Маяк

Тридцатое августа 1982 года. Сероватые облака, не пропускающие яркие лучи солнца, тихо плывут по небу, то распадаясь по пути, то собираясь в разнообразные, знакомые силуэты, распознаваемые сторонним наблюдателем при помощи его воображения. Жаркая духота стоит над землёй, предвещая скорое начало кратковременного дождя. Пахнет пылью, известью, свойственной городу сухостью и грязью. Легкий ветерок колышет тоненькие берёзки, верхушки которых всё ещё оставались зелёными, однако низ кроны начинал понемногу приобретать золотистый оттенок, что по примете сулило тёплую осень. Опавшие багряные листья, которые дворник так старательно убирает, понемногу укрывали уличные дорожки, изредка поднимаясь от небольшого, придорожного ветерка. Столица, по прежнему расширяя свои границы и охватывая всё большие области, постоянно стремилась к новым переменам и преображениям. Продолжалась тенденция застройки многоэтажными домами нового вида с более яркой отделкой и бóльшими удобствами. Брежневские дома, пришедшие на смену знаменитым «хрущёвкам», возвышались на 9, а то и на 12 этажей вверх, что разительно отличало их от пятиэтажный предшественников. Жизнь в столице как всегда кипит. Люди спешат добраться на работу или занять очередь за продовольственными товарами. Нередко бывало, что человек сначала становился в очередь, а уже потом узнавал зачем стоят и что, в общем-то, дают. Занимали и с вечера, если товар был импортным или же очень редким, стояли всю ночь, чтобы получить заветную вещь. Однако, в столице гораздо легче было приобрести необходимый продукт, нежели в тех же городах Урала. Полдень. Прибывает поезд «Кама», Пермь—Москва. Замедляется бег голубых вагончиков с свойственным скрипучим звуком останавливающихся колёс. Грозно возвышается привокзальная, алая башня, контрастируя с серыми облаками. Вся площадь Казанского вокзала с ранних часов заполнена толпами людей, снующих в разные стороны: молодые «предприниматели», только что приехавшие из-за границы, таскают клетчатые баулы, наполненные разными китайскими побрякушками, встречающие ждут своих близких из отпусков и командировок. —Граждане-пассажиры, наш поезд прибывает в столицу нашей Родины, город-герой— Москва,— прозвучал размеренный голос проводника. Люди, не торопясь и не толкаясь, принялись выходить из поезда, прощаясь с кондукторами, которые попутно протирали дверцы и окошки вагонов. По статистике, каждый третий в Москве, является приезжим. Ехали в столицу по самым разнообразным обстоятельствам. Кто-то в связи с служебными обязанностями, кто-то в поисках хорошего заработка, были и романтики, которые хотели найти своё счастье в столице. Со всех уголков Нашей Родины к себе манил этот город. Привлекала Москва и иностранцев, которые желали поглядеть на быт советских людей и местные достопримечательности, которых было немеререное количество. Особым притоком иностранных гостей отличился восьмидесятый год, на каковой пришлись летние олимпийские игры, которые были первыми в социалистической стране. За пять подготовительных лет было реконструировано и построено порядка двадцати спортивных сооружений, предназначенных для проведения Олимпиады. Михаил стоял у перрона с сумками, ожидая свою мать, которая всё ещё была в поезде и собирала оставшиеся вещи. Он был красив по—своему. Белокурые кудри его постоянно скатывались лёгким каскадом на прелестное, сияющее здоровьем и юношеской нежностью лицо, которое временами розовело от нескладных движений молодого человека, приобретая оттенок дикой, майской розы. В чертах юноши читалось что-то античное, словно он и не человек вовсе, а выделанный из мрамора искусным мастером— Аполлон Бельведерский. Тёмные брови всегда были приподняты, отчего казалось, что лицо его постоянно выражало некоторую детскую восторженность и изумление. Светлые—светлые, цвета июньского неба, больше глаза всегда были немного прикрыты верхними веками, что придавало усталость и тревожность во взгляде. Сложен он был хорошо и одет в свободные, цветастые штаны, которые сужались ближе к лодыжкам. Поверх белой футболки была накинута лёгкая голубая куртка, колеблющаяся даже при лёгком ветерке. Наконец из вагона поезда вышла мать Миши. Надежда Николаевна—хрупкая и нежная на вид, но сильная и оптимистичная женщина. Она выглядела достаточно молодо и была низенькой, с жидкими, светлыми волосами и серыми глазами. Она всегда бралась за дело смело и с интересом. Часто бывало, что в сложных ситуациях, в которых никто не находил выхода, она проявляла свои лидерские качества и брала всю инициативу на