Say my name

      Он запрыгивает в красный кабриолет прямо так, перепрыгивая через закрытые двери, ныряя на белое кожаное водительское сидение; из колонок слышится Californian Soil от London Grammar, в голове чистота и ясность сознания, сердце звучит… на удивление легко.              Оно говорит, что он все делает правильно.       Всю жизнь он прятался за родителями, скрывался за их мнением и влиянием, боялся высунуть нос в реальную жизнь, которая, как оказалось, и правда жжется; но он… он заставил высунуться из своей норы и обжечься, он заставил прожить если не всю жизнь, но хотя бы часть ее ярко и по-настоящему.       Человек, имени которого, как оказалось, он никогда не знал.       Джинси чуть настраивает зеркала заднего вида, видит стоящих на крыльце родителей, которые ни черта не понимают, только рассеяно бегают глазами: наверное, до них еще не дошло, что их обман оказался раскрытым, а сын не тот человек, которого они всегда хотели видеть рядом с собой. Нет, он другой.       Нет, отнюдь, он — не воспитанный денди, бегущий за ними на коротком поводке; да, возможно, так было раньше, но… но не сейчас.       Улыбка блестит на загорелом лице парня, он облизывает губки, видя, как к нему приближается фигура в черном костюме: вот теперь сердечко на секунду оступается… на самую секунду. И начинает шагать дальше — без лишних сомнений, только вперед.       Молодой человек шагает медленно, выпрямляясь в идеальной осанке, оставляя одну руку в кармане брюк — тот, которого он знал раньше Каем, теперь не пытается скрыться или бежать, он горделиво оборачивается на чету Чжон, ухмыляясь им.       Да, в этой истории он определенно не проигравший.       Но и не победитель тоже.       Высокий парень останавливается у машины, чуть облокачиваясь о нее, дарит Джинси Чжону неотразимую улыбку, выдыхая.       Он тоже знает, что это конец этой истории.       — Значит… все? — парень улыбается, чуть наклоняясь.       — Значит, все, — Джинси ставит локоть на дверцу машины, приподнимая подбородок, — надеюсь, родители это переживут… — усмехается, — они все еще не понимают, что я настроен… серьезно.       — Если честно, я… я тоже, — парень ставит второй локоть на дверцу машины, оказывается совсем рядом с лицом белокурого, — я… совсем не узнаю тебя.       — Это — плохо?       — Только тебе решать, плохо это или хорошо, — чуть наклоняется вперед, — мое мнение — ничто… я не имею права уже ни на что… после всего… что я сделал.       — Мне всегда будет важно мнение того, кто… — Джинси прикусывает нижнюю губу, смотрит в глаза, — того, кто показал мне, каково это — любить, — чуть приподнимается, — и… и быть любимым.       Джинси едва приподнимается с сидения, чтобы приблизиться к парню, к его губам, чтобы… чтобы схватить его поцелуем, чтобы накормить его своими чувствами, чтобы передать ему все то, что он сейчас ощущает: свободу, уверенность, свет…       Парень отвечает с нежностью и удивительно неприсущей ему робостью: теперь он совершенно в другом положении… он мягко кладет ладонь на щеку Джинси, проходясь по мягкой коже пальцами, а потом вдруг… улыбаясь в губы.       Понимая, что Джинси теперь… стал тем, кем всегда хотел быть.       Парень разрывает поцелуй… прощальный, последний поцелуй, но не разрывает взгляд:       — Джинси… уезжай и не оборачивайся, — улыбается, — все у тебя теперь… будет хорошо, — разгибается, делая шаг назад, — может… еще свидимся?       Чжон-младший улыбается на этот раз с толикой грусти: на губах тень робкой улыбки, на которой едва мешается неуверенность, которая, однако, быстро пресекается ясным взглядом.       — Конечно, свидимся, — кладет руки на руль, — я в этом уверен…       — Ты… ты… Джинси, — нервно выдыхает, — ты… ты даже не хочешь узнать мое имя…? Не хочешь… — сглатывает, — назвать меня… по моему имени?       Молодой человек зажимает сцепление, включает первую передачу, добавляет газ, заставляя машину волноваться, а мотор рычать громче:       — Вот в следующий раз ты мне его и скажешь, — ухмыляется, добавляя газа, — в следующий раз… я и назову тебя по имени.

