Купидон

      Экзаменационная пора подкралась незаметно. Нервозное возбуждение, царившее в классах, казалось, можно было зачерпнуть ложкой. Даже привычному к эмоциональному бурлению «пуховичков» Джинки приходилось прикладывать немало усилий, чтобы отгородиться от эмоций своих учеников и сохранять спокойствие. Списки вопросов к билетам были розданы, занятия больше не проводились, зато охота на преподавателей была в самом разгаре. Должники сбивались стайками, чтобы действовать наверняка, и терроризировали учителей, настигая их в самых неожиданных местах, жаждая досдать или пересдать контрольные и проверочные работы, необходимые для допуска к экзаменам. Те ученики, которые активно работали в течение семестра и уже имели на руках все необходимые допуски, заполошно копошились в своих конспектах и учебниках, пытаясь хоть что-то впихнуть в опухшие от количества информации головы. Экзамены считались переходными перед поступлением на средние курсы, после чего происходило разделение по направлениям деятельности. Первая важная веха в жизни подрастающего поколения. Помимо письменного экзамена, включавшего в себя несколько блоков дисциплин, «пуховичков» ожидало прохождение полосы препятствий, направленной на комплексную проверку знаний и умений, полученных за предыдущие годы обучения, а также общей физической подготовки. Им предстояло показать навыки работы с духовной энергией и начальное полетное мастерство. Базовая стрельба из лука являлась последним испытанием.       Встречи с Минхо временно прекратились, переписки и те постепенно полностью сошли на нет. Он умудрился запустить учебу, и впервые за все аттестации нервничал перед сессией. То, что он знал гораздо более сложные материи, чем однокашники, и имел годы практики за плечами, не означало, что он не мог засыпаться на простейшем вопросе. К тому же ему предстояло сдавать куда большее количество предметов, и полученные на руки внушительные списки вопросов, мягко говоря, вызывали у него легкую панику. На предложение помочь Минхо с достоинством отказался, сославшись на то, что Джинки без того задерживался на работе допоздна, принимая поток должников. Не хватало еще и своих проблем добавлять в довесок к ордам жаждавших зачетов «пуховичков». Настаивать Джинки не стал, хотя, честно признаться, с куда большим удовольствием помогал бы Минхо с подготовкой, уютно сиживая вечерами за чашкой ароматного чая на веранде его дома, чем слушал бесконечное нытье настырных учеников в душной преподавательской. Деваться ему было некуда. Нет, Джинки искренне любил свою работу, подарившую его робкой душе пристанище на долгие годы, да и ученики так же были дороги ему, хоть он и старался держаться от них отстраненно, сохраняя рамки делового общения. Однако сессия выматывала в равной степени как экзаменуемых, так и экзаменаторов. Терпение Джинки истончилось до размера пухового перышка, грозясь иссякнуть в любой момент. Альтернативного способа восстановить душевное равновесие не находилось.       Точнее одно конкретное вытеснило все остальные существующие, но оно стало недоступным.       Привыкнув, что в последние недели Минхо находился рядом с ним практически каждую свободную минуту, Джинки отчаянно скучал за ним. Скучал по долгим вечерним прогулкам, по бесконечным разговорам обо всем на свете и даже просто уютному молчанию, приносившему не меньшее отдохновение. Но также он ужасно боялся показаться навязчивым, потому не беспокоил просьбами хотя бы о коротеньких встречах, понимая важность прохождения аттестации. Когда между консультациями выпадала возможность, Джинки издалека тайно наблюдал за дополнительными занятиями Минхо и мысленно прокручивал сценарии возможных диалогов. Это настолько его увлекало, что он забывал об осторожности и периодически бывал пойман за подглядыванием. После, в смущении приветственно махнув рукой под беззлобные смешки Минхо, он старался ретироваться с места преступления как можно быстрее. Эти маленькие шалости ненадолго поднимали ему настроение, было сложно вот так просто отказаться от них. Однако… В очередной такой раз Джинки пришло осознание, что в будущем их встречи не останутся столь же частыми. Минхо не мог вечность торчать на скамейке среди учеников, ему предстояло вернуться к своей работе. Купидоны на задании могли по несколько дней, а то и недель проводить в мире смертных. А такой исполнительный работник, как Минхо, надолго домой не возвращался, стремясь в самые короткие сроки закрыть выданные ему списки. Размышления над открывшимися перспективами нагоняли на Джинки тоску, но сделать что-либо со сложившимся положением вещей он был не в силах. Так была устроена их жизнь: он преподавал молодому поколению купидонов, Минхо – вершил любовные судьбы смертных. Если б не периодические «проколы» на работе последнего, то они и вовсе бы не пересекались. Никогда.       В глубине души Джинки понимал, что столь острая потребность в друге не могла быть нормальной, но так боялся осознать это в полной мере, так боялся открыто взглянуть правде в глаза, что предпочел попросту не замечать ее. Мир, полный противоречивых эмоций, оказался огромен для непривычного к подобным стрессам нежного сердца. Джинки ощущал себя отчаявшимся матросом на утлой лодчонке, затерявшейся в пучине шторма. Огромные волны кидали его из стороны в сторону, стремясь разломать и затопить последнее пристанище крохотного и незначительного в сравнении с бескрайним бушующим океаном существа. В одночасье лишившись поддержки направляющей крепкой руки Минхо и защитной «раковины», которую долгие годы кропотливо выстраивал вокруг сердца, Джинки остался один на один со своими внутренними оголодавшими демонами. Избегать их не осталось никакой возможности. Они, будучи запертыми во мраке глубоко внутри, накопили силы и ярость, и теперь, вырвавшись на свободу, безжалостно раздирали его, опутывали паутиной сомнений и страхов, внушали ужасные, нетипичные Джинки мысли. Джинки не знал, как защитить себя от них. Единственное, что он мастерски умел – это выстраивать неприступные стены, чтобы никто не сумел сделать ему больно. Все, что ему оставалось – это вернуться на пепелище своей крепости и постараться укрыться в ее развалинах, так как другим способам защиты его обучить не успели. Однако стены крепости больше не годились для защиты. В многочисленные трещины все так же просачивались мысли и чувства, отрицать или игнорировать существование которых, становилось все сложнее.       Самой назойливой из множества была мысль о неминуемом расставании. Джинки невольно зациклился на ней, прокручивая в голове возможные варианты решения этой проблемы. Вариант вновь вернуться в строй стрелков Джинки отмел сразу же. Он боялся, что не справится с подобной работой. Один шажок против системы – несанкционированно созданная пара на праздничной площади – не мог изменить налаженный бюрократический механизм. Размышления плавно перетекли в другое русло. Что если бы Минхо не сдал аттестацию, и его все-таки лишили лицензии? Возможно, тогда бы он освоил другую профессию и остался здесь, на Олимпе? Рядом с Джинки… И тогда они могли бы видеться каждый день. Подобные мысли… пугали. Впервые Джинки был настолько жаден к чьему-либо вниманию, чтобы помыслить о подобном. Пожелать кому-то – очень дорогому его сердцу – неудачи, чтобы самому стать счастливее. Это было неправильное чувство. Гадливое. Злое. Ужасаясь собственной проявившейся из ниоткуда черствости, Джинки старательно гнал эти мысли прочь, потому что знал: Минхо мог быть только стрелком и никем другим. Его страстное желание охранять души смертных горело ярче огня в кромешном мраке беззвездной ночи. Лишить его этого душевного огня, означало убить. Медленно и изощренно. Джинки прекрасно осознавал, что не смог бы быть счастливым, видя, как страдает Минхо, как гаснет его искра. Пожалуй, только это помогало ему примириться с тем, что они с Минхо, так или иначе, расстанутся.

***

      Последний день перед экзаменами Джинки провел вне дома в попытке справиться с глухой тревогой, на постоянной основе поселившейся в его душе. Стены домика, в котором он жил – светлого и полного воздуха – отчего-то ужасно давили на него, вызывая чувство удушья. За что бы Джинки ни взялся, все валилось у него из рук. Устав метаться по маленьким комнатушкам, одолеваемый мыслями, от которых ужасно болела голова, он выскочил из дома и направился куда глаза глядят. Всем встречным знакомым Джинки едва ли кивал в ответ на приветствия, а на попытки втянуть себя в диалог рассеянно улыбался и шел дальше, игнорируя удивленные или же оскорбленные возгласы, получаемые вслед. Ноги сами собой завели его в старый яблоневый сад, находившийся на окраине поселения. Осознал он это только тогда, когда мощеные просторные тротуары сменились узкими гравиевыми дорожками, сквозь которые тут и там пробивались «паутинки» птичьей гречишки. Джинки невольно сбавил шаг, пока вовсе не остановился. В лицо пахнуло пряным ароматом зрелой травы и невесомой сладостью цветов. Вот уже несколько лет Джинки не захаживал в этот сад. Насколько же глубоким оказалось душевное смятение, что его вновь потянуло сюда? Нога мягко ступила на мелкие округлые камешки, взметнув маленькое облачко пыли. Следующий шаг вышел чуть увереннее. Выдохнув, Джинки неслышно нырнул в знакомую тень деревьев. Гравий приятно шуршал под сандалиями. Буйная трава, не тронутая ничьей рукой, склонялась под порывами теплого ветерка, щекотала голые колени, выглядывавшие из-под коротких льняных шорт, скользила по кончикам расслабленных крыльев. В дрожащем от жары мареве стоял одуряющий аромат спелых яблок: сладкий, с легкой свежей кислинкой. Приземистые крепкие деревья широко раскинули отяжелевшие от ярких плодов ветви. Было приятно спрятаться в тени яблонь от палящего знойного солнца. Темно-зеленая местами казавшаяся иссиня-черной листва шепталась меж собой, передавая сплетни от дерева к дереву. Несмотря на неухоженный диковатый вид, сад оставался достаточно светлым, солнечные лучи пронизывали его насквозь, украшая позолотой голубые тени сумрака.       Джинки невольно сравнил сад, в котором неспешно прогуливался, с серым холодным людским городом, куда отводил его Минхо. Казалось бы вот он перед его глазами: прекрасный, вечный, умиротворенный. Нет в нем ничего лишнего. Сколько бы лет ни прошло, он останется таким. В трудную минуту Джинки всегда мог обрести здесь душевный покой, очистить мысли от мирского и найти гармонию. А город… Весь закованный в камень, точно в доспех, местами грязный, местами смрадный, местами суетный, но почему-то казавшийся от этого только более живым. Реальным. Идеальный в своей неидеальности. Может все потому, что Минхо был рядом? Рассказывал его историю, начиная с крошечного поселения до современных времен. Он знал о городе не меньше профессиональных гидов, являлся непосредственным очевидцем и даже участником некоторых событий, слушать его было сплошным удовольствием. Он рассказывал то с задором и шутками, то с неожиданной серьезностью и вниманием к мельчайшим деталям, то с мягкостью, даже нежностью. Джинки тогда окончательно убедился в том, что не будь Минхо влюблен в свою работу и поглощен ею с головой, ему подошла бы роль учителя, или хотя бы временного лектора, приглашаемого на занятия старших курсов в качестве специалиста. То с какой любовью он делился историями из жизни, завораживало не меньше, чем когда он сам их творил.       Джинки рассеянно поднял руку и сорвал яблоко с ближайшей ветки. Покрутил налитый плод в пальцах, рассматривая алые прожилки на румяном глянцевом боку. Медленно, будто все еще сомневаясь в реальности происходящего, поднес нагретый солнцем плод к губам и укусил. Потрескавшиеся от беспрестанного нервозного покусывания губы защипало. Рот наполнил кисло-сладкий чуть терпкий сок. Даже будучи теплым, фрукт приятно освежал, приглушая жажду. Вот оно вполне осязаемое яблоко в его руке, насыщает его. Так почему же сад вместе с этим яблоком и яблоней, на котором оно выросло, кажется зыбким сном, а город – такой далекий сейчас и, по сути, совсем чужой – яркой реальностью? Только ли потому, что Джинки слонялся неприкаянной тенью в полном одиночестве?       Погруженный в свои мысли, Джинки не заметил встречного движения и налетел на кого-то. Ойкнув скорее от неожиданности, чем от боли в ушибленном плече, Джинки отступил на шаг и в растерянности уставился на купидона, с которым столкнулся. Светлая лохматая макушка и растрепанные после падения журавлиные крылья показались смутно знакомыми, но узнать их обладателя удалось только после того, как тот, болезненно морщась и тихонько причитая, поднял голову. - Тэмин? Что ты здесь делаешь?       Джинки никак не ожидал встретить своего давнего ученика, который, насколько он помнил, сейчас должен был учиться на выпускном курсе. Джинки поспешно подал руку и помог подняться молодому купидону. Неясную тревогу ненадолго вытеснили заполонившие голову воспоминания. Тэмин был одним из самых талантливых учеников, которых Джинки когда-либо приходилось обучать. Тихий способный мальчик, отчего-то он сторонился остальных детей, ни с кем не общался и на переменах всегда оставался в одиночестве. Естественно его за это часто дразнили в классе. Бойкие мальчишки то и дело задирали его, пытаясь вывести хоть на какую-нибудь ответную реакцию. В словесные перепалки Тэмин никогда не ввязывался, по возможности игнорируя обидчиков, даже если те скидывали его вещи со стола прямо у него перед носом. Лишь однажды он вышел из себя и до крови укусил забияку, после чего спрятался на дальнем конце стрельбища в хозяйственных постройках. Джинки пришлось вмешаться. Обидчик был наказан, Тэмин – найден среди завалов старого инвентаря, утешен и возвращен в класс. С тех пор он ни на шаг не отходил от Джинки и хвостиком следовал за ним, куда бы тот ни пошел. Такая преданность тронула Джинки до глубины души. Он оказался не в состоянии сопротивляться обаянию смышленого мальчишки, ему было ужасно жаль напуганного малыша, в котором он узнал себя прежнего. Это был единственный раз, когда Джинки пошел против своих принципов. Он взял Тэмина под свое крыло. Они много времени проводили на стрельбище, Джинки угощал ученика яблоками и слушал истории о том, как проходили его будни, временами помогал с уроками, отвечая на бесконечные «почему» и «как». Тэмин нашел в Джинки того, с кем можно было поделиться своими переживаниями – старшего товарища, ведь друзей-сверстников у него не было. Джинки очень привязался к малышу и до сих пор помнил слезы, стоявшие в его глазах, когда они вынуждены были расстаться. Первое время Тэмин часто навещал его после занятий, но постепенно втянулся в учебу. Их встречи становились все реже и реже. На старших курсах дела у него пошли на лад, он сумел стать более открытым и обзавелся новыми друзьями. Джинки искренне радовался за Тэмина, когда узнавал о его успехах от других преподавателей. Он испытывал гордость и легкую грусть от того, что его малыш вырос.       Именно поэтому Джинки испытал легкий шок, столкнувшись с ним вот так неожиданно. - Вас искал, учитель. – В глазах Тэмина светилась радость. Кажется, он действительно потратил много времени на поиски и был счастлив найти Джинки. - Меня? Но зачем? - Я… мне… – Тэмин вдруг весь залился краской и нервно одернул футболку. Открыл и тут же закрыл рот, так и не произнеся ни звука. На лице его отразилось задумчивое выражение, будто младший купидон решал, что именно сказать. Наконец, он тихо продолжил. – Завтра у меня экзамен. Вы, конечно, слышали про аттестацию у старших курсов. – Джинки кивнул. Да, она проводилась примерно в одно время, что и его экзамен у младшекурсников. – Вот. У меня никак не получается сосредоточиться на билетах. А вы всегда помогали мне в этом, учитель. Я так нервничаю… Я очень хочу получить допуск в мир смертных и начать работу среди них. - О! Специализация стрелка – похвально. Ты с детства проявлял талант к этому. Я очень рад за тебя. – Джинки мягко улыбнулся и, по привычке потянувшись рукой, легонько взъерошил высветленные пушистые волосы, забыв о том, что Тэмин давно не ребенок, более того успел догнать его в росте. Однако Тэмин не отстранился, как это сделал бы любой другой его возраста ершистый купидон, а наоборот, даже слегка зажмурился от удовольствия, распушив перья. – Ты справишься, я уверен в этом. - Спасибо, учитель. – Яркая улыбка моментально сменилась очаровательной просительной мордашкой. Тэмин заломил пальцы и с надеждой взглянул в лицо Джинки. – Не могли бы вы немножко погонять меня по вопросам? Пожалуйста? - Конечно.       