себя. Даже, надолго оставаясь одна с Мишей, из-за частых задержек отца на работе и длительных командировок, она сумела воспитать его вежливым и добропорядочным человеком, умеющим отстаивать свою позицию и правильно выражать свои мысли и чувства. Она всегда поддерживала своего сына в любых его начинаниях и умела решить проблему спокойно, не прибегая, как это часто бывает, к крикам и запугиванию ребёнка. Надежда Николаевна была офтальмологом. Многие женщины работали в медицинской сфере. Профессия врача считалась очень престижной и уважаемой в обществе, хоть заработать много здесь было очень сложно. Переведена в Москву она была по просьбе её влиятельного друга, Станислава Родионовича, который в ней души не чаял ещё со времён школьной скамьи. Надежда долго колебалась в решении, однако, спустя несколько дней, она всё же согласилась на столь серьёзный шаг и, собрав вещи, вместе с сыном, села на поезд и уехала из Перми в Москву. *** На перроне их встретил полный, высокий мужчина с тёмными волосами. Он был одет в синий костюм, а на руке красовались золотые часы. Заметив Надежду и Мишу, мужчина широко улыбнулся и направился в их сторону, чтобы помочь с сумками. Поприветствовав друг друга, они направились к выходу. Подойдя к красной, блестящей на солнце, Волге, они сели в машину и отправились в новую квартиру. —Миша так вырос с нашей последней встречи,—начал мужчина разговор, не отвлекаясь от дороги,— в каком классе-то уже учишься, Миш? —В десятый класс иду,— тихо проговорил Миша, выглядывая из-за сидения. —Большой уже, последний год как-никак!— мягко улыбнувшись, сказал мужчина. —Да и не говорите, Станислав Родионович,— глубоко вздыхая, ответила Надежда. Она шмыгнула носом и скрестила руки на груди,— скоро и в институт уж пойдёт. —А поступать на кого? Небось, как папка, математиком будешь. —Может и математиком,— неуверенно ответил парень, облокотившись на спинку кресла и переведя взгляд на окно, за которым один за другим сменялись столичные пейзажи: мелькали высокие дома, каштановые аллеи, различные вывески универмагов, забегаловок, салонов красоты. На протяжении нескольких минут Миша отрешённо глядел в окно, положив голову на край сидения, но, неожиданно для всех, Надежда снова привлекла его внимание. -Мишка, смотри, смотри, а вот и твоя новая школа,— радостно проговорила женщина,— как хороша! Большая, белая и даже школьный огород имеется! Спасибо вам ещё раз, Станислав Родионович, что устроили Мишу в такую хорошую школу. —Будет вам, Надежда Николаевна, сущий пустяк,— всё также добродушно улыбаясь, отвечал Станислав. Миша перевёл взгляд на противоположную сторону и увидел здание, выстроенное из белого кирпича, немного посеревшего от времени. Нельзя сказать, что она ему не понравилась, но вызвала некоторое странное чувство, предвещающее что-то недоброжелательное. Непонятно отчего и самому мальчику, по телу его пробежался лёгкий холодок, после чего он, фыркнув носом, перевёл взгляд на другую сторону. Спустя некоторое время они прибыли на место назначения. Это был небольшой переулок, на котором располагалась больница имени Гельмгольца, куда и приняли на работу Надежду Николаевну. Они зашли в подъезд восьмиэтажного дома и поднялись на третий этаж. Станислав, достав ключ из кармана своего пиджака, ловко отворил дверь, после чего передал ключи Надежде. —Спасибо вам большое, понимаете, мне так стыдно за мою таковую наглость... —Да бросьте, в самом деле, для такой женщины, как вы ничего не жалко, правда. —Не заставляйте меня краснеть, прошу,— искренне улыбнулась она, немного выпячив нижнюю губу,— может, у вас найдётся время и вы заглянете к нам на чай? —Конечно, с радостью приму приглашение, что думаете насчёт первого числа? Отметим все вместе начало учебного года, так сказать. —Ах да, да. Это будет как раз выходной день,— заметила женщина и, ненадолго задумавшись, добавила,— У вас же дочь есть, Анна, так? —Всё верно. —Приходите вдвоём,— пролепетала Надежда,— они же с Мишкой ровесники получается, авось сдружатся. —Конечно, с радостью —Прелестно, вот и договорились. —А сейчас я вынужден откланяется. Долг зовёт, сами знаете, дела не ждут. —Да, да прошу прощения, до свидания. —Милая, перестаньте извинятся ни за что,— проговорил он с улыбкой,— до скорой встречи, желаю вам хорошо обустроиться на новом месте! —Благодарю!