Конец.

***

      — Блять, чувствуешь? — Сокджин принюхивается, — ебать, блять, если я сожгу сейчас курочку!!!!! — парень вскакивает с дивана, отбрасывая с себя ноги Мина, которые раньше спокойно покоились на нем, заставляя Юнги неудобно сменить позу и почти скатиться к полу.       Юнги смеется, наблюдая за айдолом, который почти как олимпиец бежит на кухню, страшно ругаясь по пути…       — Джин, бля! — смеется в ответ, доставая телефон из кармана, — ты же прирожденный повар, у тебя не может что-то сгореть!       Он быстро пролистывает уведомления на сайте, где выкладывается — там новые отзывы и оценки упали, жаль только что… Мин сглатывает: ни одной весточки от пользователя, который всегда подписывался, как -J.       Он бы хотел сказать, что ему похуй, но ему вообще абсолютно не похуй, вот ни на грамм не похуй, ни на толику имеющегося в его душе запаса похуя!       Ведь эта работа… важна для них обоих. Ведь эта работа…       Сглатывает: значит, это в очередной раз доказывает правильность принятого решения. Значит, лучше постараться его забыть как можно скорее…       — Эй, пойди переоденься, — кричит с кухни Джин, — не будешь же ты встречать гостей в домашних шортах?       — А че, твои важные шишки не оценят их? Они довольно миленькие… — улыбается, разглядывая их, — с котиками!       — Ну, хуй знает, — Сокджин возвращается в гостинную, облизывая жирную деревянную ложку, которой только что тыкал курицу в духовке, — вряд ли ты захочешь, чтобы господин Чон увидел тебя в таком виде…       Юнги вскакивает стрункой на диване, вдруг садится на колени, а лицо его сразу же выкручивается, как одежда в барабане стиральной машинки.       — ТЫ ПРИГЛАСИЛ ЕГО?       — Да, а че? — не понимает Ким, пожимая плечом, — сколько уж времени прошло? Неужели у тебя там внутри еще не зажило…? Я не про твой зад, а про душу…       — ТЫ, БЛЯТЬ?! — он почти воет, — прошло только две недели?! Ты думаешь, я могу забыть его за ДВЕ НЕДЕЛИ?! Ебнулся?!       — Все, тише, тише, — кривит лицо, — давай не ори и иди переодевайся — все придут с минуты на минуту, — возвращается на кухню.       — Бля, да иди ты нахуй! — психует, поднимаясь с дивана, — я не выйду из комнаты, я бля… закажи мне такси, а то из этой срани только за миллион вон можно уехать…       — Ага, то есть теперь тебе мой пентхаус на берегу моря кажется сранью?..       — Ты понял…! — вздыхает, — я… я… я не готов его сейчас видеть, понимаешь? Блять… я… неужели ты не понимаешь?       Сокджин застывает, вздыхая. Конечно… конечно, он его понимает:       — Я ему сказал, что ты тут будешь, — тихо говорит он, — может… и сам не приедет, — чуть оборачивается, видя побледневшее лицо Мина, — но не нужно уезжать, просто… побудь в моей комнате? Если он приедет, я не скажу ему, что ты тут, — возвращается к плите, — почиллишь на крыше, погода — шик! А вид там какой…? Ахуенный!