Джинки принял из рук бывшего ученика внушительную весьма потрепанного вида распечатку и начал его проверять: задавал вопросы из списка то последовательно, то вразнобой, то вовсе добавлял каверзные, не входившие в перечень, но которые экзаменаторы вполне могли задать будущим специалистам. Тэмин отвечал бойко. Иногда задумывался. Иногда сомневался и долго не решался говорить, но подбодренный улыбкой, все-таки озвучивал свое предположение, оказывавшееся в итоге верным или почти верным, и при помощи уточняющих и наводящих вопросов становившееся таковым. Он ошибся всего два раза. С одним вопросом Джинки мог ему помочь и подробно разъяснил, в чем состояла ошибка. Тэмин внимательно слушал и с серьезным видом кивал, запоминая. На второй вопрос Джинки, к сожалению, не мог дать пространных пояснений, сам обладая весьма поверхностными знаниями в этой области, потому посоветовал повторить материал по учебнику. Он похвалил Тэмина, тот действительно отлично справился и был готов достойно защитить теоретическую часть. Так за бурными обсуждениями они дошли до стрельбища. Решив попусту не тратить время, купидоны наскоро разогрелись и перешли к практической части экзамена. Прежде чем приступить непосредственно к стрельбе, Джинки выдал бывшему ученику свой колчан с особыми стрелами, оставшийся после смены профиля деятельности исключительно в учебных целях: для наглядного демонстрирования молодняку. Он прогнал Тэмина по каждой из них, заставив в мельчайших подробностях описать внешний вид, начиная от формы наконечника и заканчивая формой оперения, определить испускаемый эмоциональный фон, назвать продолжительность действия и тончайшие различия между схожими по свойствам стрелами. Только после получения удовлетворительных ответов, Джинки вызвал из подпространства Стремительную и дождался, пока Тэмин проделает то же со Страстной, экзамен ему предстояло сдавать именно с ней, поэтому не было смысла идти в подсобные помещения за тренировочными луками. Страстная оказалась красавицей рекурсивного типа, как и Стремительная, только еще тоньше и гибче, из темного красного дерева с едва заметными благородными черными прожилками. С разрешения Тэмина Джинки бережно взял ее в руки, чтобы изучить получше. Он сразу же ощутил ее пылкий нрав. Страстная не желала покладисто находиться в чужих руках и неприятно покалывала пальцы все то время, что Джинки любовался ею. Лук источал упорство и упрямство, а также готовность выкладываться до конца, чем очень походил на своего хозяина, который с жаром отдавался любому делу, за которое брался. То, как неуверенно Тэмин забрал Страстную обратно, говорило о том, что он до сих пор не привык управляться с нею. Наметанным глазом Джинки сразу определил проблему: они явно пытались переупрямить друг друга, переломить, вместо того, чтобы искать компромисс. Столь норовистый не прирученный лук мог помешать успешно сдать аттестацию, а впоследствии не давать должным образом исполнять работу. Джинки как преподаватель не мог допустить подобного, тем более вполне в его силах было помочь Тэмину разобраться и с этой проблемой. Он постарался объяснить, в чем именно заключался разлад между ними, подсказал, как лучше подступиться к Страстной, на какую эмоциональную волну настроиться, чтобы им вдвоем стало проще общаться друг с другом. Тэмин послушно кивал, впитывая столь необходимые ему знания. Он сосредоточенно хмурился, пытаясь уловить то, о чем мягко толковал ему учитель, но получилось далеко не сразу. Только примерно через час ему удалось уловить тоненькую эмоциональную нить, связать ее со своей и тем самым достичь гармонии со своим луком, достаточной чтобы тот, наконец, начал его беспрекословно слушаться.       Солнце практически полностью скрылось за горизонтом, когда купидоны, истратив два колчана тренировочных стрел, обессиленные присели прямо на траву. Алое полотно неба, не омраченное ни единым облачком, раскинуло над ними свои гигантские руки. Что-то тревожное таилось в нем. Джинки по привычке протянул бывшему ученику яблоко, прихваченное еще из сада. Тэмин с благодарностью его принял, ужасно голодный после продолжительного занятия, однако было видно, что он доволен с пользой проведенным временем. Натертые пальцы саднили. Перчатки Джинки остались дома, он в принципе не планировал идти на стрельбище, когда порывисто покидал свое жилище, а от любезно предложенных Тэмином отказался, сказав, что здоровые руки тому завтра нужнее. Главной задачей для Джинки было сохранить голос, чтобы осталась возможность прикрикивать на замешкавшихся учеников. Олимпийцы весело рассмеялись. Тэмин припомнил, как и на него в свое время учитель впервые повысил голос, когда он, растерявшись, чуть не провалил стрельбу на переходных экзаменах. Но зла Тэмин не держал, тот случай помог ему собраться с мыслями и пройти испытание. Теперь уже Джинки, несмотря на шутливые сетования о пропавшем голосе, в некоей нужде быть выслушанным, рассказывал о своей работе, о новых учениках. Теплота и забота звучали в каждом его слове. Даже лодырей своих, испивших из него немало крови, Джинки по-своему любил и опекал, все же надеясь, что с возрастом они возьмутся за ум и еще докажут, что могут стать достойными членами их общества. Тэмин улыбался, оценив параллель с прошлым. Ему нравилось, что учитель доверился ему и так просто рассказывал о своей обыденной жизни. Это было ценно для него.       Устало вздохнув, Тэмин привалился к плечу Джинки, распластав за спиной слишком большие для него тяжелые крылья. Их перья перемешались в беспорядочный ворох, однако Джинки не испытывал дискомфорта, наоборот, нашел в этом что-то трогательное. Их связь была достаточно крепкой и доверительной, чтобы столь интимное прикосновение ощущалось естественно, без напряжения и пошлости. Он легонько приобнял ученика своим крылом в ответ, заботливо прикрывая от ставшего прохладным после заката солнца ветерка. Вечерние тени легли на худенькое лицо, очертив темные круги под глазами. Тэмин выглядел изможденным и от этого особенно хрупким. Что-то гложило его, Джинки ощущал это в тонком кружеве тревожной ауры. Истинной причиной, по которой его искал Тэмин, было отнюдь не волнение перед грядущей аттестацией, но нечто более личное, сокрытое в глубине души. Джинки не хотел лезть с расспросами, он понимал, что если Тэмин захочет, то со временем сам поделится своими переживаниями, если сочтет нужным. - Пожалуй, тебе пора домой. – Джинки ласково провел ладонью по светлым пушистым волосам, не сумев побороть в себе желание опекать мальчишку. – Повтори тот вопрос, о котором мы говорили, и ложись спать. Лучше выспаться, чем зубрить до утра. Все равно из этого ничего хорошего не выйдет, поверь моему опыту. - Нет. – Тэмин недовольно замычал и скуксился, вжимаясь в тепленького преподавателя плотнее и обхватывая его руку за плечо. – Я хочу еще немного посидеть с вами, учитель, можно? - Но Тэмин… – Джинки ощутил неловкость. То, как прильнул к нему бывший ученик, вдруг вызвало странные, неправильные ощущения. В этом, казалось бы, простом взаимодействии больше не осталось той легкости и непринужденности, что была ранее. - Мне рядом с вами так спокойно. И, учитель… – Тэмин шумно сглотнул. Аура его вздрогнула, неуловимо меняя оттенок. – Я, наверное, не смогу ни о чем думать до тех пор, пока не признаюсь вам. - Ох, говори, что случилось. Я могу чем-то еще тебе помочь? – Джинки заволновался. Возможно, сейчас он узнает причину странного поведения Тэмина? И если в его силах помочь, то он сделает это, он ощущал себя ответственным за благополучие своего ученика, с которым они разделяли столь долгую крепкую связь. - Да. Нет. – Тэмин зарычал от бессилия. – Не знаю, если честно… Учитель… – Младший купидон прикусил губу, решаясь, и заглянул в лицо Джинки. Глаза его лихорадочно блестели, а лицо, наоборот, приобрело восковую бледность. – Д-Джинки. Т-ты, то есть вы, то есть… Вы мне нравитесь. - Ч-чего!? – Джинки дернулся, как если бы ему влепили пощечину. Это просто невозможно… Может, он все-таки ослышался? Он ожидал чего угодно, истории неразделенной любви в том числе, но никак не с собой в главной роли! - Вы мне нравитесь, Джинки. Очень. Вы так заботились обо мне всегда, и я думал, что испытываю к вам признательность. Но с годами это чувство… оно оказалось гораздо сильнее. Оно настолько огромно, что я просто не могу его больше скрывать.       Тэмин тараторил и проглатывал слога, страшно волнуясь, из-за чего его речь стала невнятной и скомканной. И пока Джинки, ошеломленный и растерянный, пытался вникнуть в услышанное, старался понять и одновременно осознать, что ему втолковывал его маленький малыш, к которому он относился с теплотой старшего брата, Тэмин потянулся к нему и поцеловал в щеку. Он явно метил в губы, но Джинки в последний момент увернулся, вздрогнув от неожиданности. Его напугал звук затрещавших кустов. Джинки резко обернулся, но никого не обнаружил, только ветки калины продолжали раскачиваться, потревоженные кем-то или чем-то. Прыгнуть бы сейчас в эти кусты, но… это было бы очень трусливым поступком. В конце концов, он гораздо старше и должен нести ответственность. Оставлять подобные вопросы нерешенными неправильно. Поборов соблазн сбежать, Джинки медленно повернулся обратно, поджав свои крылья в плотный компактный кулек. Теперь, со вскрывшейся подоплекой, любое прикосновение к ним вызывало колючую дрожь отторжения. - Тэмин…       В горле встал ком, мешая говорить. Джинки умоляюще глянул на своего ученика, плотно сжав губы. Он готов был помочь ему в чем угодно, это истинная правда, но только не в этом. Он не мог по щелчку пальцев перестать видеть в Тэмине младшего братишку, да и по прошествии долгого времени вряд ли смог бы кардинально изменить свое к нему отношение. А сейчас от него требовали именно этого. Джинки не мог пойти на это, хотя бы потому, что считал подобное аморальным. Он – преподаватель, а Тэмин – студент академии. Между ними не может быть романтической связи. Даже тот факт, что Тэмин вот-вот выпустится, нисколько не смягчал обстоятельств. Более очевидную причину, притаившуюся в сердце, Джинки старательно игнорировал. - Джинки… У-учитель, – губы у Тэ задрожали. Он ощутил то, что Джинки не решался высказать вслух. Лихорадочный блеск в его глазах потух. Младший купидон весь как-то сник и скукожился под тяжестью горькой правды. - Ох, я… Тэ… – Джинки осторожно отстранился. Мольба во взгляде сменилась глубоким сожалением. Джинки действительно не мог… - Н-не страшно, учитель. Я подозревал, что вы не свободны и не ответите на мои чувства. Но… теперь я хотя бы не буду мучить себя предположениями «а что если». – Дрожащим голосом отозвался Тэмин, низко опуская голову. Длинная челка скрыла его лицо полностью, бросив на него нездоровую глубокую тень. - Не свободен? Что… - Я видел вас с другим. – Нота ревностной злости отразилась в последнем слове. Тэмин постарался совладать со своим голосом. – Вы проводили с ним так много времени, но я подумал, быть может, вы только друзья.       Джинки озадаченно затих, переваривая услышанное. Он не сразу догадался, кого имел в виду Тэмин. А когда понял, глаза его округлились от шока. - Я и Минхо?       Джинки хватанул ртом воздух. На минуту он потерял дар речи. Как? Как подобное пришло Тэмину в голову? Это же просто немыслимо! Сердце болезненно кольнуло. Ври, да не завирайся… Джинки лихорадочно думал, что можно ответить на подобное ошеломляющее заявление, но не успел определиться с ответом. Слушать его больше не хотели. - Не важно. – Тэмин вскочил на ноги. Раздражение и глухая тоска волнами распространялись вокруг него, отравляя воздух. – Простите меня за мою… выходку. И не забивайте себе голову. - Тэмин. – Младший порывисто обернулся. Горло Джинки сжало спазмом. Он сглотнул сухой ком и хрипло закончил. – Удачи тебе завтра и… прости.       Тэмин слабо кивнул. Без улыбки. Глаза его стали непроницаемыми, лицо замкнулось, превратившись в восковую маску. Распахнув крылья, он совершил несколько взмахов, взметнув тучи пыли, и грузно взлетел, впрочем, быстро набрав высоту. Вскоре его тоненький силуэт окончательно затерялся среди звезд в черноте наступившей ночи. Джинки задумчиво смотрел ученику в след, чувствуя себя ужасно виноватым. Кажется, эту дружбу он потерял. Кто знает, может через сотню лет Тэмин остынет и будет со смехом вспоминать свое признание, и они снова сумеют найти общий язык? Отчего-то в это слабо верилось… Джинки не хотел обрывать их общение на такой нехорошей ноте, но он понимал, что не стоит лететь за младшим купидоном. Ему нечего было сказать, нечего предложить. Любые слова поддержки сейчас будут восприняты в штыки, Тэмин не почувствует в них искренности. Джинки не мог ответить на чувства Тэмина. И обманывать его ожидания было бы еще более жестоко, чем разбить сердце и отпустить…

***

      Эту ночь Джинки разделил с бессонницей. Он ворочался в постели в бесплотных попытках уснуть, но заевшая в голове пластинка с записью произошедшего с Тэмином разговора попросту не давала надежды это сделать. Чувство вины терзало его. Джинки представить не мог, что когда-нибудь пожалеет о предложенной им Тэмину дружбе. Кто ж знал, что единственное отступление от собственных принципов приведет к печальным, болезненным последствиям для обеих сторон? Несмотря на свой возраст, Джинки не имел абсолютно никакого опыта в делах сердечных. Как ему быть? Что делать? У кого просить совета? На ум приходил только Минхо. Сердце учащенно забилось, потревоженное воспоминаниями об опрометчиво произнесенных словах. Тэмин ревновал его. Ревновал в том самом смысле. К Минхо. Немыслимо! Разве они со стороны выглядели как… пара? Самая настоящая пара, крепко переплетенная узами судьбы и… любви? Щеки будто обожгло кипятком. Джинки накрыл лицо подушкой и глухо застонал в бессилии. Ну, нет! Какая глупость! Конечно, в последнее время они с Минхо всюду появлялись вместе, но все же… предположить о них такое! Да это же просто смешно! Минхо спортивный, целеустремленный и, что греха таить, очень красивый, наверняка он имел огромный успех, а то, что он вдобавок еще и одинокий, давало ему сто очков форы. Правда, женат он был на своей работе, давно и прочно, но шанс выловить его в свободную минутку все-таки существовал. А Джинки что? Нелепый, несуразный… Еще и выглядит так, будто только-только вылез прямиком из каменного века. Повышение по работе и то никак получить не может, застрял в инструкторах младших курсов, все жалко времени на сдачу экзаменов для повышения квалификации. Да и ученики… не бросишь же их на произвол судьбы, верно? В общем, во всех отношениях он не самая лучшая партия. Но если опустить их внешние, бросающиеся в глаза различия, то… Джинки не мог не признать, что у них с Минхо довольно много общих интересов, а характеры прекрасно дополняют друг друга. Джинки в отчаянии замотал головой и трусливо отбросил эту мысль. Страшно. Откровенно страшно заглядывать в ящик Пандоры. Тревожить неоформившееся пока нечто, прикорнувшее под тяжелой каменной крышкой, было… опасно. Джинки перевернулся на бок, обнял измятую подушку руками и ногами, накрылся крылом, прячась в своеобразный кокон из перьев, и задумался над более глобальным (а, главное, безопасным для его душевного спокойствия) вопросом: верит ли он в любовь? Несколько месяцев назад он с уверенностью сказал бы что нет, не верит. Маска разочарованного циника приросла к его лицу, казалось, намертво. Однако после того, как он побывал в мире людей, после того теплого покалывания в пальцах, после того догорающего на кончиках ресниц заката… Больше он не был так категоричен в своих суждениях и не знал радоваться этому или нет. Перед внутренним взором возник образ практически черных глаз, с нежной внимательностью глядевших на него. Мысли спутались. Джинки закусил губу, стараясь выровнять сбившееся дыхание и силой мысли прогнать прочь щекотливые мурашки, охватившие все его тело. Все дороги ведут в Рим, кажется, так говорят люди. Вот и у Джинки выходило, что все дороги, лежавшие перед ним, будь то широкие проспекты или заросшие бурьяном тропки, вели к Минхо. Очередной тупик, в конце которого стоял и ждал темноволосый купидон с очаровательной яркой улыбкой. Делать нечего, Джинки оставалось только идти вперед. К нему. Единственным, с кем он мог обсудить сложившуюся непростую ситуацию, касавшуюся как Тэмина, так и охвативших его – Джинки – сомнений, был сам Минхо. Хватит ли ему сил и решимости говорить с ним столь откровенно? Джинки не знал. С такими противоречивыми мыслями он, наконец, провалился в беспокойный сон около четырех утра.       