— сказала Надежда, вслед уходящему Станиславу, и закрыла дверь. Миша же всё это время осматривал новую квартиру. Зал был исполнен в пастельных тонах. Стены обклеены светло-персиковыми обоями, на которых виднелся еле заметный рисунок вьющихся растений. В центре стоял небольшой бежевый диван, возле которого располагалось такого же цвета кресло. На полу был выстлан такой же светло-оранжевый ковёр. По правую сторону комнаты располагался книжный шкаф, на котором лежали три книжки, видимо, забытые прошлыми хозяевами. В квартире было две небольшие спальни, вмещающие в себя по одной односпальной кровати, письменному столу и шкафу. Кухня тоже была невелика, но на ней спокойно могла бы поместиться за ужином большая семья. Зато окна были огромными, и свет, исходящий от них, озарял всю квартиру. Осмотревшись, юноша принялся помогать своей маме разбирать сумки с вещами. «Новая форма. Для чего, спрашивается, мама её купила,— недоуменно глядев на новую одёжку, думал Миша,— ведь есть же старая, которая не так уж и плоха. Да и ладно с ней, купила так купила, что тут жаловаться. Копейки же...» —Миш, Миша,— позвала Надежда сына,— я сейчас до магазина схожу, куплю что-нибудь на завтра и к гостям на воскресенье, хорошо? —Да, да,— откликнулся он из комнаты, после чего направился к коридору, чтобы проводить мать. —Дверь никому не открывать, гулять пока не ходи, вот адаптируемся немного и сможешь гулять сколько душе угодно, а сейчас лучше отдохни после дороги,— обуваясь тараторила Надежда,— за дорогу и глаз не сомкнул же. —Всё хорошо, спал я, спал,— отвечал Миша, придерживая за руку Надежду, которая старалась надеть туфлю. Дверь захлопнулась. Миша вздохнул и отправился продолжать разбирать вещи. Управившись с сумками, он присел на кровать и задумался, после чего, снова открыл шкаф и достал книгу. Это был второй том «Введения в высшую алгебру». С виду—зелёная, ничем не примечательная книжка, которая, однако, занимала в душе у юного читателя не последнее место. Миша аккуратно открыл учебник на нужной странице и принялся записывать новый материал, попутно решая задачки. Математика для него была чем-то вроде увлечения, занятия в свободное от учёбы время. Любовь к математике привил ему отец, решая вместе с ним различные интересные задачки на логику. Отец его, Василий Будёнов, был кандидатом физико-математических наук и преподавал в университете, однако, не пережив настигнувший его сердечный приступ, умер в возрасте 42 лет. В то время у Василия Степановича было очень много работы. Он хватался за любую подработку, чтобы обеспечивать семью, параллельно работая над своей авторской теорией чисел, которую ему так и не удалось окончить. Математика всецело поглотила внимание юноши, но спустя некоторое время цифры и буквы в учебнике начали расплываться, глаза слипаться, а после он и вовсе уснул за письменным столом, так и не дорешав записанный в тетрадь пример. Безмятежный сон окутывал его всё больше и больше так, что даже уходящее за горизонт солнце, лучи которого озаряли его светлую кожу, не приносили дискомфорта. Проснулся Миша лишь ближе к восьми вечера, когда вернулась домой Надежда. —Я вернулась,— закрыв дверь, заявила женщина. Миша вскочил от неожиданности, отчего заболела голова, став будто тяжёлой, с давящим грузом на макушке, как это бывает после сна за столом. Схмурившись от неприятной боли, он встал со стула и направился на кухню. —Тут есть всё,—радостно проговорила женщина, сев за кухонный стол, оперевшись подбородком на обе руки,— представляешь, я даже видела на витрине одного магазина настоящие французские духи! Правда шибко дорогая эта ерунда, но, наверняка, очень и очень приятная. Миша же в ответ только улыбнулся и продолжил слушать рассказ мамы. Впрочем, он всегда был неразговорчив, предпочитая этому быть хорошим слушателем. —Нужно будет ещё познакомиться и с новыми соседями. Станислав сказал, что они очень хорошие люди и всегда рады новым знакомствам,— продолжала свой рассказ женщина, попутно разгружая пакет с продуктами. Ближе к десяти вечера все легли спать. Миша снова не мог уснуть. Ему было не совсем понятно почему это происходит, но в одной книге он читал про бессонницу, на которую и перекинул данную проблему. Иногда ему помогал счёт, но в большинстве случаев он засыпал ближе к середине ночи или вовсе не спал. Встал он рано. На столе стояла тарелка с геркулесовой кашей и лежала записка: «Ушла на работу, каша на столе, окрошка на обед, стоит в холодильнике, не забудь , что послезавтра будет линейка и нужно погладить костюм и собрать портфель заранее. Буду вечером, люблю.» Позавтракав, парень решил немного прогуляться и осмотреть местность. На выходе из квартиры ему встретилась девушка, лет шестнадцати. Её трудно было назвать красавицей, но какими-то неведомыми чарами манили к себе её странные, но приятные глазу черты лица: пухлые, румяные щёки, покрытые множеством рыжих веснушек, вздёрнутый нос, блестящий и розовый, будто натёртый жёстким полотенцем после душа, и широко раскрытые светло-карие глаза с редкими светлыми ресницами. Отчасти, она напоминала барышень с полотен Бориса Кустодиева: румяных, улыбчивых и с густыми волосами девушек .