***

      Чон приезжает — его Юнги видит почти случайно из-за занавески в комнате Ким Сокджина; не то, чтобы он его высматривал… ладно, да, он высматривал его, и каждая приезжающая к дому машина заставляла сердце выплясывать чечетку, но, блять…       …Когда к дому подъехал ебучий красный кабриолет!       Ебучий, блять, Джей, так сделать мог только он!!! (это примечание не только Мин Юнги, но и автора, который не собирался добавлять эту деталь, а Джей взял и приехал на ебучем, блять, красном кабриолете!)       Но, блять, когда он увидел ебучий красный кабриолет, сердце чечетку выплясывать перестало — оно откинулось на тротуар и решило там и помереть: пусть Юнги теперь справляется сам.       Все такой же безупречный, идеальный, совершенный, потрясающий, все еще…       …Любимый, блять.             Когда ж это пройдет?       Он юркает за занавеску, чувствует, как сильно ему хочется спрятаться не то, что в этой комнате, но в шкафу Сокджина, чтобы его никогда-никогда не нашли, но с другой стороны… да хоть сейчас выбежит в домашних шортах с котиками, чтобы просто посмотреть в глаза Джею.       Ведь, говорят, в глазах видно все: что, если он посмотрит в них и вот прям совсем окончательно убедится в том, что там… ничего нет? И… отпустит быстрее?       Мельком глядит на себя в зеркало: выглядит глупо, как и всегда — короткие розовые шортики из легкой ткани с нарисованными на них котиками , вытянутая футболка с принтом порезанного огурчика…       — А что бы сделал Джинси, м? — шикает сам себе, — он-то, блять, решительнее тебя, походу! У, лепешка! Чего смотришь? — тычется взглядом сам в себя, — но ты же, бля… сам его бросил…? Ой, да никого я не бросал! — возражает, — чтобы бросать, нужно было иметь… и, да, имел меня Чон... и делал это охуенно… ой, короче, — подходит к зеркалу, — хватит сиськи мять! Ну! Автор! Соответствуй своим персонажам!

***

      Поджилки трясутся, точно у мальчика в началке, который тащит валентинку самой крутой девчонке класса — и не просто у мальчика, а как у немножко полненького, неуклюжего мальчика-заучки с огромными очками и металлическими брекетами…       Ах, да, такое даже и представлять не нужно — с тех пор Чон слегка… изменился.       Но вот волнение внутри ничуть: там, под броней бесчувственности, все еще сидит маленький Чон, помнящий каждое мгновение перед и после самого страшного отказа в своей жизни: над ним тогда еще до лета все смеялись… не то, чтобы это нанесло психологическую травму, просто привнесло в жизнь новый эмоциональный экспириенс… Так вот. Чувства те же, как и тогда…       Неуверенно, вяло, слабо, жгуче, потому что он знает, что Юнги здесь.       Мин Юнги здесь.       — Мин Юнги, кстати, не здесь, — окликает его Сокджин, подходя, — мистер Джей, — неловко хихикает, протягивая руку, — рад, что Вы здесь… хе-хе… — прочищает горло, — а он… хе… уехал, вот прямо… перед приездом.       — Неужели неотложные дела появились? — сереет, сглатывая.       — На…верное… — застывает, вытягиваясь стрункой, — хотите курицу попробовать… мою? Я сам…       Джей не особо слышит, что говорит Сокджин: чувствует, как жжется сердце под пиджаком — да и не только сердце… еще и небольшой сверток во внутреннем нагрудном кармане тоже жжется.       Он его для Мин Юнги подготовил…

