильно опаздывал и не был уверен в том, что избранница ждала его. Он достал из кармана куртки смартфон и чертыхнулся, экран не отзывался на манипуляции, батарейка села еще в метро. Прикусив губу, он с сомнением покосился на толпу. Может, попробовать попросить у кого-нибудь телефон и позвонить? Но возьмет ли она трубку на незнакомый номер? Еще мгновение, и парень начал решительно прокладывать себе путь локтями в надежде, что его все-таки еще ждут. А в это же время девушка сделала первый неуверенный шаг прочь от фонарного столба. Дрожащая рука с измятой открыткой в нерешительности зависла над урной. - О, нет. – Минхо в ужасе выдохнул. Развернувшись к Джинки, он решительно выпалил. – Мы должны помочь им. Доставай Стремительную. - Н-но как же… У нас нет на них списка. – Залепетал Джинки. Сердце обухом билось в груди, так, что стало почти больно. Ему было очень жаль эту пару, но… – Это нарушение правил. Мы не можем… - К черту правила! Она же сейчас уйдет! Ну, давай же, Джинки! Он совсем чуть-чуть не успевает. – Взгляд Минхо стал умоляющим и вместе с тем яростным. Он готов был сражаться за счастье этих людей.       Джинки оглянулся. Девушка действительно сделала еще несколько шагов прочь. Руки ее уже были пусты, а плечи обреченно поникли. Всю ее тоненькую фигурку охватило черное пламя, а от нежных узоров, таких красивых Джинки и не видел никогда, практически ничего не осталось. Парень отчаянно бился в толпе, выкрикивая имя любимой. Разрядившийся телефон выпал у него из ослабевших рук и затерялся среди сотен ног безучастных прохожих. Спасти их могло только чудо. Джинки резко выдохнул, решаясь. Они с Минхо могли сотворить это чудо. Сладкая вата упала в бассейн фонтана и растворилась розоватой дымкой. Коротко кивнув, Джинки провел рукой по воздуху, нащупывая складки подпространства. Ворох пакетов страшно мешался, но почувствовав настроение своего хозяина, Стремительная и сама откликнулась нетерпеливым гудением, обозначая свое местоположение в тайнике. - Нам необходимо прикрытие. Сможешь обеспечить? - Конечно!       Минхо уже с Искрой в руках (его лакомство полетело в воду вслед за лакомством Джинки) взмахнул рукой. Отозвавшись на ментальный призыв, с места сорвалась огромная стая голубей, до этого мирно клевавшая крошки немного в стороне от центра площади. К ним добавилось еще два курлычущих облака, снявшихся с крыш близлежащих домов. Птицы столкнулись меж собой и заметались в воздухе, беспокойно хлопая крыльями и перекрикиваясь на разные лады. Если кто и смотрел в сторону странной парочки, стоявшей на парапете фонтана, то отвлекся на шумных птиц. Кто-то даже испуганно вскрикнул, ошалевшие голуби слишком низко опустились и то и дело задевали людей мягкими брюшками и крыльями. Щит на груди едва заметно нагрелся, сработал защитный механизм, создававший помехи для любопытных «глазков» видеокамер. У них оставалось не так много времени. Воспользовавшись суматохой, Минхо и Джинки встали спиной к спине. Если девушке следовало добавить надежды, то парню – стойкости. Минхо нащупал подходящую особую стрелу в своем колчане и быстро передал ее Джинки, а себе подобрал с другим наконечником. Они плавно выдохнули, настраиваясь каждый на свой лук. Кончики пальцев чуть покалывало теплом. Так происходило всегда, когда творилось настоящее волшебство, когда создавалась истинная пара, по наитию, как и должно было быть. Джинки еще немного оттянул тетиву, Минхо вслед за ним повторил движение. На все ушло не более нескольких секунд, но время, казалось, замедлило свой бег, позволяя купидонам справиться со своими чувствами, чтобы сделать все правильно.       Их стрелы сорвались одновременно.       