Поднять себя из постели оказалось для Джинки непосильной задачей. Складывалось впечатление, будто по нему всю ночь скакало целое стадо сатиров, с песнями, плясками и диким улюлюканьем. По ощущениям особенно рьяно они отбивали чечетку на спине; неправильно сложенные перед сном крылья затекли от неудобного положения, и теперь Джинки мучился от резей в лопатках. Тоскливо подумав о том, что возраст для бессонных ночей уже неподходящий, он с трудом вытолкнул себя из мягкой, особенно уютной в этот до неприличия ранний час постели и по стеночке добрался до ванной в надежде, что прохладный душ поможет хоть немного взбодриться. Смотреться в зеркало было откровенно страшно, даже взгляда мельком хватило, чтобы понять, что оттуда на него пялилось чудище пострашнее Медузы Горгоны. Несколько минут на разминку, чтобы суметь хотя бы выпрямиться толком, легкий завтрак из салата и сыра, вот время на сборы и кончилось. Кружка кофе, выпитая уже буквально набегу, лишь отчасти облегчила страдания. Однако, как бы плохо Джинки себя ни чувствовал, ему предстоял долгий насыщенный день.       Преподавательский состав с не меньшим нетерпением, чем ученики, ждал окончания экзаменов. Последний рывок перед долгожданными каникулами давался особенно тяжело. Впрочем, еще минимум неделя-полторы уходила на подведение итогов, составление отчетов и набрасывание сметы учебного плана на следующий учебный год. А вот уже после можно было смело предаваться заслуженному отдыху. В отличие от прошлых отпусков, которые Джинки проводил затворником в своей домашней библиотеке, на этот раз он подумывал ненадолго спуститься в мир смертных и обосноваться на каком-нибудь затерянном в океане безлюдном островке в теплых широтах. Взяв с собой несколько книг, конечно же. Перспектива понежиться на горячем песке, подставив босые пятки под волны морского прибоя, попивая освежающий кокосовый сок прямо из расколотого ореха, выглядела весьма заманчиво. В идеале было бы здорово заманить туда еще и Минхо за компанию, хотя бы на пару деньков, но… Неразрешенные проблемы висели над Джинки Дамокловым мечом. Он понимал, что о совместном отпуске не могло идти и речи до тех пор, пока он не разберется со своими внутренними демонами. Впрочем, мечтать ему никто не запрещал.       К тому времени когда Джинки прибыл в аудиторию, в которой должна была проводиться письменная часть экзамена, преподаватели, входившие в проверяющую комиссию, уже раскладывали билеты. Взволнованные «пуховички» толпились у дверей, ожидая разрешения войти. Джинки поздоровался с коллегами, обменялся с ними парой слов, и вернулся к своим подопечным, чтобы пожелать им удачи. Мощная аура всеобщей нервозности ударила Джинки невидимым, но вполне осязаемым кулаком под дых. На секунду он потерял контроль над собой и поддался паническим настроениям, приняв чужие эмоции за свои. На подкорке сознания забилась назойливая, абсурдная мысль: вдруг сейчас среди этих малышей стоял еще один гипотетический «Тэмин», внимавший ему с пока еще детским восторгом, грозившим через пару-тройку десятков лет перерасти в очередную проблему? Джинки прошила нервная дрожь. Если он продолжит видеть в каждом ученике потенциального влюбленного, то ему придется сменить работу, чего он не хотел бы делать. С трудом взяв себя в руки, Джинки постарался искренне улыбнуться и обратился к ученикам с просьбой не вешать нос. В конечном итоге экзамен – это не конец света, и всегда есть возможность его пересдать. Часть младшекурсников посмотрела на преподавателя с плохо скрываемым раздражением, другая часть – с внезапной надеждой, будто надеялись, что Джинки подмигиваниями подскажет правильные ответы, о чем, конечно же, не могло быть и речи.       Закончив свою маленькую самаритянскую миссию, Джинки огляделся в поисках наиболее волновавшей его персоны. Минхо стоял чуть в стороне от «однокашников» и задумчиво смотрел в окно, прислонившись плечом к стене. Сердце Джинки при его виде забилось быстрее, а нервозность приобрела совершенно другой оттенок, став мягче, но при этом глубже, проникновенней. В груди разлилось то особенное чувство, впервые вспыхнувшее на далеком берегу замерзшей реки людского города. Джинки поспешно пригладил рукой непослушные вихры на голове, в попытке выглядеть чуточку менее растрепанным, чем обычно. Затея была провальной изначально, с его кудрями не могла справиться даже щетка, что уже говорить о подрагивавших пальцах. Губы отчего-то не слушались и так и стремились расползтись в широкой улыбке. Несмотря на все свои душевные метания, сомнения и страхи, Джинки был безумно рад видеть Минхо. Он потянулся к другу всем своим существом, но внезапно наткнулся на глухую стену. Аура, горевшая обычно ровным спокойным светом и с удовольствием откликавшаяся на зов ауры Джинки, на этот раз оказалась поставлена на жесткий блок, спрятанная за безучастным серым «каркасом», считать ее стало попросту невозможно. Только теперь Джинки заметил, что Минхо выглядел угрюмым и даже более отстраненным, чем раньше. Джинки забеспокоился. Может, что-то случилось? Он все-таки не успел полностью подготовиться? Или начальство устроило очередной разнос? Вполне возможно, ведь они несанкционированно провели инициирование пары, а после поставили на нее знак подзащитных. Это было серьезным нарушением правил. Даже Джинки получил выговор, а уж Минхо, как старшему в их «боевой» двойке, должно было достаться за их выходку в двойном размере. Разволновавшись от осознания того, что мог послужить причиной серьезных проблем друга, Джинки подошел поближе, чтобы их не подслушали, и попытался завести разговор. Сначала Минхо просто проигнорировал его, а на второй вопрос, произнесенный чуть громче, наконец, перевел равнодушный взгляд с окна на Джинки и неожиданно зло огрызнулся, попросив больше его не беспокоить. Вздрогнув от неожиданности, Джинки тихо извинился и в растерянности ушел в кабинет к остальным преподавателям.       Экзамен проходил как во сне. Притихшие ученики по одному заходили в лекционный зал, тянули билет и стремились забиться по углам как можно дальше от проверяющей комиссии. После того, как все расселись по местам, был дан старт. Джинки следил за «пуховичками» вполглаза, все свое внимание уделив мрачной фигуре за первой партой. Минхо с достоинством сфинкса игнорировал пристальный взгляд инструктора, продолжая бодро строчить ответы на вопросы. Вариант с неподготовленностью к экзамену отпал сам собой. Значит, либо Минхо получил выговор за них двоих, либо случилось что-то еще. У Джинки засосало под ложечкой. Чутье подсказывало ему, что не хватало деталей пазла. Будь виной всему выговор, то Минхо (Джинки не сомневался в этом) обязательно бы ему все рассказал (в форме очередной захватывающей истории, приправленной юмором и парой-тройкой уместных преувеличений, добавленных для большей динамичности повествования) и даже, возможно, высказал в виду своего, мягко говоря, взрывного характера. Потом, конечно, извинился бы, но все же молчать бы он не стал. Значит, причиной плохого настроения олимпийца стало нечто неизвестное Джинки, вероятно тесно связанное с ним, иначе Минхо не вел бы себя столь агрессивно. Джинки успел неплохо его изучить и осознавал нетипичность подобного для Минхо поведения. Оставалось придумать способ выяснить, чем он так прогневил друга?       Минхо первым ответил на все вопросы, демонстративно сдал листки коллеге Джинки, сидевшему от него по левую руку, и, не оглядываясь, покинул аудиторию. Джинки нервно заерзал на стуле. Он не имел права уходить с экзамена до его окончания, таким образом, он терял возможность кинуться вслед за Минхо и поговорить с ним наедине. Стрелки часов, стоявших на преподавательском столе, казалось, прилипли к циферблату. По идее это ученикам стоило изнывать от того, что время тянется невыносимо медленно, но больше них всех вместе взятых страдал именно Джинки. Чтобы хоть чем-то себя занять, он стал исподволь наблюдать за коллегой, проверявшим бланки Минхо. Количество плюсов, отмечавших правильные ответы, неуклонно росло. Джинки испытал необоснованную ничем гордость; Минхо определенно сдал письменную часть на высший балл. А затем, как это часто бывало с ним в последнее время, настроение Джинки резко испортилось. Страх, неуверенность, досада… Ох уж этот таинственный Чхве, ну, что ему стоило хотя бы намекнуть на причину своего дурного настроения! Тайн и головоломок вокруг Джинки становилось до неприятного много. Как их решать он не имел ни малейшего понятия. Одно он знал точно – только лишь на неподкрепленных доказательствами предположениях далеко не уедешь.       Когда прозвенел звонок, Джинки аккуратно собрал бланки ответов, сложил их в портфель, тот закинул в подпространство, чтобы не занимал руки, попрощался с коллегами, которые не принимали участия в дальнейших испытаниях, так как уходили на экзамен к старшекурсникам, и только после этого покинул аудиторию. Прежде всего – соблюдение формальностей, а чувства могли подождать, к тому же решимости у него осталось на самом донышке. Путь его лежал до спортплощадки. В данный момент по расписанию проходил обеденный перерыв, но Джинки на сто процентов был уверен в том, что Минхо давным-давно поел и сейчас находился на стадионе. И верно, Минхо обнаружился именно там, с сосредоточенным видом нарезавшим круги по полю. Джинки замер у края беговой дорожки и невольно залюбовался им, затаив дыхание. Минхо напоминал благородного оленя, рысью гарцевавшего сквозь вызолоченный солнцем лес, так стремительны и обманчиво легки были его движения. Руки со свистом рассекали воздух. Мокрая от пота челка прилипла к высокому лбу, плотно облегающая торс футболка местами потемнела. Опускать взгляд еще чуть ниже Джинки не осмелился, понимая, что спортивные штаны на нем не менее облегающие, чем верхняя часть одежды. Вместо этого он трусливо перевел взгляд на крылья. Плотно поджатые во избежание соблазна помочь себе ими они едва заметно покачивались на каждый широкий пружинистый шаг олимпийца и ритмично постукивали кончиками маховых перьев по напряженным икрам. Джинки буквально оцепенел, загипнотизированный этим зрелищем. Даже так – потным, растрепанным, с отяжелевшим от долгого бега дыханием – Минхо выглядел сногсшибательно.       С введением запрета на полеты в мире смертных, физической подготовке купидонов-стрелков стали уделять гораздо больше внимания. Хорошая физическая форма позволяла без затруднений выбираться из точек высадки, зачастую находившихся в труднодоступных для обычных людей местах. Да и в принципе подготовленному купидону впоследствии было легче проходить большие расстояния в поисках обозначенных в списках целей. Ездить на городском транспорте и такси не возбранялось, но купидоны всегда учитывали ограниченность выдаваемого бюджета, так что старались лишний раз не тратить деньги. Джинки был более чем уверен, что Минхо способен весь день провести на ногах и даже не устать.       Осознание того, что драгоценное время стремительно утекает сквозь пальцы, ударило Джинки пыльным мешком по голове. Отвесив себе мысленную оплеуху, он постарался собраться с мыслями и растрепанными чувствами. - Минхо! – Окликнул Джинки, подождав, когда друг подбежит максимально близко, но тот либо не услышал его, либо притворился глухим.       Джинки до боли закусил губу, провожая взглядом стремительно удалявшуюся от него широкую спину. Демонстративный игнор… неожиданно обидел его. Но вместе с тем Джинки вдруг понял, как глупо выглядел со стороны. Минхо показал ему свое нежелание общаться. Трижды. Так зачем же он продолжает навязываться ему? Может, послушаться и оставить все, как есть? Джинки нерешительно ступил на прорезиненное покрытие круга. Если он пересечет поле поперек, то у него будет шанс догнать Минхо на другой стороне, или он мог встать посреди беговой дорожки здесь и преградить дорогу, но стоило ли это делать? Он не был уверен в том, что еще одна грубость, слетевшая с губ Минхо, не раскрошит его сердце на мелкие кусочки. Минхо… был слишком глубоко в нем. Каждое его слово – доброе ли, злое ли – резонировало в самой душе. Он мог как спасти Джинки, так и развеять его по щелчку пальцев. Джинки начало потряхивать. Какой выбор он сделает? Отступит?       Или пойдет вперед?       В тот момент, когда он, тяжело сглотнув и сжав руки в кулаки, сделал еще один крошечный шажок, его окликнул коллега. Тому требовалась помощь в урегулировании организационного вопроса. Джинки остановился, снова колеблясь, точно маятник. Он осознавал, что попытаться поговорить с Минхо в надежде выяснить причину его острого отторжения, было бы правильным решением. Правильным, но требовавшим много сил, которых в Джинки после отказов и открытого пренебрежения не осталось. Возможно, стоило отложить разговор до более удобного случая… Ведь организационный вопрос не терпел отлагательств. Но главное его достоинство заключалось в том, что он мог помочь отвлечься от раздиравших Джинки сомнений. Окончательным фактором в принятии решения стали подлетевшие к Минхо приятели. Минхо тут же остановился, охотно обменялся с ними рукопожатиями и заговорил, широко ухмыляясь. Грудь обожгло неприятным тяжелым чувством, отравлявшим буквально каждую клеточку тела. Все-таки не показалось. Джинки не был ему нужен. Ведь только его Минхо так старательно игнорировал весь день. Плечи безвольно поникли под тяжестью осознания этих горьких слов. Что бы он ни сделал, исправить это, видимо, уже невозможно… Глаза защипало. Собрав остатки мужества, Джинки натянул маску безразличия и поставил на ауру эмоциональный блок, чтобы сохранить лицо. Еще не хватало расплакаться при коллеге. В это мгновение их взгляды с Минхо скрестились, точно мечи. С такого расстояния трудно было разобрать выражение лица Минхо, только по обеспокоенному оклику одного из друзей можно было догадаться, что оно вообще исказилось. И, видимо, не в лучшую сторону. Уголок рта Джинки едва заметно опустился вниз. Вот значит как… Он настолько ему ненавистен… Развернувшись спиной к шумной компании стрелков, Джинки деревянным шагом направился к коллеге. Тот, кажется, даже не заметил произошедшей перемены и нетерпеливо втянул его в обсуждение. Джинки отвечал вяло и частенько невпопад, едва разбирая сквозь белый шум в ушах обращенные к нему слова, из-за чего решение организационного вопроса заняло весь обед и небольшой промежуток свободного времени после. Еще одна возможность поговорить с Минхо тет-а-тет вновь была упущена. Впрочем, смысла в ней Джинки уже не видел.       