У меня щас на фоне играет

Yeah Yeah Yeahs — Heads Will Roll

будет прикольно если тоже включите

      …Но он не успевает, как следует расстроиться или огорчиться, не успевает даже взять бокал с выпивкой в руку, как режиссер этого фильма вдруг ставит воспроизведение событий в режим слоу-мо: частота кадров сокращается, пришедшие гости вдруг замирают, двигаются, как в замедленной съемке, слишком медленно расходятся по сторонам, почти застывают, обмениваясь любезностями — только музыка из колонок воспроизводится в обычном режиме…       Они все, как по приказу невидимого кукловода, орудующего не ниточками, но буквами, расходятся по сторонам, расчищая идущему путь; оператор меняет ракурс, направляет камеру на него…              …На него: растрепанного, но решительного, одетого в дурацкие розовые шорты с котиками и в футболку с картинкой нарезанного огурца на ней… Его лицо взято крупным планом, кадр углубляется в глазницы, внутри которых стойкое желание покончить со всем этим: о, да, он настроен решительно.       Ну, конечно, Мин Юнги… Мин Юнги, который всегда будет оставаться Мин Юнги, который всегда будет таким, каким Чон его и…по…полю…б…       Гости не замечают странную персону, а Чон теперь не видит никого, кроме него; Юнги останавливается прямо перед Джеем на расстоянии вытянутой руки, и тот видит, что парень дрожит…       …Дрожит и смотрит в глаза. Выискивает там пустоту, ищет там доказательство равнодушия, разыскивает усмешку, быть может, что-то еще…? А-ля «Ну, что, Мин Юнги, неужели ты правда думал, что я к тебе привязался, что я буду без тебя страдать?».       Мир снова возвращается в рамки прежней скорости, замедляются теперь они вдвоем, переходят в свое особое измерение, где развитие действий и чувств переходит на низкую скорость.       Режисер направляет камеру, снимая их в профиль — смотрят друг на друга они безмолвно, долго, до тех пор пока Юнги… не понимает вдруг, что не находит в глазах напротив…       …Равнодушия.       — Юнги… — с выдохом Джей порывается приблизиться к парню, но тот отступает назад.       — Думаешь, Джин зря чуть раньше упомянул, что тут есть выход на крышу с охуенным видом? — он пытается сделать голос твердым, держится и правда молодцом, почти кремень!       …Так ему кажется: голос-то на самом деле почти скрипит от того, что ему хочется расплакаться, ну потому что… Джей…? Такой…?       — Если и заканчивать все это… — шмыгает носом, — то там…