Сама по себе девочка была немного полной, но это ничуть не омрачало её образа. От неожиданной встречи, лицо Миши порозовело, а сердце сильно застучало. —Привет,— жизнерадостно проговорила она,— вы, получается, наши новые соседи? —Да,— обернувшись, произнёс парень,— меня зовут Миша, а тебя? —Я Арина, но обычно меня зовут просто Риной,— смущённо ответила девушка,— откуда будете? —Из Перми,— проговорил парень, вертя в руке краешек своей ветровки. —Ты из N школы? Или в какую другую попал? —Да!— оживился парень,— из этой! В 10 «Б» класс иду. —Тогда мы одноклассники, получается,— сложив руки за спиной, пролепетала девушка. —Получается, что так... —Арина,— из-за приоткрытой двери послышался голос старой женщины,— Арина, где ты там пропала? —Ну мне пора,— виновато произнесла Рина и растворилась за скрепляющей дверью. —До свидания,— неловко ответил он, на минуту подняв руку, попутно разогнув кисть для прощального жеста, после чего резко собрав её в слабый кулак, расплылся в глуповатой улыбке. Он облегченно выдохнул, но сердце продолжало стучать также сильно. Что-то было в этой девушке такое, чего он не мог объяснить, однако это что-то цепляло за самое нутро души. Погода в этот день была довольно пасмурной. Небо было затянуто грузными бледно-серыми облаками. Верхушки деревьев колыхались от слабого, тёплого ветерка. На дорогах появились небольшие лужицы. Видимо, ночью был дождь. Миша шагал по людным улицам Москвы, изредка засматриваясь на витрины магазинов. К его великому сожалению, столица не произвела на него ожидаемого фурора. Куда ни глянешь везде сыро, серо, люди торопятся на работу, с работы, спешат, чтобы не опоздать на троллейбус или автобус. И везде много, много людей, толпы, кучи... Совсем непривычно. Он шёл неторопливо, смотря на дорогу и шагающие по ней свои ноги, то обходя, то специально наступая на лужицы, встречающиеся по пути. В голове вертелся образ той девушки, вчерашний пример и что-то ещё, о чём он всеми силами пытался вспомнить. Незаметно для себя, погруженный в мысли, он врезался в какого-то человека. Следом последовало замечание: —Аккуратнее,— недовольно произнёс юноша. Черты лица его были правильны, а тёмно-зеленые, живые, постоянно щурящиеся глаза, ненароком усмехающиеся над собеседником, блестели. Длинная, каштановая чёлка, зачёсанная назад, характерная представителям интеллигенции эпохи контрастов, вопреки воле её хозяина постоянно спадала тоненькими прядями на покатый лоб. Взгляд его был несколько высокомерен, что портило его довольно приятное лицо. Одет он был по моде—облачён костюм пастельно-синего цвета и модные мокасины а-ля солист «Miami Vice». Миша нахмурился от такого тона и через силу выдавил из себя пресловутое «извините». Брюнет окинул его быстрым, оценивающим взглядом, после чего также нахмурившись, отправился вдоль улицы, сунув одну руку в карман брюк. «Москва,»— глубоко вздохнув, подумал Миша. «Деревня,»— посмотрев краем глаза назад, подумал темноволосый. Побродив пару часов по окрестностям города, Миша решил вернуться домой. Пообедав и помыв скопившуюся посуду, он сел за математику. Спустя некоторое время, он поймал себя на мысли, что он уже несколько минут не может решить простейший пример, а голову не покидают воспоминания о той новой, миловидной знакомой и том неприятном типе. Он отпрянул от учебника и встал со стула, решившись погладить костюм. С долей гордости, он разложил новенькую, синюю форму на гладильной доске и принялся гладить её. Нахлынули воспоминания из прошлой школы. Интересные уроки, весёлые перемены и добродушные друзья всплывали картинками в его голове. Он уже представил, как придёт в школу, на столе всё также будет лежать стопка новеньких учебников... На этом моменте стало немного грустно. Как бы ему ни нравилась математика, другие предметы давались не без труда, в особенности литература— понять её порой было просто невозможно. Повесив костюм на ручку шкафа, он немного отошёл, посмотрел на него издалека, слегка наклонив голову вбок. Пожав плечами, он состроил оценивающую, пресловуто-умную мину, снова представив себя в этом костюме. Спустя время, он снова погрузился в мир точных наук, как всегда не заметив наступления вечера...