Джинки постарался всецело погрузиться в экзамен, тем более что прохождение полосы препятствий требовало куда большего внимания. К приятному удивлению дела обстояли не так уж и плохо. Даже те ученики, кого Джинки ранее отметил как слабых, прошли ее вполне прилично и могли рассчитывать на твердую тройку, а если хорошо себя проявят на стрельбище, то, возможно, и четверку. Естественно если не брать в расчет результаты письменного теста. К тому моменту, когда экзаменуемые и экзаменаторы добрались до стрельбища, все участники порядком устали. По-хорошему испытания следовало проводить в разные дни и желательно с перерывом на подготовку, но что поделать, учебный план не позволял подобной роскоши. Джинки с каменным лицом встал в нейтральной зоне на специально отведенном для судьи месте. Ему также помогал коллега, занявший свою позицию с другой стороны. Сдавали стрельбу сразу по двое, чтобы сократить время без того затянувшегося на целый день экзамена. Преподаватели огласили список, выстроили учеников по парам и попросили их отойти от разметки, чтобы не мешать однокашникам. Минхо значился в списке последним, пары ему не досталось. Хмыкнув, он уселся в стороне от «пуховичков» прямо на траву полубоком к мишеням, не проявляя никакого интереса к происходящему. Холод равнодушия расходился от него волнами. Что-то еще пыталось пробиться сквозь жесткий блок, однако Минхо удавалось держать себя в руках. Джинки невольно повел плечами, тряхнув затекшими крыльями. Неприятное покалывание усилилось. Крохи чужих эмоций, просочившись в трещины «железного занавеса», слетались к нему, точно мотыльки на свет, и чувствительно жалили. Плотно сжав губы, Джинки заставил себя не отвлекаться. Проанализировать «искорки» можно было и дома, в тишине за чашкой успокаивающего чая.       У вымотанных морально и физически «пуховичков» заметно дрожали руки и хромали стойки. В половине случаев Джинки закрывал на огрехи глаза, если точно знал, что это предел для ученика. Что такое полбалла в сравнении с улыбкой облегчения на детском личике? Когда последние ученики покинули стрельбище, Джинки отпустил коллегу, сказав, что справится сам. Чистая формальность поставить зачет одному из лучших стрелков Олимпа. Коллега с ним согласился и усталый полетел домой. Наконец, они с Минхо остались наедине. Будто предчувствуя надвигающуюся бурю, ветер заметно усилился. Он взвыл голодным зверем, рванул зеленую листву густых зарослей калины и затерялся в кронах тополей, стоявших в отдалении, недовольно заскрипевших под бешеным напором воздушной стихии. Джинки придержал зашуршавшие листки блокнота. Столь сильный ветер мог бы стать серьезной проблемой для зеленых «пуховичков», но отнюдь не для опытного стрелка. Минхо поднялся с земли, не глядя на Джинки, подошел к линии стрельбы. Напряженный, гудящий от едва сдерживаемых эмоций, точно тетива лука. От былой легкости не осталось и следа. Каждое его движение выглядело рубленным и резким. Кажется, он был на пределе. Идеально гладкие глянцевые перья острых соколиных крыльев были плотно поджаты и недвижимы, словно отлитые из бронзы, в отличие от мягкого белого облака, трепетавшего за спиной Джинки. Грубым рывком Минхо выдернул Искру из подпространства. Та возмущенно завибрировала, но тут же затихла, оглушенная эмоциями хозяина, вырвавшимися, наконец, из-под контроля. Джинки, подошедший гораздо ближе, чем того требовалось от судьи, вздрогнул от неожиданности. Ярость – вот что скрывалось под маской отрешенности. Жгучая, точно кислота, она грязно-багровым заревом вспыхнула вокруг Минхо. Джинки испуганно отшатнулся. Терпеть чужую ярость оказалось непросто, она буквально набросилась на него, в попытке проесть его эмоциональный блок и ударить в самое сердце. Стоять рядом с Минхо было физически больно. - Минхо, что случилось? Чем и когда я тебя обидел? – Едва слышно спросил Джинки, но так и не дождался ответа.       Минхо отошел к дальней стрелковой позиции, увеличивая между ними дистанцию еще на несколько метров, порывисто вскинул лук и, практически не глядя, запустил несколько стрел, каждая из которых попала точно в центр. Наконечники вгрызались в полотно мишени и в хвостовики сестер. Тонкие щепки рассеченных древков брызгами разлетались во все стороны. Джинки вздрагивал на каждый звук глухого удара, они хлестали его точно пощечины. Его затошнило от чувства вины. За ярость, испытываемую Минхо. За боль Искры, которая не понимала, отчего хозяин ее был столь груб. Джинки, казалось, что земля уходит у него из-под ног. Господи, столько боли, отчаяния, бессилия и горечи… И все они направлены на него. Неужели он сотворил такое с душой Минхо? Как? Когда? Он не понимал. Торопливо перебирал в памяти все, что между ними произошло, но ответа найти не мог. Рука с заметками повисла плетью. Несмотря на бурю эмоций, разрывавших его, Минхо оставался великолепен. Действительно не было смысла что-то записывать, ведь он стрелял идеально.       Однако…       Когда осталась последняя незакрытая мишень, Минхо, вместо того, чтобы закрыть ее, резко развернулся, выхватил из подпространства особую стрелу и практически в упор влепил ею по Джинки. Высвобожденный энергетический ком из перемешанных головами гидры эмоций оказался настолько плотным, что затормозил стремительный полет стрелы, обогнал ее и ударил Джинки в грудь с устрашающей силой, так, что его отбросило на несколько шагов назад. Блок на ауре рассыпался пеплом. Крылья рефлекторно взметнулись вверх и вперед, образуя защитный заслон, а вместе с ними последовала ответная энергетическая волна, еще более затормозившая, но не сумевшая полностью загасить сумасшедшую скорость стрелы. Даже ветер ненадолго затих, попав под противоборство двух энергетических полей, чтобы затем с двойной злобой наброситься на замерших друг против друга купидонов. На все ушло какие-то доли секунды, если бы не сверхъестественное шестое чувство и реакция, Джинки ни за что не успел бы перехватить снаряд. С некоторым запозданием пришла боль в крыльях, а затем и в спине – несколько маховых перьев оказались перерублены. Подхваченные бесновавшимся ветром растрепанные обожженные обрубки унесло в небо. Джинки охнул. Ему случалось получать повреждения крыльев, но происходило это давно, в глубоком детстве, он уже и забыл, сколь болезненным может быть потеря перьев. В местах, где гладкое древко стесало кожу, ладонь неприятно саднила, однако Джинки повезло – зазубренный наконечник стрелы лишь слегка царапнул его по груди. Он поднял растерянные, полные страха пополам с недоверием глаза, встретится с прямым взглядом Минхо и окаменел. Свирепый, охваченный практически черным пламенем Минхо наводил животный ужас. Рука до побеления костяшек стискивала древко Искры, которая в буквальном смысле вся искрилась, не выдерживая накала эмоций своего хозяина. - Ты… сошел с ума? – Прохрипел Джинки.       Он с осторожностью опустил руку с пойманной стрелой, боясь, как бы Минхо не выстрелил вновь. Во второй раз ему могло не повезти. Крылья чуть разошлись в стороны, давая узкую щелочку для обзора, но все так же сохраняли настороженное приподнятое положение. Лучше пожертвовать еще парой маховых перьев, все равно возможность летать на некоторое время уже потеряна, чем получить стрелу меж ребер. - Мне казалось, ты знаешь, что стрелы на нас не действуют и даже опасны. Они растворяются только в смертной оболочке, не в нашей. - Я знаю это. - Тогда какого черта!? – От пережитого шока Джинки сорвался. Он дрожал с головы до пят, каким-то чудом удерживая себя на ногах. – Какого черта, Минхо? За что ты так со мной… – Разве он не имел права знать, за что его так внезапно возненавидели, прежде чем подвергаться нападкам? - А ты? Почему ты так жесток со мной? – В ответ взорвался Минхо.       Он порывисто подошел к Джинки, испуганно от него попятившегося. Тот запнулся о собственные ноги и едва не упал, но в последний момент крепкая рука ухватила его за ворот и удержала. Ткань натужно затрещала, но выдержала и хватку, и вес обмякшего от страха тела. Казалось, Минхо едва себя сдерживает от того, чтобы хорошенько встряхнуть Джинки. - Ты первый, кто сделал мне больно! После всего, что я… что мы… – Минхо задыхался, силясь подобрать слова. Лицо его исказила мука. - М-Минхо, давай просто поговорим. Я ув-уверен, что мы сможем понять друг друга… – Джинки вцепился в удерживавшую его руку и постарался вернуть себе равновесие, понимая, что если продолжит висеть мешком, то его задушит собственная футболка. - Да? А я вот уже не уверен в этом. – Минхо выпустил Джинки и легонько его оттолкнул. – Ты слеп, Джинки. Но не потому, что не видишь дальше своего носа, а потому что не хочешь видеть. - О чем ты? – Джинки мотнул головой, отгоняя грохот сердца, стоявший в ушах, так походивший на грохот каменной крышки ящика Пандоры, спрятанного за семью печатями. - О твоем страхе смотреть на мир широко открытыми глазами. О твоем нежелании считаться с чувствами других и бегстве от них.       Каждое слово било больнее удара плетью, попадая точно в цель. Да, Джинки был именно таков: он предпочитал тихое спокойное существование в закрытой раковине открытому противоборству яркому и одновременно пугающему миру. Он не был борцом. Для того, чтобы бороться, ему необходима была поддержка, и до недавнего времени она у него была. Или он думал, что была… А распаленный Минхо все продолжал говорить, выплескивая накопленные в душе яд и желчь. - Ты искусно притворяешься добрым и отзывчивым, но все это фальшивка! Скольких ты уже обманул, а, Джинки? - Я не обманываю! – Возмутился Джинки и тут же потупился, смутившись своей вспышке. – Я… да, я н-немного отстраненный. Необщительный. И странный. И я действительно боюсь раскрываться другим. Поддерживать нейтральную вежливость проще. – Джинки гулко сглотнул. Пальцы его нервно теребили растянутый ворот футболки. – Но с тобой… я искренен. Всегда. С тобой это легко. Я думал, ты заметил… - Я… – Минхо замолк, обдумывая услышанное. Багровое зарево вокруг него немного утихло. Оно волновалось и корчилось, подпихиваемое чем-то изнутри, но сопротивлялось этому, не пропуская. – Хорошо, я верю тебе. Тогда докажи, что способен видеть, что способен понять меня. Все подсказки и ключи уже у тебя в руках. - Я не… Минхо, не говори загадками, пожалуйста. - Я высказался вполне определенно. - Но… Ох, просто скажи мне, чем я тебя обидел. - Просто сказать? – Минхо недобро усмехнулся. Глаза его почернели от гнева. – От тебя требуется только сложить все кусочки в картинку, но даже этого ты не можешь сделать сам. О чем я и говорил, ты трус. - Хватит! – Джинки затравленно втянул голову в плечи. Отчаявшийся зверек, загнанный в угол. – Не оскорбляй меня, Минхо, а не то… - Что ты сделаешь? Ну!? – Джинки не ответил. Минхо скривил губы. – Так я и думал. Что же. Я скажу, раз ты так хочешь. Я видел тебя с другим! – Прорычал Минхо, всей своей громадой нависая нас съежившимся Джинки. - С кем? – Пролепетал Джинки, совсем сбитый с толку. Где-то он уже слышал эту фразу… - Белобрысый мальчишка. Не знаю его имени. - Тэмин? – Джинки на мгновение потерял дар речи. Но причем тут он? И что мог Минхо не поделить с этим невинным мальчиком? Они и знакомы-то не были, насколько он знал. - Неважно. Я видел как вы… – Минхо стиснул зубы, преодолевая некое чувство. – Целовались. - Что-о-о!? Не было такого! – Что за чушь нес Минхо? Почему вообще между ними вспыхнула эта глупая ссора? Может, это все только дурной сон? Тогда следовало как можно быстрее проснуться. - Не хочешь признаваться, не надо. Но хотя бы не ври мне в глаза. – С горечью отозвался Минхо.       И не дав Джинки возможности ни ответить, ни оправдаться, Минхо рванул в небо. Джинки ошалело смотрел ему вслед. Грудь ныла, так быстро и сильно билось в нем израненное сердце. Горло сжало спазмом. Да что же это творится, в самом деле? Почему прожив несколько спокойных столетий, теперь Джинки был вынужден испытывать лавину эмоциональных потрясений за столь короткий срок? Будто вселенная отыгрывалась на нем за годы спокойствия и умиротворения. Сначала Тэмин со своим признанием, теперь Минхо… И он ревновал. Так же, как и Тэмин. Безумно и бездумно. Сколько бы он ни пытался прятать ревность за яростью и обидой, сколько бы острых как бритва слов ни бросил в обвинение, скрывая истинную суть, но именно ее жжение ощущалось на коже. Джинки, наконец, понял это. Но почему? Ведь для этого не было никаких объективных причин! Джинки ведь… он ничего не делал для того, чтобы это произошло. Только лишь позволил себе быть собой… Это стало ошибкой?       Джинки стоял на перепутье. С двух сторон на него надвигались огромные полыхающие молниями бури. Каждая из них цеплялась за него и с неестественной силой тянула на себя, голодные воронки с жадностью засасывали оторванные клочья истерзанной души. Их тяга оказалась такой силы, что Джинки попросту не мог сдвинуться с места. Ни убежать, ни выбрать направление движения. Безумие. Джинки слишком маленький для этих бурь. Сколько еще он выдержит? Сколько еще он продолжит истончаться, обгладываемый собственными сомнениями и чужими терзаниями?       Джинки обнял себя дрожащими руками, боясь, что вот-вот рассыплется, и ойкнул, что-то царапнуло его по плечу. Он с удивлением уставился на зазубренный наконечник, успев позабыть о стреле в своей руке. Он рассеянно повертел ее, рассматривая. Что там Минхо говорил о подсказках..? Пальцы осторожно заскользили по ребристому краю, считая иглы. Джинки не врал, когда говорил, что эти стрелы опасны для купидонов. Купидоны более восприимчивы к эмоциям, чем люди, энергетический заряд такой стрелы мог нанести серьезную рану, гораздо опаснее, чем от обычной учебной стрелы. Если бы не шквальная волна эмоций Минхо, не сумевших уместиться в стреле… Джинки нервно передернул плечами и поморщился от боли в опаленном крыле. Лучше не думать об этом. В голове на автомате вспыхнул текст с изображениями из справочника. Стрел в арсенале купидона несколько видов. Мгновенные и режущие. Медленные и засасывающие. Нейтральные и подталкивающие. Одни призваны подпитывать уже существующее чувство, выманить его из глубин души, другие – с нуля создавать новое, заложить под него фундамент. Стрела Минхо относилась к стрелам медленного созидающего действия. Она вызывала чувство смутной тоски, затем глубокой привязанности на грани с помешательством. Очень редкая и сильная стрела. Пользовались такой нечасто, обычно замещая стрелами попроще. У нее была сестра-кузина, только если конкретно эта стрела приводила к неразделенной болезненной любви, которая спустя много лет должна была увянуть вместе с безответно влюбленным, то ее сестра давала толчок, лишала покоя до тех пор, пока половинки не осознают взаимного притяжения и не сойдутся. Такие похожие и такие разные одновременно. На очередном обороте стрела замерла и выпала из ослабших пальцев. Кажется, до Джинки дошло, что именно хотел сказать Минхо. Неужели Джинки был настолько слеп, что не заметил его чувств? Столько намеков, взглядов, касаний… Все те пронзительные истории, что Минхо создавал… Неужели все это было направлено лишь на то, чтобы привлечь его – Джинки – внимание? Или они с Минхо были так похожи, что не могли не притянуться, увлеченные одинаковыми историями? Минхо буквально источал нежность по отношению к нему. В каждом движении и слове. Это была любовь не столько к жизни в целом, сколько к… А Джинки воспринимал подобное отношение как должное. Поначалу был немного удивлен, затем пригрелся и привык, в конце концов, стал зависим. И проявлял, пускай и неосознанно, чувство в ответ. Глубокой признательности, восхищения и… Подумать страшно, что испытал Минхо, увидев его с Тэмином. Особенно после той надежды, что мало-помалу накапливалась в нем после каждой их встречи, каждого их разговора и взгляда, проросла робким ростком, обещавшим распустится дивной красоты цветком. Было бы чудом считать, что столь нежный росток выжил после испепеляющей бури.       Ящик с запретными мыслями с легким скрипом отворился. Бежать от правды больше нельзя. Джинки схватился за волосы, застонав. Что же теперь делать?