Взметнулся ветер, подбросив беспокойных голубей выше в небо. Они закричали громче, сбились плотным шаром и облетели всю площадь по дуге, осыпая толпу цветными перышками. Тяжелые локоны упали на лицо девушке, она смахнула их, рассеянно взглянула на улетавших птиц и обернулась, ощутив смутное беспокойство и прилив робкой надежды. Может, она совершает глупость? Может, он все-таки придет? Мало ли, попал в пробку или еще что случилось. А молчащий телефон… Что же, у нее самой он и сам частенько разряжался. Парню в этот момент удалось выбраться на более свободный от людей участок. Потухшая было решимость разгорелась в его сердце с новой силой. Нет! Он так просто не сдастся! Она должна была прийти, он верил в это. Тяжело дыша, он огляделся. И, наконец, увидел ее. Глаза его широко распахнулись. На долю секунды он потерял голос, а после громко прокричал ее имя. Девушка вздрогнула и еще немного развернулась, прежде чем и сама разглядела в толпе мчащегося к ней молодого человека. Лицо ее озарила улыбка, а глаза наполнились слезами. Он пришел. После стольких месяцев разлуки, он вернулся из другой страны. К ней… Она бросилась ему навстречу. Они с такой силой столкнулись, что едва не упали на землю. Но они не почувствовали боли от столкновения, их захлестнула эйфория от долгожданной встречи, и они счастливо рассмеялись. Люди вокруг чуть расступились, боясь, как бы ненормальная парочка их не задела. Кто-то недовольно бурчал. Кто-то улыбался, тронутый моментом. Но пара больше не замечала никого вокруг. Они смотрели друг другу в глаза и не могли налюбоваться. Их ауры слились в чудесный узор, засияв ярче прежнего.       Джинки тоже улыбался. Наконец и его отпустило подспудно ощущаемое давление в ребрах. Сердце забилось ровнее, спокойнее. Волшебство еще существует. Оно в его руках. И он поступил правильно. - Минхо, это… чудесно. – Тихо проговорил Джинки, любуясь одной единственной парой, сиявшей для него среди сотен людей первозданной нежной робкой влюбленностью, которая должна была дать росток чему-то более глубокому, спокойному и надежному в будущем. Разве что кто-то не попытается разлучить их. По очередному осточертевшему списку… - Мы можем поставить на них метку наших подзащитных. – Предложил Минхо, будто подслушал мысли Джинки. – Тогда их никто не тронет. Правда, это тоже против правил, но если ты… - Да. Я хочу. Давай сделаем это.       Минхо ухмыльнулся. В глазах его отразился заразительный мальчишеский задор, на который невозможно было не ответить такой же азартной немного сумасшедшей улыбкой. Стрелы для наложения печати подзащитных не выдавались на складах, их создавали сами купидоны из кусочка собственной воли. Начертав стрелы-печати, Минхо и Джинки вновь вскинули луки, синхронно прицелились и выстрелили. Острые наконечники рассыпались золотистой пылью еще до того, как коснулись сердец влюбленных. Пыльца собралась в сложный узор из перекрещенных индивидуальных знаков Минхо и Джинки, которые не конфликтовали, но удивительным образом дополняли друг друга, и встроились в уже ранее сотворенное сложное плетение аур девушки и молодого человека. Напоследок вспыхнув, золото растворилось в нежном розовом. Теперь любой купидон, взглянувший на эту пару, видел над ней защитный купол. Ничья стрела, кроме стрелы Минхо или Джинки, отныне не могла разрушить эти робкие трепетные чувства. Пара находилась под защитой, сама того не подозревая, но интуитивно ощущая, что их любовь особенная, которую они пронесут до глубокой старости.       Руки расслабились, отпуская луки обратно в подпространство, свою работу они выполнили. Пожалуй, теперь можно было покинуть площадь с чувством выполненного долга.       Конец дня купидоны провели на берегу реки, неторопливо гуляя по булыжной набережной. Пальцы их практически соприкасались, но так и не решились переплестись, довольствуясь теплом, исходившим от кожи. В воздухе все еще витал аромат выпечки из только-только закрывшихся булочных, перемешанный с сыростью земли и горечью влажной коры редких деревьев, встречавшихся им на пути. Сил говорить не осталось. Однако даже в тишине рядом друг с другом им было комфортно. Алый отблеск отразился от маслянистой поверхности воды и запутался в коротких ресничках. Моргнув, Джинки чуть прищурился и развернулся, чтобы свет закатного солнца перестал слепить его. В этот момент их взгляды с Минхо пересеклись. В груди растеклось жаркое волнующее чувство. Джинки робко улыбнулся, прикусив нижнюю губу. Он не знал, как назвать искру, пробежавшую между ними. Но он знал наверняка, Минхо чувствовал то же самое.