***

      В целом Сокджин не врал: вид здесь и правда охуенный — широкая полоса пляжа, упирающаяся в шипящее море, закатное небо над головой, музыка доносится с нижних этажей… и щекотно внутри от волнения, ну потому что… потому что…       Джей мнется с ноги на ногу, глядя на удаляющийся к ограде силуэт, подбирает слова, даже не знает, с чего начать… впервые.       Потому что… ему не безразлично, чем это закончится.       Потому что Юнги ему не безразличен.       Премия проебщик года может официально достаться ему, потому что проебал он, как оказалось, самое ценное, что когда-либо у него было.       Он выдыхает… ну…       — Юнги, — он подходит ближе, чувствуя, как горло ссыхается изнутри, — я… я рад тебя видеть, — подходит ближе, — правда…       Они оба опираются о стеклянный заборчик на крыше, глядят на синее море перед собой, потому что смотреть друг на друга… неловко.       — И поздравляю тебя с тем, что ты закончил «Say my name»… финал потрясающий, — улыбается, — такой, какой и должен был быть.       Джей не говорит того, что понял, прочитал меж строк. Не говорит, что увидел в финале... их самих.       Прочитал то, что Юнги рад от него избавиться и рад теперь шагать самостоятельно… Ведь то облегчение, которое почувствовал Джинси после расставания с Каем, наверняка, испытал и сам Юнги. Наверняка...       — Хотел тебе лично сказать…       — Что ж раньше не сказал? — пожимает плечом, — ты же знаешь, фидбек авторам нужен мгновенный, молниеносный, иначе нам кажется, что мы никому не нужны... потом мы уходим в лес, выкапываем себе умирательную яму и умираем в ней… Долго и мучительно.       Джей усмехается: он так скучал по Юнги… до трещин в душе, в сердце…       — Не хотел отвлекать… напоминать о себе лишний раз, ведь... ты и Сокджин… у вас, кажется, все прекрасно, — вздергивает бровками, — я рад за вас, правда.       — Что? — щурится, переводя взгляд, — ты… думаешь… мы вместе…? Встречаемся? — усмехается.       — Нет? — загорается теплой надеждой.       — Нет, — качает головой, — мы типа…? Друзей-соулмейтов, как оказалось, — снова смотрит на море, — оказалось, что он тоже, как и я, влюблен невзаимно… Выяснили это между тем, как он чуть не выебал меня, и между тем, как мы всю ночь плакались друг другу в плечо и ели картошку фри из мака.       Тоже…       Влюблен…       Джея перекашивает, перемешивает, кружит, будоражит, когда он снова слышит эти слова, когда он слышит подтверждение тому, что это правда было, правда звучало, это правда сказали ему… и не так, как это обычно говорили…              А по-настоящему.       — Слушай, это ведь нормально, это моя проблема? — Юнги выдыхает, — эти чувства… я с этим справлюсь, мы же… да, я сам хорош, пытаюсь обвинять тебя в чем-то, когда как мы никогда не обсуждали, что будет что-то еще, помимо секса. Просто так получилось, знаешь? — буркает с обидой, — я не смог сопротивляться, я не смог не… не влюбиться, не смог держать это в себе, так что… Ты, блять, видел себя вообще? — щурится, — конечно, я влюбился... я рад, что сказал тебе это тогда, рад, что признался, потому что все это перестало давить, но… — опускает голову вниз, — больно теперь по-другому. И ты не обязан чувствовать вину из-за того, что я… испытываю.       — Юнги… — Чон задыхается, кусает нижнюю губу, — Боже… мне сейчас так тяжело…       — Ты… ты не обязан оправдываться или пытаться сделать лучше, твоей вины нет, — продолжает вторить себе, — все честно, все так, как ты и хотел… это мой проеб. Вот я и ушел... блять.       — Нет, я хотел не так, — прерывает, — изначально, да… Охуенный парень из интернета, который пишет горячую нцу, который оказывается еще и девственником? Я на мгновение захотел почувствовать себя героем твоей работы и забыл, блять, что ты — не бездушный автор за монитором, что ты — не буквы, что ты… чувствуешь. И то, что ты чувствуешь ко мне… естественно…? — чуть прерывает себя, — в том смысле, что… что все, что у нас было, это так… так влюбляет уже в сам процесс, влюбляет... в происходящее, так, если бы мы и правда были красивой историей; это влюбляет друг в друга, как влюбляет в персонажей истории…       — Я понимаю, — соглашается, — влюбиться в… прописанные образы и себя в этом амплуа. Чертовски, блять, понимаю, - ругается.       — Да, — кивает головой, — и я… я… — Джей волнуется, понимая, что сейчас черед делать то, чего он… еще никогда не делал, — я… Юнги, я никогда не любил, — начинает он с выдохом, — я слышал признания, но не чувствовал ничего в ответ; я никогда не испытывал это странное чувство и отгонял его, мне… сложно… я не умею любить, понимаешь? Любовь — это не про меня, это что-то, что находится на другой планете, то, что несовместимо со мной.       Юнги выдыхает, жмет губы от горечи чувств.       — Но… — продолжает, — так я думал. С тобой… мне не хочется отгонять это чувство… да не то, что не хочется — я не могу этого сделать, потому что… в какой-то момент, — губы немеют, — в какой-то момент я осознал, что не такой уж я и бесчувственный, осознал, что я хочу… хочу полюбить кого-то. Даже не кого-то, а тебя… конкретно тебя, — Джей смотрит на Юнги, выпрямляясь, — не твое положение в нашей истории, не твое амплуа, не твой образ, а тебя настоящего. И… по.л…полю…полюбилтебя, — сжимает в одно слово, быстро проскакивая его, — все, что есть в тебе и… и проебался, — нервно смеется, — сделал вид, что не услышал, сморозил эту хуйню несусветную, не попытался тебя остановить, вернуть! Я — долбаеб..! А потом поползли слухи про Сокджина и тебя, так что... — выдыхает, притягивая руку к пиджаку, доставая сверток, — а потом вышел финал «Say my name», и я все понял… понял, что, — сглатывает, — что счастливый финал — это не всегда счастливый финал романтической линии.       Юнги пока ничего не может сказать в ответ: молча принимает прямоугольный сверток, разрывает упаковочную бумагу…       …и сам рвется этой бумагой, сам скрипит, сам распадается на части…       Это печатная версия его фанфика «Say my name»…       С красивой желто-розовой обложкой, прямо, как он и представлял, с продуманным оформлением… а когда он видит свое имя на обложке, то совсем… совсем теряет дар речи.       И то, что он услышал от Чона, и это… делает его слишком слабым.       — И, наверное, так, действительно, будет лучше для тебя, — делает шаг назад, — связываться с таким долбаебом, как я… с черствым придурком, не способным выражать нежность, ласку… свою любовь словами… Показать себя настоящего, раскрыть все то, что у меня под личиной властного бизнесмена… Но… позволь мне… — Джей аккуратно кладет руки на плечики Юнги, что все еще рассматривает книгу в руках, — позволь… — приближается к уху, — на прощание…       Мин Юнги замирает осенним листиком, приподнятым ветром и прибитым к бордюру — не шевельнуться… Он покрывается мурашками, когда мужчина приближается к его уху, облизывает губы:       — …Хосок, — почти шепчет он, — мое имя… Чон Хосок.       Чон вдруг отдаляется, делая еще пару шагов назад, видя, что Юнги… не делает ничего, чтобы остановить его. Значит… значит он все правильно понял: счастливый финал — не всегда счастливый финал романтической линии, но вот линия роста и становления героя… с этим Юнги прекрасно справляется.       — Куда ты, нахуй, пошел, блять! — Юнги срывается с места, догоняя, молниеносно кидаясь ему на шею, — ты думаешь, я тебя просто так отпущу теперь, ебнулся?!       — Я…я… — теряется, — ты… мы…?       — Это же отношения — это сложная штука! — Юнги вздергивает бровками, глядит в глаза Хосока и видит в них все: непонимание, благодарность, проскальзывающую надежду…       … И неужели… неужели это правда…? То самое чувство внутри него? Неужели он тоже любит…?       — Не будешь же ты сразу выбрасывать сломанную вещь, если она немного сломалась и ее можно починить? — Юнги почти хнычет, обвивает шею мужчины руками.       — Ну… вообще, буду… Я же богатый до пизды... Нахуй мне обломок?       — Блять, мог бы подыграть… А если вещь ценная для тебя?— он вздыхает, — Хосок… вспомни меня, когда мы только встретились? — поглаживает по шее, — я не мог смотреть на тебя, я не мог трогать тебя, я был таким скованным, но ты научил меня… научил меня не бояться нового, — чуть приближается, — теперь… моя очередь… — чуть краснеет, смущаясь, — научить тебя… лю…лю-бви? Этому ведь тоже… нужно учиться… постепенно…?       Чон Хосок не может поверить в то, что это действительно происходит: это все даже в рамки фанфика не уложить...             