***

      Больше Минхо и Джинки не встречались. Минхо еще два дня сдавал оставшиеся экзамены и, получив допуск к работе, сразу же вернулся в мир смертных. Джинки же кое-как составил учебный план и заперся в своем доме, ему жизненно необходимо было осмыслить все то, что на него обрушилось, в тишине и покое в знакомой обстановке. Новые потрясения ему были ни к чему. Он часами лежал в постели, вертя в пальцах стрелу Минхо. И думал, думал… Анализировал свои растерянность, страх, боль. И то светлое, что, несмотря на все ужасные слова, временами накатывало на него теплыми уютными волнами, сглаживая острые углы обиды. Да, Джинки признал существование любви, но все еще боялся ее, как огня. И на то были причины. Признание Минхо было болезненно обжигающим. И дело состояло даже не в долго заживавших ладонях, не в искалеченном крыле. А во всех тех словах, которые Минхо произнес. И которые не произнес. Каждое, как ядовитый шип. Каждое надо было извлечь из тела и обработать ранку – изучить, обдумать и принять. Уставая от размышлений, Джинки пытался переключиться на книги, шахматы, короткие прогулки в саду на заднем дворике, но все было без толку. Ничто не могло надолго увлечь его внимание. Он возвращался в спальню, свернувшись клубочком на постели, закрывался крыльями от внешнего мира, и продолжать размышлять. Джинки уже не был так уверен в том, что стрелы не действуют на купидонов. Он ощущал тоску и тягу. Именно так по описанию должна была подействовать на человека пойманная им стрела. Вот только он не хотел, чтобы все закончилось неразделенной любовью. Он в равной степени боялся любить и хотел быть рядом с Минхо, нужда в нем стала невыносимой. Зачем светить солнцу, если в нем никто не нуждался? Чтобы просто быть? Сколько еще одиноких лет пройдет, прежде чем солнце найдет новый смысл жизни? И найдет ли? Скорее раньше угаснет…       Минхо явился на исходе третьей недели. Сам. К тому времени Джинки настолько глубоко увяз в топком болоте сомнений и самоуничижения, что не с первого раза расслышал стук в дверь и короткий оклик: - Джинки, открой дверь.       По телу пробежала нервная дрожь. Оковы сонного полузабытья спали, уступив место смятению и радости, приправленной страхом. Этот голос Джинки узнал бы из тысячи. Он приподнялся на кровати, сбросив полог из крыльев и одеяла, но тут же замер, усомнившись, а не послышалось ли ему? Он столько дней провел в одиночестве, что не удивился бы, если б начал сходить с ума. Однако стук повторился. Громче и настойчивей. - Джинки, ты дома? Это я, Минхо. – Джинки нервно усмехнулся. Это уточнение явно было излишним.       Джинки, наконец, сел и, закусив губу, рассеянно себя осмотрел. Растрепанные крылья. Помятая пижама, слава богам хотя бы чистая, недавно поменял. И на голове наверняка полный кавардак. Джинки не смог припомнить, когда в последний раз брал в руки щетку. Даже не смог вспомнить, где ее оставил. Неутешительно. Не в таком виде он хотел предстать перед (Джинки ужасно смутился этой мысли) своей первой любовью. Впрочем, Минхо видел его гардероб и знал, с чем имеет дело, Джинки никогда не отличался особенной элегантностью, он был самым обычным парнем не особо разбиравшимся в моде. И все-таки даже у неряшливости должен быть свой предел. Первой мыслью было притвориться, что никого нет дома. Однако представив, что еще несколько недель он проведет в одиночестве, варясь заживо в собственных мыслях, Джинки испугался. Пожалуй, такого испытания его расшатанная психика больше не выдержит. Лучше уж пожертвовать остатками гордости и поговорить сейчас, раз уж представился шанс. Он понимал, что им обоим это необходимо, и не знал, когда сам наберется решимости для поиска Минхо и не сойдет ли с ума к тому времени. - Джинки, с тобой все в порядке? – Обеспокоенно позвал Минхо и снова заколотил в дверь. – Нам надо поговорить. Пожалуйста…       Последнее было произнесено тихо, с мольбой в голосе, от чего сердце Джинки дрогнуло и болезненно сжалось.       За дверью послышалась возня. Ручка двери щелкнула от нажатия, но сама дверь не отворилась, будучи запертой на замок. Наскоро заправляя постель, Джинки неловким движением смел на пол небольшую стопку разномастных книг, без того державшихся на честном слове самом ее краюшке. Джинки переступил с ноги на ногу, не зная, подобрать ли книги или оставить их и бежать к двери, однако очередная серия ударов решила все за него, Джинки поспешил к входу. Металл ручки обдал ладонь холодом, пальцы непроизвольно сжались крепче на гладкой поверхности. На мгновение замерев, Джинки сделал глубокий вдох, будто перед прыжком в воду, и отпер замок. Помня об осторожности, он приоткрыл дверь буквально на щелочку и настороженно вгляделся в высокую фигуру, топтавшуюся на крыльце. Сердце зашлось неровным галопом. Джинки весь затрепетал. Несмотря на испытываемый страх, ведь пока до конца непонятно было, в каком настроении пришел Минхо, он был безумно рад его видеть. Даже больше, чем рад. Вставшие дыбом перышки не лгали, Джинки влекло к Минхо с неодолимой силой. Но это физическое влечение с легкостью перебила щекочущая волна тепла, исходившая из самой груди, накрывшая Джинки пуховым одеялом. Колени внезапно ослабли. От неожиданности Джинки пошатнулся и оперся на дверь всем весом, из-за чего та скрипнула. Среагировав на звук, Минхо, определенно замысливший начать заглядывать во все окна в доме, резко обернулся. Глаза его широко распахнулись, искра радости мелькнула в них, но тут же погасла, спрятанная за нейтральной маской. - Привет. Впустишь? – Минхо неуверенно улыбнулся, что странно смотрелось на сосредоточенном лице. - Привет. В этот раз без Искры? – Все-таки решил уточнить Джинки. Так. Для пущей безопасности. Перспектива бегать от стрел в своем собственном доме ему не нравилась. - Что? – Минхо нахмурился, автоматически глянув на свои руки. Но вместо лука в них обнаружилась небольшая коробочка, перевязанная белым атласным бантом. По виду из кондитерской. - Стрелять в меня больше не будешь? – Напрямик спросил Джинки. Щеки Минхо вспыхнули, но взгляда он не отвел. - Не буду. Обещаю. - Хорошо, – кивнул Джинки и только после этого пропустил гостя в дом. – Подожди меня в гостиной, пожалуйста, я… мне… мне нужно немного времени.       Махнув рукой в нужном направлении, Джинки поспешил скрыться в ванной. Долг впустить гостя он худо-бедно выполнил, теперь считал необходимым привести себя в порядок. Опрятный внешний вид даст пару очков в копилку уверенности. В зеркале его встретило пугало с лихорадочно блестевшими глазами и порозовевшими щеками. Ошалело осмотревшись, Джинки так и не обнаружил расческу, потому наскоро прочесал сбившиеся в колтун кудри пальцами. Пару раз он дернул с такой силой, что едва не выдрал клок волос. Глаза повлажнели от боли, но Джинки упрямо стиснул зубы, не позволив себе проронить ни звука. Сменная одежда к огромной удаче нашлась на корзине для белья. Быстренько переодевшись, Джинки принялся умываться и практически с остервенением чистить зубы.       Минхо решил воспользоваться внезапно высвободившимся временем, чтобы незамеченным побродить по дому. Так вышло, что они с Джинки встречались всегда где-нибудь на улице. Поглощенные беседами и друг другом, они проходили огромные расстояния, им попросту тесно было ограничивать себя стенами одного здания, исключение составляли открытые летние кафетерии. Только пару раз они скрывались на веранде Минхо от внезапно налетевшего вечернего ливня. Ну, и еще тот случай, когда Джинки попросил помощи с одеждой, но тогда Минхо толком-то ничего и не видел, кроме гардеробной, которая находилась буквально через одну дверь от тамбура. Он был слишком взволнован предстоящей совместной прогулкой по городу, потому ничего не запомнил. Оттого, хоть разговор предстоял серьезный, Минхо не мог унять своего любопытства. Вдруг (думать об этом не хотелось, но и исключать такой вероятности не стоило) после его завершения у Минхо больше не выдастся возможности прогуляться по дому Джинки? В таком случае полученные сейчас знания о его каждодневном быте останутся хоть и болезненными, но одними из самых драгоценных воспоминаний.       Прислушиваясь к фыркающим звукам, доносившимся сквозь плеск воды, Минхо вошел в ближайшее от входа помещение. Им оказалась маленькая кухонька. Широкое окно, стол, переходящий в подоконник, два стула без спинок, на противоположной стороне навесные шкафчики и стойки, духовка и холодильник. Минхо удивился. Купидоны обычно предпочитали жилища с просторными помещениями, просто потому, что в них им комфортнее было находиться, и он невольно задался вопросом, как Джинки удавалось уместиться в столь крохотной кухоньке? Она выглядела обжитой: вся заставленная разномастными мелочами и баночками, в раковине обнаружилась небольшая горка посуды, на рейлинге во всю стену помимо кухонной утвари подсыхали ароматные пучки трав. Пахло пряностями, хлебом и чем-то еще неуловимо уютным. Джинки определенно довольно часто готовил сам. Минхо просунул свой любопытный нос чуть глубже, заинтересованный пестрыми баночками на столе. Прочитав названия на этикетках, он отшатнулся, точно обжегшись. Минхо знал эти витамины, их прописывали для укрепления и ускорения роста перьев. Сколько еще боли испытал Джинки по его вине? Ведь, прежде чем отращивать новые, следовало удалить опаленные останки старых… Процедура, мягко говоря, не из приятных. Восстановление крыльев занимало минимум месяц, весь этот период Джинки не мог летать, только ходить. Минхо поморщился от стыда. Черт, как же он виноват перед Джинки.       Минхо вышел в холл и продолжил осмотр. На гардеробную времени терять не имело смысла, ее он уже видел, в ванную стучать, естественно, также не стоило, однако остались еще две двери и одна арка, скрывающие свои загадки и сокровища. Дом Джинки оказался полным света и воздуха, в нем очень легко дышалось. Интерьер, выполненный в белых и кремовых тонах с вплетением теплого дерева и несколькими островками зелени: высоченные бамбуковые пальмы, драцены и монстеры росли прямо в кадках. Среди них затерялось небольшое лимонное деревце и даже, кажется, лавр. Широкие окна практически в пол, прикрытые легкими полупрозрачными занавесками, трепетавшими под порывами ветерка, залетавшими в приоткрытые створки. Остальные помещения были привычно просторными и гораздо менее захламленными. Гостиная шла сразу за кухней и полностью просматривалась через входную арку. Длинная софа, пара мягких кресел – все с низкими спинками для удобства, кофейный столик между ними. Электрический камин, декорированный под каменный, видимо, рассчитанный на холодные сырые дни. Несмотря на вечное лето, царившее на Олимпе, один месяц в год приходился на сезон дождей, когда температура значительно опускалась, так что камин в доме являлся отнюдь не бесполезным предметом декора.       Дойдя до конца коридора, Минхо оказался перед двумя запертыми дверьми. Выбрав левую, он попал в кабинет, явно переоборудованной из дополнительной спальни. Шкаф во всю стену с проемом для двери, весь уставленный книгами, внушал уважение. Целую треть библиотеки, если не добрую половину, занимала учебная литература, посвященная преподаванию и лучному мастерству. Остальное – художественные книги, в основном в жанре фентези. Минхо тепло улыбнулся. Это было так похоже на Джинки – собирать истории о волшебных мирах, приключениях и крепкой дружбе. Рабочий стол был завален тетрадями, журналами, папками и канцелярскими принадлежностями. Между всем этим барахлом кое-как втиснулся старенький компьютер, громоздкая настольная лампа и пара грязных чашек. В уголке комнаты притулился еще один маленький столик с шахматной доской и начатой на ней партией. Видимо вечерами Джинки играл сам с собой. А может быть и с кем-то… Волна внезапного раздражения заставила Минхо порывисто покинуть кабинет.       На ум пришла мысль, как же Джинки спит? Во всем доме не нашлось плотных штор, способных задержать солнечный свет. Ответ нашелся в последней комнате – спальне. Минхо с особым волнением заглянул в нее, понимая, что вторгается в личное пространство Джинки гораздо глубже, чем позволяли правила приличия. Однако любопытство в очередной раз победило совесть. В комнате пахло Джинки – свежестью хлопка и яблочной карамелью. Минхо невольно набрал полную грудь воздуха и пьяно улыбнулся. Восхитительно вкусно. Он осмотрелся. Практически все пространство занимала огромная кровать с балдахином. С верхних перекладин ниспадали тяжелые темно-изумрудные шторы, часть из которых была перехвачена витыми шлевками с кистями, а остальная часть свободно ниспадала каскадом, образуя своеобразный вход в шатер. Минхо подошел ближе и, едва не споткнувшись о разбросанные по полу книги, заглянул внутрь. Постель была примята и неряшливо заправлена, очевидно, встали с нее совсем недавно. На кокетливо выглядывавшей из-под уголка пушистого покрывала подушке осталось два крохотных перышка. Не удержавшись, Минхо подобрал их, ласково провел по ним пальцами, наслаждаясь шелковистостью, и спрятал в карман. Напротив кровати располагалось еще одно окно с видом на неухоженный буйно заросший сад, находившийся за домом. У стены – узкий комод, заставленный свечами, очередными стопками книг, набором по уходу за луком и парой грязных тарелок. На стойке дремала Стремительная. Минхо почтительно дотронулся до рукояти, безмолвно здороваясь с ней. Стремительная встрепенулась и ответила приветливой эмоциональной волной, после чего снова задремала, убаюканная присутствием купидона, который ей нравился. Оставив лук в покое, Минхо взял в руки свечу и аккуратно отвинтил крышку. Пахнуло чем-то травяным и терпким древесным, идеально сочетавшимся с ароматом самого Джинки. Минхо улыбнулся этой мысли, как услышал, что в ванной подозрительно затихло. Сердце олимпийца ухнуло в пятки. Ой, как неловко выйдет, если его застукают за разглядыванием личных вещей хозяина дома да не где-нибудь, а в спальне! Минхо поспешил вернуть все на место и на цыпочках пробежал в гостиную. На последнем повороте он поскользнулся на деревянном полу и только каким-то чудом успел ухватиться за дверной косяк. Джинки заглянул в комнату буквально парой секунд позднее, чем Минхо уселся в кресле и придал лицу невинный вид. Маска вежливого внимания пошла трещинами. Минхо невольно задержал дыхание. Все еще растрепанный, но заметно посвежевший Джинки в просторной хлопковой рубашке и льняных шортах смотрелся потрясающе. Розовые пальчики трогательно выглядывали из открытых носиков мягких тапок, обретенных, по всей видимости, в ванной. Он даже не знал, что лучше: заспанный мягкий Джинки в желтенькой пижаме с вышитым кроликом на нагрудном кармане или это чудо, точно фея, вышедшая из волшебного леса.       Джинки замялся на пороге, уткнувшись взглядом куда-то в колени Минхо, не решаясь взглянуть ему в лицо. Он буквально ощущал, как его ощупывают взглядом, и от этого становилось жарко. Его будто стиснули в объятиях, не давая вдохнуть полной грудью. Джинки смущенно себя осмотрел: да нет, он вроде ничего не забыл надеть, но рассматривали его так, будто в гостиную он заявился абсолютно нагим. С одной стороны Джинки радовался вниманию. Не потому, что Минхо открыто проявлял заинтересованность (хотя, кого он обманывал…), но потому, что подобное внимание говорило о готовности вести диалог. К тому же цепкий прожигающий взгляд был привычнее холодной ярости, проявленной Минхо в их последнюю встречу. Нервно дернув крыльями, Джинки постарался выбросить лишние мысли из головы. В первую очередь он должен показать себя гостеприимным хозяином. - Чай? Кофе? Воду? Сока, к сожалению, не осталось… - Кофе, пожалуйста. – Неожиданно низким хриплым голосом ответил Минхо и прочистил горло.       Джинки будто насквозь пронзили электрические разряды, настолько глубоко под кожу забрался завораживающий тембр. С усилием кивнув, он на подгибающихся ногах покинул гостиную еще на несколько минут. Последовать за ним Минхо не посмел, без того едва не попался за подглядыванием. К тому же им обоим требовалось время, чтобы немного прийти в себя. Вякнула микроволновка. К обволакивающему аромату свежего кофе добавилась коричная сладость сдобных булочек. Минхо, принюхавшись, сглотнул голодную слюну и только тут вспомнил, что пришел не с пустыми руками. Коробка немного помялась, так сильно стиснул ее олимпиец, разволновавшись при виде Джинки. Минхо попытался выправить стенки, но стало только хуже, картон все глубже проминался под неумелыми пальцами. Вздохнув, принимая поражение, Минхо перестал терзать коробку и положил ее на колени. Наконец, вернулся Джинки с небольшим деревянным подносом в руках. Две чашечки ароматного кофе переместились на столик вместе с теплыми коричными булочками с кремом. По их немного неровному виду Минхо предположил, что Джинки готовил их сам, от чего они стали в стократ ценнее. Не только потому, что Минхо обожал сладкое, но и потому, что их приготовил Джинки.       Джинки присел в свободное кресло и неловко махнул рукой в приглашающем жесте. - Угощайся. Пек я их, правда, позавчера или около того, но… после разогрева должны быть еще ничего, – промямлил Джинки и поспешил взять себе чашечку с напитком, чтобы чем-то занять руки. Пальцы его, обхватившие тонкий девственно белый фарфор, слегка подрагивали. - Спасибо. Уверен, что они такие же вкусные, как в первый день. Я готовить не особо умею, но ты это и так знаешь… – Минхо запнулся, едва заметно поморщившись, и, постаравшись скрыть неловкость, протянул изрядно помятую коробку. – Это тебе. Они неплохие… Ну, как, неплохие… вообще это мои любимые пирожные, но, думаю, они не идут ни в какое сравнение с твоими булочками. - Спасибо…       Джинки так спешил принять подарок, что едва не уронил на пол чашку. Ойкнув и тихо пробормотав извинения, он отставил кофе в сторону и, наконец, трясущимися руками принял коробочку. Она оказалась небольшой, приятной на ощупь и лаконично оформленной с золотым теснением букв, складывавшихся в название местной олимпийской кондитерской. Джинки устроил подарок на своих коленях, забыв, что вообще-то коробку можно и даже нужно было положить на общий столик и предложить угоститься. Тем более Минхо признался, что он любит пирожные, скрытые за бархатистыми стенками и кружевной салфеткой. Однако Джинки так волновался, что правила хорошего тона вспоминал через раз. Он принялся рассеянно теребить бант, не зная, куда деть руки, чашки-то в них больше не было. Минхо сделал несколько небольших глотков кофе, так и не притронувшись к предложенному угощению. Между купидонами повисла неловкая тишина. Неправильная и чуждая им. - Сильно болит? - Что? - Крыло. Сильно болит?       Минхо кивнул в сторону расслабленного крыла, на котором легко угадывалась небольшая проплешина. Новые маховые перья отросли всего примерно на две трети своей длины и недостаточно окрепли, чтобы можно было вернуться к полетам. Джинки стыдливо поджал крыло, пряча увечье, и неловко пожал плечами. - Первое время побаливало немного, а сейчас нет. Я все равно привык ходить пешком, так что… - Прости… – Минхо покаянно опустил голову.       После еще одного неуютного молчания, Минхо рассудил, что первый шаг надлежит сделать именно ему. Он отставил опустевшую чашку на столик и с сожалением посмотрел на домашние булочки. Потом быть может (он очень на это надеялся) он их обязательно попробует, но на данный момент разговор по душам имел первостепенное значение. Больше оттягивать не имело смысла, и в какой-то степени было даже опасно. - М-м, Джинки. - Да?       Джинки, наконец, поднял взгляд и робко посмотрел на гостя. Минхо потерялся в его глазах цвета молочного шоколада. Жаль, что стояла пасмурная погода с вязкой моросью, на солнце глаза Джинки становились прозрачнее и очаровательно отливали медовой золотинкой. Он едва не забыл, ради чего вообще пришел. Хотелось сидеть вот так и до скончания веков смотреть в глаза Джинки, отыскивая в них притаившиеся мысли и эмоции, которых было невероятное количество, главное знать, как правильно их искать. Однако чувство вины, грызшее его душу, не дало возможности и дальше утопать в теплом взгляде купидона напротив. Минхо облизнул пересохшие губы. - Во-первых, я пришел извиниться перед тобой. - Но ты же уже… За что?       В голосе Джинки отразилось столько искреннего недоумения, что Минхо сначала растерялся, а потом с легкой укоризной посмотрел в ответ. Ему было и так непросто, а Джинки, кажется, собрался усложнить ему задачу. Джинки густо покраснел, поняв, что Минхо имел в виду неприятный инцидент, случившийся между ними на экзамене. И зачем только он разворошил эти воспоминания? Нет, конечно, он поступил правильно, что извинился, но… Джинки вздохнул, запутавшись в своих пространных размышлениях. Коротким кивком он показал, что готов слушать дальше. - Я повел себя… ужасно некрасиво. Я не должен был делать то, что сделал. Если бы с тобой что-то случилось… – Минхо нахмурился и тяжело сглотнул. – То я… - Не стоит… – Едва слышно ответил Джинки.       После длительных размышлений Джинки пришел к выводу, что Минхо намеренно выпустил свои эмоции, а не вложил их в стрелу, как того требовала техника стрельбы, тем самым значительно затормозив ее. Шестое чувство Джинки лишь поспособствовало тому, чтобы наконечник не оказался в груди. По сути, их работа оказалась командной. Минхо настолько тонко изучил его реакцию, что рассчитал концентрацию силы до десятитысячных значений после запятой, чтобы избежать лишних травм. Если бы он действительно захотел пристрелить Джинки, он бы просто сделал это. Но на самом деле он лишь хотел, чтобы его безмолвный крик души, наконец, услышали. Ведь все посланные им до этого сигналы были проигнорированы. Не специально, просто так получилось. Джинки не держал зла на Минхо, понимая, что и сам виноват перед ним. Вот только… он все еще очень хотел услышать истинную причину, вызвавшую внезапный срыв, чтобы избавиться от подспудного страха перед Минхо и убедиться в правильности своих умозаключений.       Бант сдался под натиском беспокойных пальцев и окончательно растрепался, от чего коробка, без того помятая, приняла совсем уж непрезентабельный вид. - Нет, стоит! – С жаром отозвался Минхо, подавшись вперед. – Если бы с тобой что-то случилось, я бы себе этого не простил! И за все те ужасные слова тоже прости! Я не должен был срывать на тебе злость. Я должен был принять поражение с достоинством.       Поражение? О чем он говорит вообще? Джинки внимательнее всмотрелся в Минхо и его ауру. Искреннее раскаяние, страх, стыд, неловкость… и что-то еще. Некое глубинное чувство, вот-вот готовое вырваться наружу. Его жар потихоньку начал накалять воздух в комнате, а ведь его еще не было видно! Какой же огромной силы было это чувство? И как оно до сих пор не поглотило Минхо целиком? Сердце Джинки заколотилось где-то в горле, наполнившись щемящей нежностью. Он верил Минхо. От начала и до конца. Настолько, что готов был… - Я тебя прощаю. – Одними губами произнес Джинки. - Спасибо. – Минхо смиренно склонил голову, чем заставил Джинки вспыхнуть пуще прежнего. – Ты очень добрый. Я всегда это знал, но все равно не надеялся так быстро заслужить твое прощение, потому… спасибо. - Минхо, хватит, прошу… – Джинки чувствовал себя ужасно неловко. Ему хотелось, чтобы Минхо, наконец, рассмеялся и улыбнулся, так, как только он умел. Он силился подобрать слова, чтобы попытаться успокоить и развеселить своего гостя, как тот уже и сам выпрямился, направив на Джинки цепкий уверенный взгляд. - Но я пришел к тебе не только за этим. - Я тебя слушаю. – Джинки весь подобрался. Внутри все дрожало и трепетало от напряжения. Оно разве что не звенело в воздухе тонким протяжным писком. - Я хочу знать, что у тебя с тем… мальчишкой. – Через силу выдавил Минхо. В агатовых зрачках взвилось недоброе пламя. Минхо с жадностью всмотрелся в собеседника, считывая малейшую его реакцию. - Ничего. – Честно ответил Джинки. Минхо недоверчиво приподнял бровь и сжал губы в тонкую полоску. В груди всколыхнулось возмущение, сумевшее побороть робость. – Это правда. Между мной и Тэмином ничего нет и быть не может. Он мой бывший ученик и только. Но я признаю, что дорожу дружбой с ним. – И совсем уж расхрабрившись, Джинки выдвинул встречное обвинение. – А ты знаешь, что подглядывать и подслушивать некрасиво? Я больше чем уверен, что именно этим ты и занимался! Иначе как ты узнал о нашей с Тэмином встрече? Случайной, между прочим. И вообще! Прежде чем кидаться безосновательными обвинениями и уж тем более пытаться пристрелить меня, мог бы для начала просто поговорить! Я бы сразу тебе честно и без утайки все объяснил. - Джинки, я просил тебя не врать мне в глаза. – В воздухе разлилось раздражение, приправленное острой жгучей ревностью. Кажется, терпение Минхо трещало по швам. – Я прекрасно видел ваш поцелуй. - Ничего ты не видел! Тэмин попытался меня поцеловать, а я увернулся от него! – Джинки невольно подался вперед, едва не столкнувшись с Минхо нос к носу. Коробка с пирожными упала на пол, но Джинки так распалился, что даже не заметил этого. Он ухватил Минхо за руки и крепко сжал их своими, будто пытался влить через прикосновение то, что чувствовал сейчас. – Тэмин мне как младший брат. Он был очень похож на меня в детстве. Я помогал ему, чем мог, наблюдал, как он рос и креп с каждым годом, как обзаводился друзьями. Я очень горжусь тем, каким он вырос, и надеюсь, что хотя бы каплю из всего хорошего, что в нем есть, ему дал я. Я очень привязался к нему и… – Растеряв пыл, Джинки пристыжено опустил голову, со всей силой ощутив неподъемную тяжесть вины перед Тэмином. За то, что не уберег. За то, что своим недальновидным поведением взрастил в нежной душе чувство, на которое не оказался способен ответить взаимностью. Голос Джинки дрогнул, наполнившись горечью. – Я причинил ему ужасную боль… Я… не смог его защитить. Да и как?! Я был в таком шоке… Никогда бы не подумал, что Тэмин мог испытывать подобные чувства ко мне. – Голос окончательно надломился, руки безвольно обмякли.       Теперь уже Минхо перехватил заледеневшие пальцы и сжал их, легонько встряхнув, заставив Джинки посмотреть на себя. Невыносимая боль пронзила Минхо, когда он увидел слезы в глазах Джинки. - Не говори так! Ты не виноват. Ты словно солнце, яркое и теплое, когда перестаешь закрываться в себе. Ты так щедро раздариваешь себя тем, кому доверился. К тебе невозможно не потянуться в ответ на искренность. Любить тебя так просто и естественно. И… – Минхо запнулся и смущенно замолк, осознав, что только что ляпнул. Снова облизнул пересохшие губы, собирая всю свою решимость в кулак. Отступать было поздно. Да и он не хотел этого делать. Только не сейчас. – Я даже рад, что ты не открываешься каждому. Я схожу с ума, когда ты улыбаешься кому-то кроме меня… потому что… я не хочу делить тебя ни с кем. Ты покорил меня, Джинки, и я твой… полностью.       