Не может осознать, что Юнги принимает его обратно после того, как он оступился… не только принимает, но продолжает дарить ему свой свет и свое тепло, продолжает быть самым удивительным человеком на свете — продолжает быть самим собой.       Джей выдыхает, улыбаясь, внимательно вглядываясь в его лицо, рассматривая все самые мелкие детали: едва видные веснушки, еле заметные родинки, изогнутые реснички, огонек в глазках… и понимает, что не ошибается в своих чувствах, он действительно его… лю…б…       — Правда? — он удивляется так по-детски, так наивно, что его маска серьезного мужчины спадает еще больше, и Юнги… начинает видеть уже не только образ господина Чона — он видит… Чон Хосока.       — Ну, конечно, — жмется еще ближе, — можем начать с малого, — тычется носиком в его носик, — но это очень важно! Знаешь, как зачастую заканчиваются работы со счастливым концом? — поправляется, — ...со счастливым концом... романтической линии тоже?       — Поцелуем? — ему уже не терпится ухватиться за губки Юнги.       — Да, но поцелуи у нас уже пройденные этапы… — зарывается пальчиками в волосы, — я хочу… кое-что услышать…       — Господи... — понимает, бледнея, — и это — малое…? Сказать это вслух? Прямо так? Без прелюдий, без предварительных ласок? Вот так, насухую? Даже смазки нет с собой...       — Невыносимы! — колется словами, рыкая, — Можешь повторять за мной… — улыбается, — я…       — Я…       — Люб…— Юнги продолжает улыбаться.       — Люб…       — Лю.       — Тебя.       — Тебя!       — А теперь все вместе, это легко! — глядит в глазки, — я люблю тебя!       — Да, блять! — ругается, закатывая глаза, — у меня губы немеют, когда я собираюсь это произнести, Боже!       — Господа будешь в другом месте упоминать! Кто ж, блять, тебе эту психотравму нанес, кто блок поставил? — задумывается, — мда, хуйня из-под коня, но мы что-нибудь придумаем, — вздыхает, размышляя, — не сейчас, так потом… конечно, мне хочется это услышать, но я пока верю авансом в твои светлые и огромные чувства ко мне, — смеется, — с другой стороны, эта травма делает тебя глубоким персонажем, не однобоким, я бы сказал… со своим внутренним миром. Внутренний конфликт персонажа — всегда супер класс, заставляет читателя втянуться… — болтает, совсем не замечая, как… как Хосок на него смотрит.       Влюбленно, бережно, смотрит как на самое ценное, что есть в жизни.       Кажется, так оно… так оно и есть.       — Заставляет сопереживать... — продолжает, тараторя.       — Юнги…       — Я, кстати, говорил? Я уже почти новую работу придумал! Думаю над названием, типа почему-то хочется связать со словом Hunter — звучит охуенно!       — Юнги! — смеется, — ...я... люблю тебя.       Юнги вдруг прерывается, начинается светиться и от улыбки и от чувств, и от… от всего вообще.       — Если читатели сейчас не начали визжать от умиления… — ухмыляется, притягиваясь к губам Хосока, — то я не знаю…       — Замолчи уже, а? Все уже поняли, что ты ломаешь четвертую стену…       Режиссер берет их крупным планом: они какое-то время выдерживают экспозицию, глядя друг другу в глаза, улыбаются сладко, кисельно, а затем, наконец, притягиваясь для поцелуя.       ...Конечно, для поцелуя.       Нежный, что сам закат… долгожданный… такой, в котором мешаются все пережитые чувства, в котором мешаются они вдвоем — без излишней страсти, но с перенасыщением всей той скупой нежности, что есть в Чоне и от которой изнемогает Мин; они будто нашли общий знаменатель где-то меж губ... Чон целует мягко, волнительно... улыбается в губы совсем как ребенок, светится от эмоций цвета самого алого солнца на закате; губы Юнги все равно, что сочный персик, и поцелуй этот на ощупь как самое мягкое покрывало, самые пушистые облака... Мягко, тепло... Так вот, получается, что значит.... целовать с любовью?       Юнги прижимается, зарываясь в объятия мужчины, дарит маленькие поцелуи-звездочки и любит... любит, любит.       Целует так, как нужно целовать друг друга в финале...       — Юнги…? — мужчина почти не отрывается от поцелуя, говорит в губы: Мин съедает его звуки с удовольствием с… любовью, — назови… назови меня по имени?

КОНЕЦ.