Джинки едва дышал все то время, что Минхо говорил. Он даже на время (к своему маленькому стыду) позабыл о Тэмине и проблеме, возникшей в их отношениях из-за недопонимания. Эйфория наполнила его до краев. Он был нужен Минхо. Это осознание кружило ему голову. Он отчетливо понял, что пропал. Если до этого он рухнул в бездонную пропасть без возможности спасти себя, то теперь ему подарили крепкие надежные крылья. Он не разобьется, нет. Он воспарит. Вместе с Минхо. Чувства, которые он с таким трудом признал и принял, держали его теперь. И какое счастье, что они были взаимны. Минхо накрыл ладонями щеки Джинки и ласково огладил их большими пальцами. Мягкий пушок, словно у сладкого спелого персика, щекотал чувствительные подушечки. Джинки весь покрылся мурашками. Прикосновение было нежным и невесомым, но родило внизу живота тяжелую жаркую истому. Уже знакомое чувство ужасно смущало. - Так ты признаешь, что следил за мной? – Джинки прикусил язык, осознав, что сморозил глупость. Ну, разве о таком спрашивают после фактически признания!? Глупый-глупый-глупый!       Минхо растерялся, опустив руки. Разглядеть на смуглой коже румянец было сложно, но вполне возможно. Прочистив горло, он неожиданно хитро ухмыльнулся. В глазах его заплясали озорные черти. - Будто ты этим не занимался, неужели забыл? – Джинки вспыхнул, вспомнив свои многочисленные шалости по выслеживанию Минхо на дополнительных занятиях. Счет сравнялся: один-один. – Я тебя искал. Тот вечер вышел свободным, вот я и подумал, что было бы неплохо встретиться.       У Джинки дернулся глаз. Кажется, у него скоро разовьется условный рефлекс на эту фразу – бежать и не слушать, что скажут дальше! Ноги непроизвольно напряглись, готовые исполнить «заячью» волю хозяина. Тем временем Минхо продолжил объяснение. - На звонки ты не отвечал. Дома тебя не оказалось, вот я и отправился на стрельбище, подумав, что это самый логичный вариант. А там ты с этим… - Тэмином, с которым ничего не было. – Кивнув, повторил Джинки. - С которым ничего не было, – согласился Минхо. Пожевал губами и тихо переспросил. – Правда, ничего..? – На всякий случай. Вдруг ему все приснилось, и сейчас Джинки скажет, что не свободен? Он этого не переживет. - Правда. – Джинки мягко улыбнулся и в свою очередь устроил маленькую ладошку на щеке Минхо. По ощущениям она пылала, но это был приятный жар. Ледяные пальцы понемногу согревались от ее тепла. – Правда-правда. Да и к тому же… мое сердце принадлежит другому. - Кому? – Затаив дыхание, спросил Минхо, отметив, что Джинки сказал «другому», а не «другой». Глаза у Джинки забегали. Он очаровательно раскраснелся, рука его дернулась, будто он хотел отдернуть ее, но в последний момент передумал. - Ну, а ты как считаешь? – Джинки закусил губу. Ох, как непросто оказалось открывать свои чувства! - Я не знаю.       Минхо боялся поверить своему счастью, но оно уже наполнило каждую его клеточку небывалой легкостью. Обычно гладкие перья встопорщились возбужденным облаком, легонько трепетавшим вместе с хозяином. Он чувствовал это в изменившейся ауре Джинки, поддававшейся, словно мягкое тесто, и жадно впитывал его, но все равно хотел услышать признание, сказанное им самим. - Н-не заставляй произносить меня это вслух, – взмолился Джинки.       Еще немного и он точно умрет от волнения. Чувства переполняли его. Все то, от чего он так упорно бежал, боясь быть отвергнутым. Так глупо. Ведь Минхо буквально каждым своим действием кричал об ответных чувствах. А Джинки просто боялся поверить в его искренность. Но, как он уже понял ранее, он верил теперь. И это главное. - Джинки, пожалуйста… – В голосе Минхо было столько мольбы и отчаянной надежды, на которые невозможно было не откликнуться. - Тебе. Мое сердце принадлежит тебе, Минхо.       Джинки не успел опомниться, как оказался стянут с кресла на пол и заключен в обжигающие объятия. Бока заныли, так сильно их стиснули, однако ощущение этой боли приносило только хмельное счастье. Быть в объятиях Минхо оказалось наивысшим наслаждением. Еще никогда прежде Джинки не чувствовал себя настолько живым. Сердце исступленно колотилось в груди, рвалось навстречу другому сердцу, столь же неистово бившемуся в унисон ему, стремившемуся к нему с не меньшим рвением. Мягкие губы Минхо зацеловывали, казалось, каждый сантиметр его лица. Нахлынувшее цунами чужих чувств оглушило его и с невероятной силой потянуло в свою пучину, так глубоко, что уже и не вынырнуть. Да и не хотелось, если честно. Джинки задыхался и таял под водопадом порхающих ласк. Кожу в местах соприкосновения с мягкими губами обжигало. Казалось, каждый поцелуй оставлял после себя огненный цветок, чьи трепещущие лепестки грели точно крохотные язычки пламени. Джинки вцепился в футболку Минхо, страшась потерять опору и упасть, так ослабели его ноги. Но он мог не бояться. Минхо ни за что не выпустил бы его. Ни в это мгновение, ни после. - Я люблю тебя, Джинки. Столько лет, что и не сосчитать. – Сбивчиво шептал Минхо, сопровождая каждое слово поцелуем. – Я никогда, слышишь? Никогда больше тебя не обижу. И никому не отдам. Ты ведь только мой, правда? Теперь только мой…       Минхо внезапно замер, едва касаясь губ Джинки своими. Тяжелые жаркие выдохи терзали нежную чувствительную кожу, заставляя желать большего. Подталкивая к безрассудству. Горький шоколад глаз кипел, в агатовых зрачках бесновался настоящий пожар. Только тронь и сгоришь дотла. Взгляд пронизывал насквозь, заглядывая, казалось, в самую душу. Джинки колотила крупная дрожь. Он остро ощущал чувства Минхо, проникавшие под самую кожу. Они пьянили его. Заставляли забыть о смущении и неловкости. Молили открыть душу нараспашку и впустить. И Джинки беспрекословно послушался, впуская Минхо в свой мир. Прислушиваясь к чужому дыханию, Джинки ненадолго прикрыл глаза, растягивая момент во времени. Их ауры сплелись в неистовом танце. Старые узоры растекались вязкими каплями, точно разогретый воск свечи, но вместо пепелища на их месте возникало новое, переплетенное воедино тончайшее кружево. Самые души их переплавлялись в нечто иное, безумно прекрасное, судьбы связывались на многие годы и даже столетия вперед. До самого конца. От осознания этого на глазах вскипели слезы. Сердце защемило. Магия, происходившая между ними, была волнительной, немного устрашающей и вместе с тем завораживающей. Джинки робко подался вперед, сокращая крохотное расстояние, оставшееся между ними. Поймал тяжелый выдох Минхо со вкусом пряного апельсина и горького кофе. Минхо в ответ вытянул из него сладкий вдох с хлопковой свежестью и манящей кислинкой яблочной карамели.       Еще секунда промедления.       Еще секунда наслаждения от трепещущего предвкушения.       Джинки сходил с ума от волнения, ведь это был его первый в жизни поцелуй. Дрожавшие пальчики до побеления костяшек стиснули футболку на широкой спине. Судорожно вздохнув, Джинки прижался к горячим мягким губам. В голове будто взорвался фейерверк. Яркие вспышки вытеснили все прочие мысли и сомнения. Оказалось, целовать Минхо так легко и… правильно. Чуть осмелев, Джинки прихватил нижнюю губу Минхо, и тот, не утерпев, нежно ответил, увлекая за собой. Их губы скользили сначала осторожно, едва касаясь, примериваясь. Но изъяна так и не находилось. Они будто были созданы для того, чтобы целовать друг друга. С каждой секундой Минхо становился все напористее, держать в узде кипящую страсть становилось неимоверно сложно. Он так давно мечтал об этом. Мечтал держать Джинки в своих объятиях и целовать его вот так, не скрывая своих чувств. И какое счастье, что мечты его оказались не безнадежными. Джинки едва слышно застонал на выдохе, дрожа с головы до пят. Он доверчиво жался к сильному мускулистому телу, точно маленький беззащитный котенок. «Вот он я. И я весь твой», – вот что говорил язык его тела. Минхо гортанно зарычал. Безграничное доверие срывало ему крышу, дарило чувство вседозволенности и безнаказанности за любое действие. Он жадно набросился на Джинки, углубляя поцелуй, оставляя ступень нежной робости позади, переходя выше – к бесконечной чувственности. Их языки неловко столкнулись. Джинки ахнул от неожиданности, но Минхо уверенно вел его в поцелуе, не давая опомниться. Языки переплелись как недавно их ауры, нанося финальные мазки на готовый рисунок их новой судьбы. Последние границы между ними были начисто стерты.       Длинные пальцы двинулись по спине, чутко считывая возбужденную дрожь тела, цепляя хлопковую ткань рубашки, добрались до узких прорезей и коснулись горячей кожи в том местечке, где лопатки переходили в крылья. Джинки застонал громче, выгибаясь в руках Минхо, кусая его губы от избытка чувств. Прикосновение Минхо ощущалось в разы ярче, чем тогда, в узком переулке людского городка. Тяжесть в животе налилась силой и требовательно заныла. Дрогнувшие крылья приняли более свободную позу, наполовину растекшись пушистым спутанным ореолом по полу вокруг пары, облегчая доступ к внутренним наиболее чувствительным участкам, чем Минхо незамедлительно воспользовался. Пальцы неспешно зарылись в мягкую пуховую глубину плечевых перышек, только мизинцы остались на месте и нежно поглаживали позвонки между лопаток. Каждое новое прикосновение, каждое легчайшее движение подушечек рождало целую бурю ощущений. Мурашки острыми отточенными стрелами прошили трепетавшее в нетерпении тело насквозь. Разожженная кровь бурлила в венах. Не соображая, что делает, Джинки судорожно ухватился за плечи крыльев Минхо. Отчаянно дрожавшие маленькие пальчики то и дело соскальзывали с шелкового полотна, сотканного из плотно пригнанных точно чешуйки кольчуги перьев, но упорно продолжали цепляться за него в поисках опоры. Перья Минхо оказались жестче, глянцево гладкими и ужасно приятными на ощупь, совсем не такими, как его собственные. Крепкая немного неосторожная хватка только сильнее раззадорила Минхо. Глухо застонав, он в ответ приподнял свои крылья, подставляя их под прикосновения Джинки. Тот благодарно всхлипнул в поцелуй. Ладошки скользнули выше, к сгибу, и крепко ухватились, оставив Джинки в беззащитной, полностью открытой позе с поднятыми руками. Центр тяжести сместился настолько, что Джинки пришлось теснее прижаться к широкой груди Минхо, чтобы не распластаться на полу, так как трясущиеся ноги отказывались держать его в вертикальном положении. Он приподнял голову, продолжая доверчиво и жадно тянуться к губам. Минхо со стоном украл еще один чувственный поцелуй. Хотелось распахнуть крылья, подставив их под жаждущие теплые пальчики, но тогда он боялся, что Джинки окончательно потеряет опору, потому продолжал поддерживать его своими крыльями, млея от нежных изучающих прикосновений. Сам он тем временем все глубже зарывался в кроющие перья, скрытые на внутренней стороне крыльев, поглаживал их, вытягивал между пальцами, с величайшей осторожностью распутывал пушистые слабые колтуны, чтобы ни единым движением не дернуть их и не причинить дискомфорт, тем самым доведя Джинки практически до исступления.       Они тяжело загнанно дышали друг другу в губы, то и дело сливаясь в коротких жарких поцелуях, пока ласкали крылья друг друга. Сложно было представить проявление любви сокровенней, интимней, чем эта. Минхо мазнул припухшими от бесчисленных поцелуев губами по линии челюсти Джинки, мягко прикусил выступающую косточку под ушком, самым кончиком языка подцепил мочку и втянул ее в теплую влажную глубину. Джинки судорожно выдохнул, прикрыв глаза от удовольствия, невольно склонив голову так, чтобы подставиться под чувственные поцелуи. Затем Минхо неспешно, смакуя каждый пройденный сантиметр нежной кожи, спустился ниже и зарылся в ворот хлопковой рубашки. Все так же зубами он прихватил ткань и потянул, слабые шлевки не сумели удержать пуговиц, несколько из них выскользнули из плена, открывая доступ к плечу и ключицам. Минхо жадно приник губами к оголившемуся изгибу шеи. Можно было с легкостью считать бешеный пульс Джинки, так сильно колотилось его сердце. Кожа оказалась такой же мягкой и воздушно сладкой, как и его перья. Не удержавшись, Минхо легонько прикусил ее, оставляя розовую отметку на бархатной белизне. Кончик языка спустился еще ниже и очертил ключицу, жаркий выдох опалил влажную от пота и слюны кожу. Одновременно длинные пальцы без малейшего стеснения скользили в глубине перьев, своими поступательными бесстыдными движениями напоминая несдержанные глубокие толчки. Столь неприличные фривольные заигрывания пугали и пьянили одновременно. В паху уже ныло до боли, требуя либо прекратить пытку, либо, наконец, прикоснуться к сокрытому за натянувшейся тканью напряженному естеству и облегчить чувственные страдания. Джинки несдержанно застонал, рефлекторно поджав крылья в месте пряжки и пальцев, как если бы сжал пальцы на руках. Колени его окончательно разъехались в стороны. Ослабшие руки соскользнули с крыльев Минхо и вцепились в черные жесткие пряди, пытаясь то ли оттолкнуть его голову, то ли наоборот прижать еще плотнее. Минхо своими губами и языком творил такое, от чего он сходил с ума. - Минхо… п-пожалуйста… – Залепетал Джинки, не осознавая толком, чего именно хотел. Страх перед новым завладел им, сражаясь с удушающим возбуждением. - М-м? – Сладко проурчал Минхо, успевший приспустить рубашку так, чтобы добраться поцелуями до нежного бархатного плечика. - Н-нам… М-мы… – Джинки тяжело сглотнул, отчасти ненавидя себя за то, что собирался сказать. Но вместе с тем он понимал, что еще не готов. Ему нужно еще немного времени. Все происходило слишком быстро. – М-мы не слишком ли торопимся? - Джинки… – Одно только имя, сорвавшееся с уст Минхо, его завораживающим низким голосом лишало Джинки рассудка. – Я так долго ждал…       Минхо утробно зарычал, кусая белую кожу и оставляя на ней очередную отметку, гораздо ярче, чем первая. Образовав плотное кольцо, пальцы обхватили сложенные маховые перья Джинки, чувствительно сдавили их и с силой провели по ним сверху вниз. Крылья рефлекторно рванулись вверх, обостряя испытываемые ощущения. Джинки несдержанно застонал, непроизвольно выгнувшись. Столь чувственное и даже непристойное движение остро отозвалось в паху. Еще один раз, и он точно кончит. На секунду Джинки засомневался, а может послать приличия к черту? Отдаться воле этого демона-искусителя, пускай делает с ним, что хочет… Однако робкая душа запротестовала. Нет. Они обязательно придут к этому, но позже, когда будут полностью уверены. Дрожа листком на ветру, Джинки закусил губу чуть ли не до крови. Собраться с мыслями оказалось неимоверно сложно. - Я понимаю, н-но… мне немного страшно. Я… для меня эт-то все впервые… Я не… не готов… наверное..?       Минхо напряженно замер, как если бы ему внезапно отрубили питание. Затем медленно, очень медленно отстранился, продолжая придерживать разомлевшего Джинки. Тот выглядел так, будто уже жалел о своей просьбе и был готов на все. Разбушевавшаяся голодная страсть яростно нашептывала на ушко Минхо не слушаться и продолжить, но… Он так не мог. Он обещал не причинять боли. Магия момента растает дымкой, едва наступит утро. Джинки мог пожалеть о содеянном, а Минхо не хотел, чтобы Джинки жалел и стыдился их любви. Ясность разума возвращалась неохотно. Однако Минхо понимал, что Джинки был прав. Это он долгие годы страдал от неразделенной любви к нему, неудивительно, что, наконец, добившись ответного чувства, ему сорвало тормоза. А для Джинки, столетиями не признававшего любовь, все это было очень сложно и страшно. Принуждать его было чудовищно неправильно. Минхо стало стыдно за свою несдержанность. - Прости. Я не хотел тебя пугать… Конечно, мы можем подождать, когда ты будешь готов. - Ничего. Я и сам не ожидал от себя т-такого… – Джинки неловко отстранился и стиснул ворот рубашки дрожащими пальчиками, прикрываясь. Кожа после поцелуев до сих пор горела. – Со временем… и должными тренировками я, думаю, довольно быстро освоюсь. – Пролепетал он плохо слушавшимся языком и смущенно улыбнулся.       Джинки выглядел настоль очаровательно в этот момент, что Минхо едва сдержался, чтобы вновь на него не наброситься. Взяв себя в руки, Минхо помог Джинки подняться, бережно усадил его обратно в кресло, после чего вручил чашку с уже остывшим кофе. Он знал, что Джинки необходимо было чем-то занять руки, когда он сильно волновался, пускай предметы и рисковали быть сломанными. Затем вернулся на свое место и до упора вжался в низкую спинку кресла, чтобы оказаться как можно дальше от Джинки и, как следствие, лучше контролировать свои порывы. Более действенным способом было бы вовсе покинуть дом, но Минхо не хотел этого, только не сейчас, когда он мог, не таясь, любоваться Джинки.       Купидоны посидели немного в тишине, приводя свои чувства и мысли в порядок, прислушиваясь к переродившейся ауре: тонкой и неокрепшей, но уже достаточно сильной, чтобы притягивать их друг к другу магнитом. - Как давно ты понял? - М-м? – Джинки встрепенулся, выныривая из раздумий. - Как давно ты понял, что любишь меня? – Минхо испытующе посмотрел на Джинки. - Ох… – Джинки смутился. Какой… откровенный вопрос. Он постучал пальцами по чашке, размышляя над ответом. – Пожалуй, в последние три недели я осознал это. А сама… любовь пришла раньше, когда мы начали тесно общаться. Ты оказался прав, все подсказки были у меня в руках, а я не знал, что с ними делать. - Прости… – Минхо поморщился и провел пятерней по затылку, взъерошивая волосы. – Я не должен был называть тебя трусом. Это только моя проблема, что ты не замечал моих чувств. Нужно было лучше стараться. - Что было, то прошло. – Джинки улыбнулся. – Ну, а ты? Когда понял, что… любишь меня? - На старших курсах. - Когда!? – Джинки едва не выронил многострадальную чашку из рук. – Т-так давно!? - Да. – Просто ответил Минхо. – Я часто видел тебя на стрельбище. Жаль, наши занятия никогда не пересекались. Ты был так увлечен учебой, что никого вокруг не замечал.       Джинки пристыжено заерзал на кресле. Похоже на правду. Он был тем еще ботаником, помешанным на оценках. Но еще больше – на стрельбе. Она дарила ему ни с чем не сравнимое чувство свободы. Если в полете Джинки чувствовал себя неуверенно, то в стрельбе он растворялся без остатка. - Я даже пришел на твою аттестацию по стрельбе. Преподаватели разрешили понаблюдать за выпускниками, при условии, что я и несколько моих сокурсников будем вести себя тихо. Решили, что это будет полезно. И… – Тут Минхо смущенно улыбнулся. – После я тайком выбирался с Олимпа, чтобы наблюдать за твоей работой в мире смертных. Пару раз едва не попался Стражам. – Минхо в притворном ужасе округлил глаза. Воспоминания о былых временах определенно веселили его.       На самом деле, попадись он Стражам в руки, мог нарваться на серьезные проблемы. Младшим купидонам запрещалось покидать территорию Олимпа до совершеннолетия и получения специального допуска, выдаваемого после окончания академии. Временное отстранение от учебы и недопуск к аттестационным испытаниям стрелков – наименьшее наказание, которое он мог получить. - Ну ты и… – Джинки замахнулся рукой, будто хотел отвесить подзатыльник. – А еще меня обвинял в слежке! Сам-то тоже хорош! – Джинки смягчился и засмеялся. Хорошо, что Минхо все-таки не попался. Кто знает, как бы тогда сложилась его судьба? - Да-а, я тот еще озорник! – Минхо подмигнул и рассмеялся в ответ, но вдруг резко погрустнел. – Я ужасно расстроился, когда ты ушел из стрелков. Это произошло раньше, чем я успел выпуститься из академии. Я… мечтал, что мы будем летать на задания вместе. – Минхо хмыкнул. – Наивно, правда? - Прости… - Не извиняйся. Ты же не знал. – Минхо пожал плечами. – Но смириться с твоим решением мне было трудно. Ведь ты был самым одаренным купидоном из всех, кого я знал. Моим кумиром. И то, как бездарно ты растрачивал свой талант, я считал преступлением. Но я был всего лишь молодым глупым купидоном, к чьему мнению ты не стал бы прислушиваться. Поэтому… я решился привлечь твое внимание. - Как? – Джинки невольно затаил дыхание. Слушать откровения Минхо было смущающее и безумно интересно одновременно. Наконец мозаика собиралась в полную картинку. - Самый действенный способ – стать известным. Но как оказалось стать лучшим стрелком недостаточно. Нужно было что-то еще. И я понял что, когда разобрался, что именно тебя разочаровало в профессии стрелка. Знаешь… сперва я был так возмущен, что едва не полетел к тебе домой, чтобы доказать тебе, как ты неправ. – Минхо тихо рассмеялся. – Ведь я знал и верил в существование истинных чувств. Я видел их каждый день вокруг себя, когда спускался к людям. Вот только… всех нас лишили права творить чудеса так, как должно. - Верно… Фальшь списков… мучила меня. Но я не находил в себе сил пойти против системы. – Грустно отозвался Джинки. - Теперь я это понимаю. – Минхо кивнул. – А я вот оказался достаточно безрассудным. Или, быть может, более мотивированным. – Он усмехнулся. – Ничто так не вдохновляет на безумства, как любовь. Так весь Олимп вскоре трубил о «срывах» лучшего стрелка. - А что, если бы тебя выгнали с работы? – Джинки обеспокоенно нахмурился. – Ты же любишь ее. Что бы ты делал тогда? - Да не-е-ет. – Минхо отмахнулся, как от пустяка. – Я слишком ценный кадр. Не зря же я пашу, как лошадь! Все для того, чтобы на мои проколы раз в несколько сезонов закрывали глаза. Выговоры, переаттестации – не важно. Главное увольнять меня не стали бы. - Ну, и глупый же ты. - Разве? Зато я мог часто видеться с тобой. Наблюдать, как ты работаешь. Именно это примирило меня с твоим решением. Ты любишь стрельбу так же сильно, как и я. Но преподавание стало для тебя вторым домом, в котором ты чувствовал себя комфортно. Гораздо комфортнее, чем там, внизу. - Да, так и есть. – Джинки взволнованно прикусил губу. Как интересно. Его теория о привлечении внимания оказалась верна. Но она не объясняла, почему Минхо изменил своему сценарию поведения. – Ну, ладно. Вот ты попадал ко мне на занятия, занимался с остальными учениками, наблюдал за мной. И так на протяжении нескольких десятилетий. Довольно долгий срок даже для купидона. Что изменилось в этот раз? Почему ты заговорил со мной? - Я устал. – Минхо вздохнул, будто груз прожитых лет всей тяжестью обрушился на его плечи. – Долгие годы неразделенной любви изматывают, Джинки. Да, ты, наконец, заметил меня, но при всем при этом мы не сблизились ни на йоту. Для тебя я был странным талантливым чудиком, не более. А я хотел другого. Хотя бы дружбы. А еще я боялся, что кто-то успеет опередить меня и займет место в твоем сердце. Ведь я видел, как ты добр и доверчив, хоть и пытался скрыть это за маской неприступности. Потому решил действовать. - Пусть так, но… Ты же прирожденный интуит, почему тогда не сказал раньше о своих чувствах? И о моих? Даже когда я не осознавал их сам. Ты же их ощущал, верно? Все это время… Как меня тянуло к тебе. Как ты стал… дорог мне. – Джинки смущенно потупился. - Я тоже иногда ошибаюсь. И… я боялся, что если надавлю на тебя, то напугаю и оттолкну. Я же знал, что ты не веришь в любовь. – Джинки тихонько фыркнул. - И поэтому ты на меня накричал, залепил стрелой и улетел в закат, бросив одного в полной неразберихе, да? - Прости… Пожалуй, это была самая безрассудная из всех моих выходок. Зато сработало, верно? - Да уж. Еще как сработало.       Джинки закусил губу, задумавшись. Минхо столько сделал за эти годы для них обоих, возможно его способы были нестандартны, но все же. Столь долгий путь в полном одиночестве, без уверенности в том, что он к чему-нибудь приведет… Минхо был достоин восхищения. И любви. И Джинки знал, как мог отплатить ему за годы ожидания и веры. Кивнув своим мыслям, он залпом допил кофе, аккуратно отставил опустевшую чашку на стол и, поражаясь своей отчаянной храбрости, под удивленным взглядом Минхо перебрался к нему на колени. По телу разлился жар и трепет. Обновленной сплетенной воедино ауре понравились его действия, она заволновалась, нетерпеливо перетекая из одного узора в другой, подталкивая проявить смелость. Джинки пододвинулся еще чуть ближе, все гуще заливаясь краской. Несмотря на то, что Минхо был поджарым, сидеть на нем оказалось достаточно удобно. Джинки накрыл их обоих своими крыльями, точно воздушным куполом, обнял ладонями лицо любимого и заглянул в его глаза. Расширившиеся зрачки таили в себе целую Вселенную. Джинки тонул в них. Столько чувств… И отныне все они принадлежали ему одному. Одного этого осознания хватило, чтобы сделать его самым счастливым существом во всем мире. Не дав себе больше ни секунды на размышления, Джинки прижался к губам Минхо в нежном поцелуе. Уже знакомое томление разлилось внизу живота, но оно больше не пугало его, а воспринималось естественно, как продолжение самой любви. Джинки невесомо пощипывал мягкие губы, послушно раскрывшиеся ему навстречу. Щекочущее наслаждение проникло, казалось, в каждую клеточку тела. Он хотел потеряться в этом мгновении навсегда.       Если сначала Минхо опешил, то быстро сориентировался и пылко ответил. Руки его забрались под рубашку и стиснули узкую талию, лишая Джинки последней возможности убежать. Он ощутил, как горячая кожа любимого покрылась мурашками. Красноречивее любых слов. Ему нравилось, что с ним делал Минхо. Ладони скользнули чуть дальше и мягко огладили поясницу, отзывчиво прогнувшуюся под ласками. Джинки возбужденно задрожал всем телом, тихо выстанывая в поцелуй. Минхо застонал в ответ, приоткрывая рот, предлагая Джинки самому попробовать вести. Джинки робко откликнулся на предложение и сплел их языки. Выходило у него не так ловко, но он был искренен в проявлении своих чувств. Потому что это происходило с Минхо.       Минхо вложил в поцелуй все то, что так долго копилось в нем. Конечно, он почувствовал Джинки как пару для себя сразу же. И чем больше узнавал о нем, тем больше крепла уверенность в нем. Любовь к нему была столь огромной и всепоглощающей, что пугала. То, что он вообще решился сделать первый шаг и начать общение, было для него сродни подвигу. Ведь он едва дышал в присутствии Джинки. И каждый раз боялся, что вот-вот воспарит, когда теплые карие глаза обращались к нему, когда Джинки улыбался ему. И только ему.       Джинки отстранился, делая крошечный вдох. Минхо не стал настаивать и просто смотрел в его лихорадочно блестевшие глаза, пытаясь успокоить сбившееся дыхание. - Спасибо, что открылся мне и что дождался меня. – Минхо попытался было ответить, но Джинки жестом остановил его, безмолвно прося дослушать. – Больше не скрывай от меня своих чувств, ладно? Я… я тоже не буду скрывать. - Никогда. Обещаю. - И не делай глупостей. Один. Ведь вместе не так страшно, верно..? - Верно. – Улыбаясь, прошептал Минхо и притянул Джинки обратно, втягивая его в очередной сладкий нежный поцелуй.       Перед ними открылась дорога в будущее длинною в жизнь. И Минхо не хотел терять ни единого мгновения.

15 февраля 2021 – 1 марта 2022